готовка сближает

      Правила нужны, чтобы их нарушать, считает Чонгук, и у него это уже почти жизненное кредо. Поэтому он кладет в миску перед собой на одну ложку сахара больше, чем велено по рецепту, быстро замешивая еще жидкое тесто, пока Тэхен рыскает по шкафам в поисках кардамона. Чонгук не подает вида даже тогда, когда он уже возвращается с заветным пакетиком и критично оценивает его работу — проверяет на густоту, мешая уже своей рукой, и на вкус, бесцеремонно макая палец и слизывая. Кивает удовлетворительно, позволяя продолжать, и непойманный Чонгук мысленно дает себе пять за маленькую вольность, уже собираясь импровизировать дальше.       Календарь отсчитывает последние дни уходящего года, за окном снег кружится изо дня в день и заметает серые улицы все больше, что не может не радовать и будить в душе какую-то глупую, детскую наивность и веру в скорое чудо. Экзамены сданы — сегодня был последний и самый запарный, но, тем не менее, Чонгук и Тэхен справились с ним успешно. После этого они даже не хотят упиться в хлам всей их скромной квартиркой (что, наверное, тоже чудо): хены разбрелись по своим делам, а вдвоем пить как-то не комильфо (и давно ли?). Поэтому, чтобы и хенов порадовать, и не встречать потом новый год в состоянии несостояния, они вполне себе единогласно сошлись на культурной выпечке имбирного печенья. А что — конец года не за горами, а новогоднего настроения — даже кот не наплакал. Еще бы елку нарядить да квартиру прибрать, но это только если у них вдохновение и силы на это останутся после их кулинарного экспромта.       Чонгук предложил это вскользь, когда они сидели в коридоре после экзамена, а Тэхен, уловивший настроение и резво ему поддавшийся, затащил Чонгука в продуктовый по пути домой ради свежего имбиря, уже дома нашел корицу в скромных запасах, а сейчас вот даже отрыл кардамон — нет, ну это точно чудо, с учетом того, что на кухне они за последний месяц провели максимум четыре часа на двоих: растворимый кофе заваривается чертовски быстро, а методички себя сами не прочитают, да и конспекты тоже не перепишутся, и в перерывы еще бы не помешало вмешать хоть пару часиков сна. Так что, еще даже не новогодняя ночь, а волшебство — уже буквально в воздухе. Вместе с корицей, кстати, потому что Тэхен чихнул, пока сыпал ее в тесто Чонгуку.       — Черт, ну Тэхен, — шутливо ворчит Чонгук и картинно машет ладонью перед лицом, разгоняя «дымку» и не прекращая перемешивать. — Будь здоров, что ли.       — Спасибо, Чонгук-и, — Тэхен непроизвольно шмыгает носом и тут же жалеет об этом. — Да блин, — с чувством ругается он и отворачивается — учится на ошибках, — чтобы снова чихнуть.       Чонгук смеется, но успевает выхватить из его рук злосчастный пакетик. У них и так ингредиентов еле наскреблось, а тут такая угроза лишиться последнего, а «без корицы будет не то», потому что Тэхен у них принципиальный до мозга костей. Собственно, по той же причине он и по шкафам пошел шариться, чтобы еще и кардамон найти — как это, по рецепту велят, значит — ищем. Чонгук его щепетильность не всегда понимает, но предпочитает не отсвечивать лишний раз, чтобы не попасть под раздачу, и тихо-мирно делает то, что велят, особо не высказываясь.       Ну, как «тихо-мирно» — в меру дозволенного, потому что Чонгуку эти рецепты бесконечные, которые Тэхен в какой-то замшелой книге постоянно находит, не указ. Надо делать для себя и под себя, чтобы вкусно и с душой. Кто знает, что по написанному получится, если не пробовать, не добавлять и не убавлять — в рамках разумного, конечно же, чтобы в итоге все-таки что-то, да получилось.       