Том-из-сна

Когда мне исполнилось шестнадцать, мне стали сниться… странные сны. Мой старший брат приходил ко мне во сне. Вначале просто ложился рядом, стягивая с меня пижаму и прижимая к своей горячей обнажённой груди. Потом начал рассматривать меня. Он откидывал одеяло, подвешивал над постелью горсть неярких огоньков и смотрел. Его глаза мерцали в темноте, и было что-то такое в его лице, что я не мог отказать. Он смотрел в моё лицо, запрокидывал голову и смотрел на то, как на шее бьётся пульс. Втягивал воздух, водя лицом около виска, шеи, ключиц. Это были очень странные сны, но очень настойчивые. Они снились мне каждую ночь. Потом он начал меня трогать. Я был смущён, но Том-из-сна сказал мне, что это всего лишь сон, и я расслабился. Проводил горячими ладонями по рёбрам, стискивал бёдра, очерчивал пальцем овал лица, водил невесомо по бровям, носу, губам. Ласкал подушечками пальцев скулы. Гладил ключицы и клал тяжёлую горячую ладонь на горло. Ложился на меня и водил носом по всему телу. Мне было тяжело, жарко, но томно. Я сам себя не понимал. Но опять же, это всего лишь сон. Где так размыты границы и нормы. Когда он впервые меня поцеловал, я, к своему ужасу, не возмутился, а возбудился, и он это заметил. Его губы были мягкими, горячими и настойчивыми. Он вначале лишь касался моих губ своими, но ощутив животом эрекцию – напал, раздвигая зубы, толкаясь внутрь языком, жадно, голодно. Я проснулся в ужасе в то утро. Я возбудился на своего брата! Весь день я боялся поднять глаза на Тома, но так как это был мой сон, Том даже не понял, почему я так подавлен и так избегаю его. Лишь пощупал мне лоб и спросил, хорошо ли я себя чувствую. А я дрожал от таких знакомых прикосновений его пальцев к себе и не понимал, во сне это или наяву. В итоге я позорно сбежал и до вечера сидел в чулане. Это было моё место детских скорбей, если мы ссорились с Томом. Вернее, если я ссорился с Томом. Он со мной никогда не ссорился. Том всего на полтора года старше, но насколько взрослее меня он был. Мне иногда казалось, что лет на пятьдесят. Дальше - больше. Этот поцелуй будто сорвал все стопоры с моей фантазии. Он теперь не только целовал меня, но и трогал ТАМ. До этого все его прикосновения были до пояса. Теперь же он прикасался ко мне везде и руками, и губами, и языком. Тома-из-сна моя реакция на его поцелуи и ласки приводила в дикий восторг. Тот сон я запомнил очень хорошо, потому что впервые он взял мой член в рот. Вначале долго целовал в губы, переключился на шею, грудь, живот, проводя языком влажные дорожки, слегка прикусывая кожу. Когда его нетерпеливые губы опустились на мой член, слегка посасывая головку, я ахнул. Это было запретно, грязно, сладко. До этого он трогал меня лишь руками, и даже это меня смущало, хоть я и не мог отказать ему и не мог отказаться сам от этих горячих, томных медленных прикосновений, заставлявших меня тяжело дышать, потеть, крутиться, хныкать и даже стонать. Когда он вобрал мой член до конца – я с криком спустил ему в горло. Проснувшись утром, я долго не мог встать, наполненный неясным томлением. И увидел на пижамных штанах влажное вязкое пятно. В книге я прочитал, что ночные поллюции – это нормально. Правда, начинаются они у мальчиков не в шестнадцать, а намного раньше. Но я всегда был мелким, все мои сверстники были намного крупнее меня. Возможно, поэтому моё созревание началось намного позже, чем у них. Сны разделили мою жизнь на день и ночь. Днём я учился (мы с Томом оба были на домашнем обучении). Мама учила нас зельеварению, гербологии, ритуалам, отец – ЗОТИ, трансфигурации и артефакторике (по выходным, среди недели он пропадал на работе). Остальное мы изучали по книгам. Том подтягивал меня по рунам и арифмантике. Он был старше меня всего на полтора года, но учился на два курса раньше. И умнее в пятьдесят раз. Иногда мне казалось, что меня подкинули. Почему он такой… красивый, умный, сдержанный. А я такой… глупый, слабый, эмоциональный. А ночью. Ночью ко мне приходили сны. Теперь Том не только отсасывал мне, заставляя кончить несколько раз за сон, но и добрался до самого сокровенного. Я понимал к чему всё идет, но не протестовал, смирившись со своими детализированными снами. И приняв то, что я, скорее всего, гей. А то, что персонажем моих фантазий стал старший брат… Ну, не отец же должен им быть. Мы жили очень уединённо. И, кроме Тома, друзей у меня не было. Иногда в