Белый фосфор

Табак — едкая пилюля, выжигающая лёгкие и мозг. Она плавно окутывает туманом сознание, и в этом белёсом воздухе на стуле сидит одинокий Хайми. Хайми-преступник, Хайми-пришелец. Он уже давным-давно сидит на этой игле, вводит её себе в раздутую вену каждый час. Говорят, никотин быстрее всего вставляет и быстрее всего выводится из крови, так что мотает от него не по-детски. То ли дело ешки, покрывающие тело мурашками к моменту прихода в бар. Тут всегда много мальчиков, и Хайми выбрал место не зря: все как на подбор носят любимые костюмы, обжимающие подкаченные ягодицы, ходят в разноцветных стрипах без дырок и болтают, хихикая, около барной стойки, пока он, одаривая посетителей чарующей улыбкой, разливает текилу по стаканам. По ночам здесь всегда шумно: громкая музыка, мужской гогот на фоне, разрывающийся голос ведущего, который орёт ближе к шести утра: «ВСЕМ СПАСИБО! НАШ КЛУБ БЫЛ РАД ВИДЕТЬ ВСЕХ СЕГОДНЯ!». Мальчики, снующие по темному холлу, снимающие стрипы буквально через пару шагов после порога коморки, танцующие полночи около его накаченных рук, буквально ластятся. И сигареты. Много сигарет. Хайми думал, что справится, думал, что сможет, но уверенность его зыбко стояла, готовая пасть. Возможно, грань страха ещё не подступила, но волна тошноты — да. Эта девочка уже давно стучится в чужие двери, снует по корню языка в разные стороны, распевая гнусные песенки. Он много выручал за одну ночь, проведенную в яме чужих улыбок, пока раздавал напитки по определенным правилам. Например, мальчикам подмешивать алкоголя нужно меньше, потому что два года назад один из клиентов вывез их в лес и прострелил им коленные чашечки, а они, будучи пьяными, не смогли выбраться из оврага. Или обматывать кисть руки красной лентой, когда один из клиентов с улыбкой болтает, сидя около барной стойки, о том, что изнасилование — это специфичный акт любви. План всегда был такой: две ешки перед началом смены, каждый час — перекур на чёрном выходе, в полночь — ещё одна, добавочная... — ..и ближе к утру я уже стоял на ногах, — ухмыляясь, буквально мурчит. — Да? И так каждый день? — мужчина, сидящий перед ним в кресле, иногда делал записи в потрепанном небольшом блокноте из бежевой кожи. Вот и сейчас чиркает кончиком карандаша о поверхность, проводя по ней ластиком. — Иногда дни проходили в разы лучше. Некоторые постоянки подкидывали пару сердечек на руки, если хорошо обслуживать. Ну и от мальчика зависит, конечно же, — ему захотелось вытащить сигарету, вставить её меж губ и поджечь. — Почему вы курите, Хайми? — Может быть перейдём на «ты»? Кстати, — он водит большим пальцем по зажигалке в кармане брюк. — У вас можно курить здесь? — Да, можно. — На какой вопрос ответ, месье Тран? — На оба, — уголки рта нарколога тянутся вверх, и он вздыхает. Мужчина тянется рукой в карман, достаёт пачку красных мальборо, находит выпирающий кончик клейкого скотча, тянет за него, разрывая целлофановую упаковку на две нестандартных части, меньшую запихивает в карман пальто. Ласково касается подушечками пальцев желтых фильтров, обхватывает одну из них, поддевая ногтями, и вытягивает из пачки, крепко сдавливающей сигареты. Кладёт её на суховатый кончик влажного языка, чувствуя, как она прилипает к нижней губе. Подносит зажигалку, маленькое «чирк», и дым струится к потолку. — Это уловка из серии «делайте что хотите»? Или, быть может, ты мой папочка? Сейчас скажете всю пачку выкурить, — улыбается, но ласково, маняще, тепло, будто освещая солнцем кабинет. — Если