У Чонгука так с детства, он готовку, вообще-то, любит, это у него еще от мамы, с которой он рос. Они вечерами, после учебы и работы, готовили ужин или пекли что-нибудь быстрое и съедобное, разговаривая обо всем и обсуждая прошедший день. Чонгука такие вечера грели неимоверно, расслабляли и успокаивали, и он понял, что небеспочвенно говорят: «кухня сближает». Там тебе и долгие душевные разговоры, и самые вкусные ужины, которые становятся еще вкуснее из-за мысли о том, что они были приготовлены вместе с близким человеком. Там тебе никаких рецептов и указаний, только мама говорит, где и как нарезать и сколько солить.       Чонгук сейчас, далеко от дома и еще дальше — от мамы (и если бы только физически), скучает по этому до ужаса, на самом-то деле. Он уже на третьем курсе, уже, вроде, должен был научиться справляться с тоской и перебиваться редкими разговорами — у мамы работа, новое хобби и, кажется, ухажер, и ей уже немного не до взрослого сына, который остался где-то там, уехал в поисках лучшего будущего, вместе с ужинами и всеми беседами. Ужины, кстати, мама теперь заказывает, как сама поделилась однажды, — ухажер этот не хочет, чтобы она напрягалась после трудного рабочего дня, и потому предложил альтернативу. «К хорошему быстро привыкаешь, Чонгук-и», как оборонила она сама, и это Чонгука почему-то кольнуло сильнее, чем он ожидал. Она, по-видимому, уже привыкла и к отдыху на Чеджу, откуда скидывала сыну фотографии, и к букетам, которые Чонгук уже сам видел в ее инстаграме, и к обществу этого замечательного мужчины в целом. Чонгук же не привык к тому, что у мамы на фотографиях больше глаза не сияют привычно, а как будто тоскливые такие, тусклые, наперекор улыбке на губах, что голос в трубке у уха у нее тише и смех больше не звонкий. Мама сетует на работу, устает, говорит, очень, Чонгук же ей сочувствует, вздыхая, но понимает ясно, что не только в работе тут дело. Чонгуку грустно до чертиков после их разговоров, потому что он точно не ожидал, что этот мужчина со своим замечательным обществом не будет нуждаться в его маме дальше отдыха и приятной компании: она, видимо, стала лишь частью его этого «замечательного общества» и не получила пропуска дальше.       Чонгук тогда продолжал грустить в одиночку, не высовываясь к соседям после того, как нажимал на завершение вызова. Иногда подолгу смотрел в экран, лежа на кровати, и думал. Однажды уже хотел было ехать домой, даже почти взял билет на поезд, но тут, в Сеуле — жизнь кипит, бурлит потоком, самый разгар обучения и пропускать — значит надолго выбиться из колеи и упустить что-то важное, а ради чего? Чонгук продолжал думать, а Тэхен, удачно (ли?) прошедший тогда мимо чужой комнаты, продолжал стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу и не решаясь постучаться. Он знал, что Чонгук там разговаривал, потому что он, обеспокоенный, ушел из комнаты минутами раннее, не сказав ни слова и заметно напрягшись, как только посмотрел на загоревшийся экран телефона. Тэхен знал и то, что Чонгук к ним больше не выйдет, хоть и договорились вроде чай все вместе попить перед сном.       Чонгук в тот день из комнаты действительно выбрался только к ночи, Тэхен же как чуял — остался мыть чашки, стараясь не греметь особо и выстраивать вымытую посуду в рядочки. Чонгук, искренне считавший, что все уже давно разбрелись по кроватям в столь поздний час, Тэхена увидеть не ожидал, потому стоял тихонечко на пороге в полном душевном раздрае. А у Тэхена чуйка — дама не промах, поэтому он робко предложил посидеть вместе — и с Чонгуком, и с его раздраем, который считывался по одному его растерянному взгляду. Намытые разномастные кружки быстро пошли в ход — сначала честно пили чай, а потом, ну… что-то пошло немного не по плану.       