нашу жизнь врывался мой крёстный Сириус или крёстный Тома – Северус. Но эта сумасшедшая парочка много путешествовала и посещала нас лишь трижды в год. На мой день рождения. На день рождения Тома и на Рождество. Тому нравилось вылизывать меня ТАМ, одновременно дроча себе и мне. Он мог делать это часами, заливая меня и матрас подо мной слюной и спермой. Однажды он вставил в меня палец. Мне не очень понравилось, и я попытался отстраниться, но он был настойчив, и лишь когда палец Тома нащупал простату, я понял почему. Я дёрнулся так, что чуть не разбил ему лицо пяткой (мои ноги он поставил себе на плечи), а потом кричал и насаживался на его палец не переставая, пока не кончил. Тогда я впервые потерял сознание от оргазма. Это странно звучит - как можно потерять сознание во сне? - но я потерял. Потому что вот меня накрывает вспышка сверхновой и я лечу в темноту, и вот надо мной нависает взволнованное лицо Тома. Это был очень яркий сон, и я снова проснулся в мокрых штанах. И вновь боялся смотреть в лицо Тому-не-из-сна и отсиживался в чулане. Я хорошо помню, как Том впервые попросил меня взять в рот. Его член был крупным, толстым и длинным. С яркой налитой кровью головкой, блестящей от обильной смазки. Том был крупнее меня, да что там, он в свои семнадцать был уже выше и шире в плечах чем отец, а отец, на минуточку, главный аврор. И член у Тома был той ещё елдой. Головка еле влезла мне в рот. Но Том прямо во время процесса руководил мной и подсказывал, что и как делать. Расслабить челюсть, вытянуть язык, закрыв им нижние зубы, помнить про верхние зубы, дышать через нос - и у меня всё вышло. Я смог принять агрегат брата. Не на полную длину, нет, на это потребовалось время и немалое количество попыток, потому что ему хотелось трахнуть меня в самое горло. И, конечно, ему в итоге это вполне удалось. Ему всегда удавалось то, что он хочет. И во сне и наяву. Мы победили мой рвотный рефлекс, научились контролировать дыхание, расслаблять горло, а управляемая асфиксия принесла неожиданный результат. С членом Тома, засунутым в глотку по самые яйца, я кончал особенно сильно. Том чуть не плакал от счастья, называя меня своим любимым мальчиком, и долго потом сцеловывал слёзы и сперму с моего лица. Ему вообще нравилось кончать на меня. На лицо, на живот, на раздвинутые половинки. Если сперма стекала изо рта – он обязательно заправлял мне её назад в рот или слизывал. Но больше всего ему нравилось, когда я её глотаю. Он долго готовил меня к проникновению. Вначале один палец и минет. Потом два и минет. Когда в меня начало входить три, я был уложен лицом в подушку и натянут на его огромный член. Вначале было очень больно, я даже расплакался и чуть не обмочился от боли. Но Том замер, покрывая мою спину поцелуями и бормоча мне жарким шёпотом, что теперь я совсем его и он никогда и никому меня не отдаст. Чуть приподнял мои бёдра, прогнул в пояснице и толкнулся, попадая по простате. Я заорал. Но уже не от боли, а от яркого наслаждения. Больно мне тоже было. Наверное. Но я этого уже не ощущал. Проснувшись утром, я вцепился в свой зад. Но нащупал всё то же плотно сжатое девственное колечко. Я был и счастлив, и разочарован одновременно. Это разочарование вначале ошеломило меня, а потом так испугало, что я в чулане собрался заночевать, пока оттуда меня, упирающегося, не вытащил Том и, так и не добившись от меня правды, просто силой притащил в комнату, пригрозив, что либо заколотит чулан, либо снимет с него дверь. Я подчинился. Всё же это мой сон, и Том не виноват в моей ненормальности. Он хороший брат. Не то, что я. С того сна – все последующие были наполнены ярким, безудержным и разнообразным сексом. Постепенно я привык к Тому-из-сна и Тому-своему-брату. Это были разные люди. Первый присваивал меня каждую ночь себе и был ненасытным любовником. Второй был заботливым и любящим старшим братом. 