что, на меня это не подействует, — смешок. Хайми любил обращаться к людям на «ты». Все клиенты зовут его по имени перед тем, как попросить коктейль. Для многих он раскрепощенный высокий мужчина с угловатыми пальцами, о которых болтали буквально все в баре (каждый в своё время). Не зря говорят, что лучшее оружие бармена — руки. У Хайми они, конечно же, красивые — упругая кожа покрывает тонким слоем натянутые вены, что, словно ветви дерева, переплетаются по кистям. Быть может, на них хватит места для пары укольчиков. Быть может. — Ты так и не ответил на вопрос, почему куришь. — Думаю, курение меня успокаивает. — Ты же понимаешь, что это иллюзия? Ты начинаешь волноваться из-за того, что сигареты нет, потому тебе кажется, что она тебя успокаивает, когда ты её прикуриваешь, но ведь именно она это волнение и вызывает. — Ну, значит, от скуки, походу. — Что-то не вижу, чтобы ты смеялся. Никотиновый пепел похож на горстку белого фосфора, сыпящегося с огонька сигареты. Хайми улыбается в поисках пепельницы, достает кусочек порванной упаковки и парой толчков пальцем о фильтр стряхивает в него пепел. Тевье хмыкает, пока заполняет больничный лист. Имя пациента — Хайми Бирн, возраст — тридцать два с половиной года, жалобы: постоянное желание курить сигареты. Отец курил, мать прекратила в молодости, и ребёнок этого не застал; на данный момент — мертвы. — Значит, — Тевье лениво поправляет русые локоны, заправляя их за уши. — Тебя не смущает, что твои альвеолы заполняются никотином? Хайми стопроцентно где-то видел этот взгляд. Уверенный, прямой, давящий и в то же время спасающий, будто хватающий за руку в последний момент, когда падаешь со скалы. — Ты сейчас про те картинки в музеях, где легкие прям чёрные словно смоль? — доктор кивает. — Меня это не особо волнует, всё равно все умрём, разве нет? Выйду от тебя через сорок минут, а на меня рояль свалится с пятого этажа. И что тогда? — цокает, проводя языком по нёбу. — Думаю, ты эгоистичен, если судить по внешнему виду и манерам. Не понимаю, откуда такое бахвальство касательно смерти — вероятность падения рояля тебе на голову в сто раз меньше, чем смерть от рака лёгких. В чем разница, как думаешь? — Рак лёгких ожидает меня около финишной черты в черном костюме с сигарой во рту с распростертыми объятиями, когда мне будет больше семидесяти, а вокруг соберутся мои приемные дети, и мой партнёр будет держать меня за дряхлую руку, покрытую «пятнами старости». Рояль поджидает за углом дома и выпрыгивает, желая устроить несчастный сюрприз, который окончится моей пробитой нахрен черепушкой, — он стучит несколько раз кулаком себе по затылку. — Партнёр? — хмыкает. — Ещё скажи, что никотиновая аддикция появляется у геев из-за скрытого желания сосать члены, — с улыбкой ставит сомкнутые в кольцо указательный и большой пальцы напротив своего рта, высовывая кончик языка. Со смехом продолжает: — в самом, блять, деле. — Нет, не думаю так. Так какая в итоге причина покурить? — Ты и так знаешь, Тран. Я пришёл к наркологу, значит я наркоман. — Не-а. Ты наркоман, поэтому пришёл к наркологу. — Умно. — Не уходи от ответа, — и снова этот взгляд. Казалось, врач собирается просверлить в нём дыру голубыми глазками. — Не знаю. Думаю, ты давишь на меня, потому что хочешь услышать, что я наркоман. В таком случае, я гей-наркоман, заюш, — он ласково касается сережки пальцами, нервно крутит в проколотой дырке. — Когда тебе снятся сны, ты в них куришь? — Сны?.. Хах, — издав смешок, Хайми всматривается в своего врача