Юнги потом на них несколько дней завтрак не готовил, потому что бутылку его виски вскрыли, никому и слова не сказав — Юнги их сам утром и нашел на месте преступления, упитых и разбитых, и остатки виски в чьей-то из чашек уныло плескались. Так себе картина, Тэхен потом тоже понял, что это было одно из его худших похмелий, но одна из лучших спонтанных пьянок, где тебе и откровения, и внезапные слезы, и тяжелые молчаливые вздохи. Чонгук же тогда первый раз попробовал виски и выговориться кому-то. От первого утром тянуло блевать, от второго — вдохнуть наконец полной грудью и пожать Тэхену руку, но сначала тоже немного блевать, потому что… нелепо это как-то все было. Более нелепыми были только извинения, которые он неловко пробормотал, пока они умывались в ванной. Тэхен тогда посмотрел на него как на глупенького, и вдруг прижал к себе, мокрым лицом уткнув в полотенце на плече и широким движением проведя по спине. Чонгук слабо помнит, о чем рассказывал, потому что поплыл с непривычки уже после второй неполной кружки, но после такой реакции уточнить подробности так и не решился.       И кто же знал, что кухня у них потом станет местом постоянных ночных свиданий — сначала ночных, а потом оказалось, что и при свете дня можно неплохо провести время в компании друг друга. Никакого интима и непотребщины (если бы Хосок и поржал потом с этого, то Юнги бы точно в жизни не простил), только чай, иногда музыка, иногда вероломное воровство печенек Хосока, которые ему «Чимин-и» пачками таскает за лекции, и договоренность впитывать хосочью кару поровну. Наверное, это что-то на психологическом уровне (наверное, просто надоело от хена впитывать за посягательства), но буквально через пару таких посиделок они, в муке по уши, стояли у стола и стряпали уже свои первые печеньки, с которыми любой «Чимин-и» и рядом не стоит. Чтобы Хосоку было завидно, конечно же, а там и Юнги тоже — у них магазинное пусть на полках штабелируется, а Тэхен с Чонгуком свое в красивую коробочку заныкают, чтобы чай потом с двойным удовольствием пить. Сейчас места «нычек» уже давно разнюханы, да они особо его и не прятали никогда: жадничать обоих еще в детстве отучили, пробуйте и завидуйте кто хотите.       Печеньки неожиданно переросли в пироги и кривенькие тортики, а где выпечка и прирученная наконец духовка — там и вполне уже серьезные лазанья и мясо по-французски, а дальше по нарастающей и в зависимости от наполненности холодильника. Хены действительно начали завидовать, пуская слюньки на пороге, а повара местного разлива куражились за готовкой, иногда баловались, иногда ругались, больше шутливо, конечно, когда Тэхен Чонгука все-таки ловил за его маленькими вольностями, например. Но потом они, сидя на своих неизменных местах за столом, мычали от удовольствия и звенели вилками о тарелки. Потом пили чай, тихо разговаривая о своем, прибирали кухню, чтобы утром Юнги не ворчал, и после разбредались по своим койкам — скромный ужин окончен, вилки помыты, тарелки и чашки Тэхен выстроил в рядочек, как любит.       Чонгук и тогда ловил флэшбеки — не сказать, что они его печалили, но вгоняли в легкую меланхолию, которую обычно встречаешь с улыбкой, — и сейчас, замешивая тесто для имбирного печенья, он тоже ловит. Когда видит, как Тэхен отряхивает свой джемпер от остатков корицы, как гремит ложками в ящике, как режет имбирь сначала на ровные полосочки, а потом — на крошечные квадратики, добавляя все в общую массу Чонгуку под перемешивающий венчик.       — Загустело, Тэхен, — констатирует Чонгук, с трудом вытаскивая венчик из миски и пальцем в муке снимая налипшее тесто.       — Переходим к следующему этапу, — Тэхен уже предусмотрительно засучивает рукава. — Давай сюда.       