31 июля, на мой день рождения, в гости пришёл папин сотрудник из Министерства – Артур Уизли с семьёй. Двое шебутных близнецов чуть старше Тома, Рон – мальчик моего возраста и Джинни, на год младше меня. Мы провели на воздухе весь день, летая на мётлах, играя в прятки в нашем запущенном саду. Том никогда не летал со мной и не любил, когда я летаю. Полетать у меня выходило лишь с отцом в его редкие выходные или с Сириусом, в ещё более редкие встречи. В такие дни Том просто исчезал из дома, по его словам, чтобы не видеть «как я разобьюсь в лепёшку в одном из финтов». Да, я действительно летал совершенно безбашенно, и да, Том любил меня единственного из нашей небольшой семьи. Я не знаю, как так вышло, но с отцом его отношения не сложились, так как оба были властными и вечно конкурировали, а с мамой Том просто был холоден, даже избегал её прикосновений. Касаться себя Том разрешал только мне. Он читал мне сказки на ночь, гладил по голове и утешал меня в моих незначительных горестях, когда я был расстроен или обижен на маму или папу. Так что этот мой День рождения был просто замечательным. Пока Сири, Северус, мама, Артур и Молли жарили барбекю и пили приготовленный мамой мохито, мы мотались на заднем дворе, играя в прятки, перед этим налетавшись на метле до сорванных голосов и обветренных губ и рук. Том, скорее всего, читал в библиотеке. Он, увидев в моей руке метлу, скривился и скрылся в глубине дома. Из библиотеки задний двор, где мы летали, как раз не видно. Джинни оказалась тем ещё сорванцом и летала не хуже своих безбашенных братьев-близнецов, и уж точно лучше нервного Рона. Она строила мне глазки, встряхивала своими осенними длинными волосами и улыбалась открыто и искренне. Я был немного смущён, но и воодушевлён. Мне понравился её бойкий характер, заливистый смех и грация, с которой она сидела на метле. Побросав мётлы, мы решили играть в прятки. По жребию водить выпало мне. Первой я нашёл Джинни в кустах малины. Кажется, она не очень-то и пряталась от меня. На щеках у неё играл румянец, в рыжих, как у мамы, волосах запуталось солнце. Глаза у неё были ореховые, с тёмными крапинками. Она так доверчиво смотрела на меня, а потом неожиданно придвинулась и поцеловала. Её поцелуй был лёгким, невинным и совсем другим. Не таким, как у Тома-из-сна. Поцелуи Тома были наполнены тяжёлой страстью и чем-то таким пугающим, и привлекательным одновременно. Их можно было сравнить с абсентом. Тяжёлым, сладким, вязким и галлюциногенным. О нет, я не пробовал абсент, ни разу, но читал о нём в воспоминаниях какого-то писателя. После того как мы разорвали поцелуй, она вдруг смешалась, покраснела ещё больше и убежала, прижимая ладошки к горящим щекам. Я не понял, как мне быть. Возможно, я сделал что-то не так? Пока я думал, не пойти ли мне за ней и не принести свои извинения, меня сзади схватили сильные руки и утащили в стоящий неподалёку сарай для мётел. Надо мной нависал Том, наливающийся тёмным гневом. В этом он был похож с отцом. Они редко злились, но если злились - то хотелось спрятаться подальше. Я смотрел на Тома снизу вверх и не понимал, что происходит. Где я провинился. А он схватил меня за горло, прижал к верстаку и… поцеловал. Как во сне. Я даже подумал, что уснул сидя в засаде. Том целовал меня жадно, грубо, кусаясь и рыча. А потом – сдёрнул штаны, усадил на верстак, раздвинул ноги и трахнул. И я понял, что никакие это были не сны. Моё тело принимало его, как замок принимает ключ. Сработанно и с механической точностью. Как оказалось, он, уходя от меня каждую ночь, залечивал и стирал все следы своего присутствия, одевал и накидывал какие-то хитрые сонные чары, что позволяли мне воспринимать всё произошедшее как сон. Он иногда даже специально доводил меня перед уходом до оргазма, лаская через ткань пижамных штанов, чтобы имитировать ночную поллюцию. Я всегда знал, что мой брат гений. Но теперь, я понял, что он ещё и сумасшедший. И объектом его сумасшествия стал я. Том признался мне во всём, выцеловывая на мне синяки от его руки на шее и бёдрах, и вылизывая саднящий, сочащийся спермой анус. Он и в этот раз всё залечил, перед тем как выпустить меня из сарая. С того дня моя жизнь изменилась. Я оказался в собственных снах. Том приходил каждую ночь, уходя лишь под утро. Но мог и в любой момент дня взять меня, где вздумается. Учитывая, что наш отец приходил домой поздно вечером и уходил рано утром, а мать пропадала за очередным экспериментом в лаборатории, мы большую часть дня были предоставлены друг другу. Он мог взять меня в библиотеке, прямо в кресле. Или в комнате за рабочим столом, скинув свитки и перья, или на ковре перед камином. Но больше всего ему нравилось наклонять меня на кухонном столе, уложив лицом в сторону двери, ведущей в лабораторию. В любой момент из этой двери могла появиться мама и застукать нас и это его дико возбуждало. Будто он хотел показать ей, что я принадлежу ему и только ему. Однажды так и