снова. Ни белого халата, ни очков — разве что бейджик лазурного цвета. — Мне снятся разные сны, Тевье. В его снах всегда стоит жаркое лето, голову его обрамляют чёрные кудри (он не раз их ощупывал пальцами). В этих иллюзиях он всегда любит одного и того же человека, и они, как ни странно, всегда находятся вместе: покрывают друг друга лёгкими поцелуями, подминают друг друга в золотой траве руками. У его партнёра длинные русые волосы, рассыпающиеся по траве узорами, мягкие губы, кожа сладко пахнет пшеницей и небесного цвета глаза (но не того неба, когда облака окутывают горизонт; того летнего неба, когда выискиваешь в плывущих барашках других животных). Врач столкнулся с тяжелым взглядом карих глаз, повернул голову, сосредоточив внимание на бежевой стене, покрытой, словно кожа родинками, грамотами об окончании множества курсов повышения квалификации. Что-то в его клиенте было будоражащим: то ли непринуждённость, то ли веселье, то ли сочетающееся с этим чрезмерное спокойствие. Что-то в нём его возбуждало, но несильно, лишь заставляло появляться искреннюю улыбку на лице чаще обычного. Уж он-то понимает, что такое, когда снятся хуевые сны. Тран всю жизнь плохо спит. Мама Трана говорит, что он особенный мальчик, а сам Тевье надеется когда-нибудь ночью сдохнуть и перестать ощущать выжигающий органы металл в собственном животе. Школьный психолог, психотерапевт в вузе — Тран курит по две пачки желтого кэмела в день, выдыхая едкий дым сквозь пазухи носа, и, честно признаться, ему глубоко насрать, что об этом подумают клиенты. Он знает, что он наркоман, знает лучше всех, но ему не помешает подготовка к наступающей, словно антициклон, ночи. Ему снятся обжигающие сухие поцелуи, тяжелые пытки, насилие, граничащее с экстазом, мутные оргазмы, от которых тошнит. И тяжёлый опьяняющий взгляд. В кабинете повисла тишина. — Снится, как я занимаюсь сексом с любимым парнем в каком-то поле летом, и вокруг много белой порванной ткани. Снится боль, но не физическая. Я там не курю, — Хайми лениво тушит сигарету. — А тебе что снится? Его язык похож на змею, глаза полны яда. Под его взглядом хочется согнуться пополам и засесть под кресло в надежде спрятаться, но в то же время не сводить никогда с него глаз. Не человек, а ловушка с круговым потоком — куда бы ни поплыл, всегда окажешься подле его угловатых пальцев. — Давно ты работаешь барменом? — врач хмыкает, старательно выводя узоры чёрной ручкой. Пусть клиенту кажется, что он что-то пишет. Пусть. — Лет пять, наверное? Точно не помню, — отвечает, хмыкнув. — Пошёл работать, потому что мечтал найти парня подстать мне. — И как же выглядит парень подстать тебе? Это давно не встреча нарколога с наркоманом, Тран, и ты ходишь по тонкому льду. Тебе нравится твой пациент, и ты задаёшь ему личные вопросы, а он тебе отвечает, и либо Хайми давно знает о твоей симпатии, либо он идиот. В заполненном тишиной кабинете каждый думал о своём: Тевье считал, что они, определённо, уже где-то виделись и перечислял в голове разные гей-клубы, встречи наркоманов, где он был профилирующим специалистом и даже посетителем. Шальные мысли Хайми разбегались: понравился ли собственный завтрак, хочется ли курить ещё (конечно, да), виделись ли они когда-то, какое настроение сегодня у мёртвого моря. Гробовую тишину разрубила зажигалка характерным щелчком. Хайми поднял голову и заметил врача, держащего во рту подоженную сигарету. — Ладно, это странно, отрицать не буду. Получается, я смог сместить тебя на свою сторону? — В