Чонгук подсыпает муки на стол, пока Тэхен пытается выудить тесто из миски. Он неровными клочками вываливает его, начиная замешивать руками, а Чонгук, справившись с одной обязанностью, переходит к другой. Начатая, но незаконченная глазурь его уже заждалась, разноцветная посыпочка, затерянная где-то в шкафах, еще не найдена, а значит, Чонгуку еще действительно есть чем заняться. Тэхен упорно трудится, пыхтит над тестом, но вымешивает, чтобы однородно и с душой, конечно же. Чонгук поправляет ему сползающие рукава и бандану, которой прихвачены растрепанные темные волосы.       — А где формочки? — Тэхен смотрит на Чонгука немного ошалело: как это, главное-то после имбиря и корицы забыли! — Чонгук?       А он уже шуршит по ящикам и шкафам, переставляя кастрюльки, и спустя минуты легкой паники все-таки ставит на стол посудину, доверху заполненную звездочками, елочками, домиками, сердечками.       Это уже, кстати, вклад Хосока: он им тогда это все шутки ради на «Белый день»* подарил. Чонгук шутку не оценил, но оценил сами формочки, предусмотрительно прибрав до лучших времен, Тэхен же шутливо поинтересовался, в кого из них хен влюблен. Хосок закатил глаза, запылав кончиками ушей, и ушел к Юнги со словами «эти мелкие меня стебут, Юнги-хен!».       А после Тэхен, случайно оказавшись у прикрытых дверей гостиной (как наловчился уже, блин), в щелочку увидел, как они сидят на диване в обнимку, пялясь в голубой экран телевизора, а на низком столике перед ними лежит раскрытая плитка шоколада. Тэхен только хмыкнул понимающе и прикрыл дверь плотнее.       Чонгук протягивает ему найденную по пути к формочкам скалку, и Тэхен, концентрируя все свое пекарское мастерство, принимается раскатывать податливое ароматное тесто в тонкий пласт. Чонгук снова подтягивает ему рукава, исподлобья косясь на напряженное лицо друга: губа закушена, брови нахмурены до складочки между, даже лоб, кажется, начал покрываться испариной. Он тихо усмехается, гладит Тэхена по спине и легко массирует плечи, немо призывая расслабиться, а тот только продолжает бороться с тестом и глухо чертыхается, когда оно прилипает к скалке.       Противень застелен пергаментом, разогретая духовка уже пышет жаром, полная желания принять первую партию печенья, даже глазурь уже подготовлена и посыпочка стоит рядом: Чонгук смог-таки отвоевать ее у недр самого маленького кухонного шкафчика. Конвейер начал свою работу — Чонгук, орудуя формочками, штампует звездочки, Тэхен укладывает их ровными рядами (как умеет и любит, черт возьми) на пергамент. Потом меняются, когда первая партия через десять минут уже стынет на доске: теперь Тэхен штампует — уже сердечки, а Чонгук их раскладывает — кривее, чем Тэхен, конечно, но тоже сойдет, не подерется же оно между собой, печенье то есть, в конце-то концов.       За окном метет, хены еще не вернулись, а уже заглазированные красивые имбирные печеньки их точно заждались, но Чонгук с Тэхеном как могут составляют им компанию, чтобы уж совсем не заскучали. Они все там же, на кухне, уже убранной и чистой, сидят бок о бок, немного изменяя традиции — забрались на широкий подоконник с ногами, а не чинно устроились за накрытым столом. Пьют свежезаваренную масалу, которую припасли специально на зиму, счастливые от мысли, что дальше — заслуженный отдых и праздники, и от самой атмосферы — украшать квартиру сил уже не осталось, но и так, вроде, неплохо, когда с тихими разговорами и смехом на двоих. Грея руки о бока горячих чашек и случайно сталкиваясь пальцами, когда тянутся к одному и тому же печенью. Они уверены, что имбирем и корицей пахнет не только у них дома, но и у лифтов как минимум.       Чонгук же уверен, что готовка на кухне сближает все-таки больше, чем спонтанное распитие одной бутылки на двоих, даже из чистеньких кружек. Но кто знает, может, без этого и до готовки-то так и не дошло бы.       Тэхен, наверное, с ним согласен. Но спонтанно пить с Чонгуком больше не хочет: разговоры с ним ему нравятся куда больше. И готовить тоже классно, да.