Не-ребенок

Воспитатель, как обычно, пошел к столу и сел заполнять журнал. Ничего особенного, конторская книга, таблица, расчерченная по линейке. Дата, имя, учебная группа, код провинности, количество ударов, кто заявил, кто исполнил. Журнал считался внутренним, секретным документом, его запрещалось выносить из 406-й аудитории всем, кроме директора, и уж тем более запрещено было заглядывать туда учащимся. Но, конечно, все, кроме уж совсем несмышленышей, знали, что там такое. Впрочем, младшие группы сюда не водили, пороть начинали только на четвертом круге. Двенадцатый круг традиционно тоже считался неприкосновенным, то есть надо было очень сильно насолить директору и совету, чтоб кто-то из старших отправился в 406-ю. По крайней мере, на памяти Джеффа таких случаев не бывало, но вот насчет себя в будущем он бы не поручился. Пока что он стоял у входа и ждал, когда Дикобраз закончит с писаниной. Все, что его интересовало, это шестая графа, да и то не особенно, по крайней мере, уже не так остро, как пару лет назад, после первых прогулок в левое крыло. Заявитель – руководитель группы, кто же еще. Исполнитель сидит за столом, выводит букву за буквой. Против Дикобраза Джефф ничего не имел. Рука у него тяжелая, и всечь он может будь здоров, но зато никогда не лезет с нотациями. Большинство учеников предпочитало оказаться под опекой Блинчика, у того была своя система: разговор по душам, раскаяние, потом совместная молитва. Порки все это, правда, не отменяло, но считалось, что Блинчик стегает несильно, жалеючи. Сам он, по крайней мере, так говорил, но что верно то верно, рубцов потом не оставалось. Не то что с Дикобразом. И все же как-то проще, когда тебе не лезут в душу. Дикобраз положил ручку, встал, кивнул на скамейку. Такие же у них стояли в гимнастическом зале. До четырех ударов можно было получить, просто опираясь на стол, без особых церемоний. Значит, больше четырех. Но спрашивать, сколько, нельзя, это исполнитель должен сказать сам. В последний раз было восемь. Не так уж и давно. «Ну ты, приятель, в этот раз себя превзошел... - обронил Дикобраз, отодвигая скамью от стены. – Готовься, ложись. Общим счетом – двадцать». Джефф стиснул зубы. В животе холодно заныло. Ну – хорошо, что никто сегодня в очереди не стоит. Случаи разные бывают. Вообще, конечно, не принято смеяться и колоть потом в глаза, что бы ни доносилось из 406-й, что бы ты там ни услышал, потому что попробуй-ка сам вытерпи. Ну если только кто-то решит свалить все на кого-то из своих, чтоб самому досталось меньше. Но таких крыс, вроде, в школе не было. Двадцать… А может, и жаль, что сегодня на дежурстве не Блинчик. Расстегнул брюки, повесил их на спинку стула. Стянул трусы и лег ничком на гимнастическую скамью. Голое тело мерзло, то ли от сквозняка, то ли от страха, на тощих ягодицах еще темнела пара-тройка полосок от предыдущей встречи – Дикобраз тогда не пощадил, всыпал все восемь от души. У Блинчика уже на другой день – и памяти нет, что пороли. Двадцать ударов… Воспитатель обтер длинный прут гигиенической салфеткой, глянул на вытянувшегося на скамье мальчишку, завернул ему повыше край форменной рубашки. «Считай-ка, приятель, вслух и громко, чтоб лишнего не получить. А впредь думай, что делаешь». Джефф сжался, но кивнул. Прут свистнул. Вряд ли воспитатель намеревался ударить его слишком больно, не сильнее, чем обычно, но Джефф захлебнулся криком и с трудом удержался на скамье. Три или пять – это еще как-то можно собраться с силами и перетерпеть… Дикобраз молча ждал. «Один», - выдохнул Джефф и вжался в скамейку. «Два…» «Три!.. А-яй!..» После шестого удара Дикобраз дал ему немного передохнуть. К счастью, без чтения моралей. Педагогические разговоры с успехом вел прут. А ведь это еще даже не половина. Всего шесть ударов… Это значит еще… Четырнадцать, боже. «Готов?» - «Да, воспитатель… АААААЙ… Семь». Восьмой удар! В прошлый раз он, известный на всю школу смутьян и хулиган, после этого лежал и, неслышно поскуливая, хватался руками за исполосованную задницу, пока Дикобраз елозил ручкой в журнале, расписываясь в графе «исполнитель». Потом встал, утер сопли и слезы, кое-как напялил брюки и выскользнул из 406-й. Перед дверью стояла пара трепещущих пятиклашек – для них восемь ударов от страшного Дикобраза, перенесеные без воплей и причитаний, без «больше так не буду» и «пожалуйста, пожалуйста, воспитатель!» были подвигом… Всего-то восемь раз полоснули – и то всю неделю сидеть пришлось боком, извернувшись… «Девять! Ххх…» На десятом ударе он уже готов был реветь в голос и умолять о пощаде. На двенадцатом – опять передышка. Джефф лежал, уткнувшись в скамейку, и тихо, стыдясь и ненавидя себя, плакал от боли и безнадежного отчаяния. Покрасневшую задницу перечеркивали вспухшие рубцы. Впереди еще столько же, без двух ударов. На сей раз Дикобраз дал ему передохнуть подольше. Заодно поменял розгу. «Ну, дружок, соберись с духом… Готов?» Джефф рыдал и не мог перестать, он только и сумел, что судорожно кивнуть и вцепиться в скамью. Прут свистнул – впился и отпрянул, оставив белую полосу, Джефф с трудом удержался, чтоб не взвыть, и бешено дернулся, едва не упав со скамьи. Воспитатель подождал, пока тот не ляжет обратно и спросил: «Ну?» «Тринадцать», - всхлипнул тот, заливаясь слезами. «Точно. Молодец». На шестнадцатом ударе с мальчишкой случилась истерика, он, задыхаясь, хватал ртом воздух, его била крупная дрожь. Дикобраз принес ему воды и подождал, пока тот немного успокоится. Потом сказал: «Тебе осталось четыре удара, сынок. Соберись и прими их. А потом сделай так, чтоб мы как можно дольше не встречались в этих стенах. Менее всего я бы хотел тебя наказывать, да еще так больно. Или хоть кого-то из вас, дети». Розга коротко свистнула. «Семнадцать»… «Восем… ай…надцать… ччччерт!..» «АААЙ! Девятнадцать…» И наконец в последний раз прут взвился и хлестко опустился поперек ягодиц. Не слабее и не сильнее остальных раз. «Дввадцать», - прорыдал Джефф. «Все, сынок, все. Полежи немного, не вставай и успокойся. Потом я отведу тебя к доктору Мак-Миллану». Натягивать школьные брюки на вспухшую задницу было сущей пыткой, но еще хуже было идти, шаркая, по коридору. Хорошо еще, что школьный изолятор и врачебный кабинет были в том же крыле. Джефф шел, отчаянно цепляясь за руку Дикобраза, мало что соображая от боли и пелены неостановимых слез. Порка кончилась, это все, что он понимал, но дрожь не отпускала его и слезы… он ничего не мог поделать со слезами, лицо его тоже жалостно и безобразно дергалось. «Господи, Кристофер, сколько же розог ему дали? И давайте сразу отведем ребенка в изолятор» - «Двадцать, всего-то двадцать, - буркнул Дикобраз, помогая Джеффу улечься в кровать, голому, как в час рожденья. – Что ты хочешь сказать, дружок?» «Я не ребенок, - с ненавистью шепнул Джефф. – Я… не ребенок».