прошлый раз, я думаю, тебе не удалось, — хмыкнув, отвечает Тран, еле как открывая рот, чтобы сигарета не выпала изо рта. Он смотрит куда-то вдаль плавленным взглядом. У него бешено колотится сердце. — В прошлый раз ты постоянно болтал о том, что доброта и жертвенность кого-то спасут, но это всё чушь была собачья. Как видишь, — хмыкает, разводя руки в стороны. — Необязательно было для того, чтобы свою правоту доказывать, меня предавать. Между прочим, меня убили, если ты не забыл, и весь мир до сих пор это обсуждает, а некоторые ещё и празднуют! — он выдыхает дымовые колечки, которые расслаиваются и постепенно рассеиваются в воздухе, похожем на гниль. — Я извинялся! Много раз! А ты все не хочешь меня принимать! — Хайми корчится, вжимаясь в спинку кресла, закидывает ногу на ногу. — Меня распяли как идиота! Хуже может быть только четвертование! — Я тогда с Пилатом поговорил, чтобы тебя несильно ругали, — хихикает. — И вообще, я чего-то понять не могу. Разве я не был предан тебе? Разве не был предан тобою, когда между моей любовью и всем остальным дерьмом в виде этих людишек ты выбрал дерьмо? Мне надо было поклониться тебе в ноги? Они бы всё равно тебя убили — никто не любит фокусников, — достает вторую сигарету из бумажной пачки. — Я делал прекрасное вино, — бурчит врач, отводя взгляд. — Мог бы и извиниться. — За то, что меня убили?! Хрен! — За то, что выбрал не меня! Тевье смеется, прикрывая ладонью рот. Их долгожданная встреча кажется ему дружелюбной и в то же время странной. — А помнишь, что сказал мне после того, как поцеловал? Ты ещё, придурок, губы смазал, чтобы у меня след остался. — Я сказал тебе, что в Аду так же жарко, как и в твоей заднице. Кстати, могу смазать ещё раз и оставить теперь тебе шрам от химического ожога, — заливается громким смехом. — Тебе никогда не шёл образ Тайлера, ей-Богу. — Вспомнишь папашу попозже. Мужчины сидят друг напротив друга и улыбаются. Истома растекается, словно патока, по телу. Они виделись множество раз, перерождаясь в разных людей. Иешуа путешествовал по миру в поиске любимого, чтобы хорошенько ему врезать, а Иуда скрывался в барах, заливаясь слезами — он помнил, что сделал, до последнего верил, что сможет вправить своему партнёру мозги, а в итоге потерял всё, что имел, потерял каждую крупицу. В день, когда его распяли, Иуда сидел около трупа в течение нескольких суток, отгоняя птиц-падальщиков. Он мечтал, что голова распухнет от слёз и взорвётся. — Я уже с тысячу лет знаю, что тогда произошло. Биография моей жизни издана самым большим количеством экземпляров, сдвигая даже Коран. И у меня есть один вопрос, — он докуривает сигарету, тушит её и достаёт следующую. Беспрерывный поток яда. — Это правда? Хайми не хотел отвечать, что-то внутри него кричало и просило о помощи. Он знал, что когда-нибудь этот вопрос будет задан, когда-нибудь правда вскроется, разрывая по пути зашитые набегу гниющие раны. — Ты получил свою кару, я получил своё наказание. Всё честно. — Ответь. — Да. — Точно? — Да. — Иди сюда. Тепло чужого тела, родной запах. Тран не думал, что объятия могут быть обнадеживающими, лёгкими, обвивающими, нежными. Хотелось сжаться в одну точку, стать с чужим человеком единым целым, занять с ним одну площадь и слиться в липком поцелуе, оставляющим множество следов. Хайми тыкнулся кончиком носа в чужую мочку, провёл им по бархатной коже, коснулся языком линии нижней челюсти. — Ты искал меня? Я тебя искал, — спрашивает Тевье, запуская пальцы в тёмные кудряшки. — Сто лет назад я жил в племени Падаунг и носил чёртовы кольца на шее. — Сто лет назад я ездил с экспедицией к этому племени на границу штата, а двести лет назад я был новозеландцем, который был участником Ку-клус-клана, — Тран смеется, укрывая лицо в чужом плече. — Что смешного? — вопрос с улыбкой. — Тогда ты, значит, со своими конусообразными дружками меня убил! А триста? Триста лет назад кем ты был? — игривый тон голоса. — Жил в Российской Империи, вроде как. Но там я, честно говоря, уже плохо помню. — Зато припоминаешь мне то, что я сделал Бог знает когда, ага, — бурчит, поджимая губы. — В принципе, ссора на две тысячи лет кажется мне... хм... своеобразной. Не считая того, что больше миллиарда человек знают про нашу личную жизнь. — Я думаю, это самый гениальный и открытый каминг-аут из возможных. Мы... — тяжёлый вздох. — Знаю, наши отношения кажутся всем странными, и нам, видимо, тоже, но мы ещё увидимся? В том плане, что... мы снова можем разойтись, — последнее слово еле как сползло с сухого языка. — В конце концов, ты мой нарколог, мы можем видеться на приёмах, иногда ты можешь приходить в мой бар, и всё на этом. — Я не думаю, что после разлуки в несколько тысяч лет видеться только на приёмах и в барах — лучшая идея, — он поцеловал мужчину в лоб. — Тебе снились сны с нами? — Всегда. А тебе? — витающий взгляд. — Да. Они вдвоём бросили курить в тот же день. По ночам, вздыхая в чужую шею, всхлипывая, Тевье, покрываясь капельками пота, вспоминал их сладкие совместные вечера и хотел курить. Желание просыпалось именно по ночам, именно тогда, когда сигарет не было в квартире, именно тогда, когда в него изливался Хайми. Его сперма пахнет горьким миндалем, прелой листвой и грибами. Его язык горячий, влажный, а слюна вязкая. — То, что мы около твоего клуба, не значит, что мы будем закидываться, понял? — бурчит Тран, опуская пальцы в чужую ладонь. — Лови парочку сердечек, сладкий, — Бирн целует его, толкая в рот таблетки, которые смахивали на суховатую кашицу из песка. Тевье скорчился, закатывая глаза. Очередь в клуб была длинной, похожей на солитера — люди стояли в колонне, запуская тридцатиметровый ряд, пересекающий проезжую часть, а все ради нового танцовщика. Суббота, и у Хайми выходной. — Теперь ты до конца этой жизни будешь попрекать меня тем, что я сдох из-за доброты, да-да, но это не значит, что ты можешь мной командовать, Бирн, ни за какие шишки не продам свою честь, ни за какие, — он ласково обхватывает бёдра парня, бурча ему слова в ушную раковину, пока люди вокруг болтают и попивают пиво из стеклянных тяжёлых бутылок. — Есть отборные шишки у чувака из дома напротив, но, как я понимаю, ты не об этом, — шепчет в лицо, хихикая. — Расслабься, я не собираюсь марать твою обитель, ну, если не считать твоих стонов, конечно, — хватает мужчину двумя пальцами за подбородок и слегка водит им из стороны в сторону, хитро улыбаясь. — Отказ от никотина не означает «подсесть на экстази», как врач тебе говорю, — отвечает, целуя в лоб. Хайми смотрит в его глаза, поджимает губы, цокая. Кивает несколько раз. Он и так всё знает, он и так всё прекрасно понимает. Улыбка постепенно слезает с его лица, убегая вдаль. — Я не хотел, чтобы ты умирал, я был жутко зол и знал, что ты будешь жить вечно, а вместе с тобой вечно жить буду и я — твой папаша давно так решил. Так вот... мне правда жаль, что так вышло. Ты спрашивал тогда в кабинете, правда ли, что я повесился после твоей смерти? — Тевье, поджав губы, кивает, не сводя с мужчины глаз. — Я так и подумал.