произошло. Он вколачивал меня в стол, стоя между моих широко расставленных ног и работая членом как поршнем. Одной рукой он вцепился в моё бедро, второй за загривок прижал к столу. Раздался скрип и тихое «ах». На пороге раскрытой двери стояла мама и смотрела на нас расширенными глазами. Одной рукой она вцепилась в косяк, вторую поднесла к открытому рту. Я задёргался, но Том даже не сбился с темпа. А потом он начал говорить. – Видишь, кому он на самом деле принадлежит, Лили? Мне и только мне. Навсегда. Если бы я не любил его так сильно, я бы встал перед тобой на колени и отлизал тебе то место, откуда ты его родила. В благодарность за смысл и цель моей жизни. На этих словах Том бурно кончил, а потом наложил на застывшую в ступоре маму Обливиэйт. Я был в шоке несколько дней, отсиживаясь в чулане, пока Том таки не заколотил его. Том же был бесконечно счастлив. Мама заставала нас ещё несколько раз. И каждый раз, дико трахая меня, он нёс подобную чушь и использовал заклинание забвения. Думаю, если бы раскрытие нашей связи не грозило бы Тому расставанием со мной, он бы его не накладывал, желая рассказать всему миру, кому я принадлежу каждый день. Однажды нас застал отец. Они с Томом страшно подрались, и больше всего меня испугали счастливые глаза моего брата на залитом кровью лице. Он хищно улыбался и скалился, когда отец сказал Тому, что тот больше меня никогда не увидит и чтобы он убирался из его дома. Кажется, Том не убил отца тогда лишь потому, что я встал между ними. – Скажи ему, Гарри, – вкрадчиво сказал Том. – Кого ты выбираешь? Скажи. – Тебя, – прошептал я, низко склонив голову. Я действительно выбрал его, потому что любил. Не как брата. И это было ужасно и прекрасно одновременно. Надеюсь, в Аду нам достанется один котёл на двоих. – Обливиэйт. – И папа забыл всё, что видел в ту ночь. Когда мне исполнилось восемнадцать, Том уже работал в Министерстве на должности секретаря министра. Неудивительно, с его результатами С.О.В. и Ж.А.Б.А., гениальным умом, классической красотой и харизмой. Крёстный подарил мне на восемнадцатилетие ветхий особняк на Гриммо с не менее ветхим домовиком. И мы переехали туда с Томом. Как бы Том ни был искусен в ментальных техниках, кажется, мама что-то подозревала и отношения в семье между Томом и родителями окончательно разладились. Отец его просто не замечал, а мама – иногда смотрела с сомнением, будто силясь что-то вспомнить. Но было уже поздно. 31 июля мы отпраздновали мой день рождения, а 1 августа Том собрал мои и свои вещи и мы переехали на Гриммо. Зачем Том запечатал дом с беспрецедентной силой, скрыв его под Фиделиусом от домовиков, сов и Патронусов, – я не знал. Но теперь попасть к нам никто не мог. Том окончательно разорвал свои отношения с семьёй и очень не любил, когда я ходил в гости к родителям, ожидая меня всё время субботнего обеда в пабе Годриковой Лощины. Я продолжал учиться дома, выбрав своим направлением артефакторику, Том же продвигался по карьерной лестнице семимильными шагами. Нашу связь мы, естественно, скрывали. Мама давно махнула на Тома рукой. Ну такой вот он уродился, но очень беспокоилась, что я до сих пор не нашёл себе девушки или парня и веду такой уединённый для подростка образ жизни. Но я всегда говорил, что для общения мне хватает Тома, а всё остальное подождёт. Сириус даже попытался меня вытащить в квартал красных фонарей на девятнадцатилетие. Я сопротивлялся. Том, услышав наш разговор с крёстным, чуть не убил его, запретив нам общаться. Сири обиделся тогда на меня и на Тома, а Том не разговаривал со мной неделю, что вовсе не мешало ему делить со мной постель каждую ночь и втрахивать в матрас с удвоенной силой. Я учился, как проклятый, Том работал, как проклятый, а ночью мы трахались, как проклятые. Неудивительно, что через несколько лет он стал самым молодым министром магической Британии за всю историю её существования. А ещё через три года стал самым влиятельным человеком в политике в Западной Европе. Достигнув определённого плато в своей карьере и упрочив влияние, он официально взял меня в мужья. Когда «Вечерний Пророк» написал разгромную статью про то, что министр не только гей, но ещё и извращенец, он сжёг редакцию газеты, притащив меня специально для просмотра этого действа с конгресса артефакторов, где я должен был заключить контракт с новым учителем. А ночью, в подвале Гриммо, я лицезрел Риту Скиттер, что написала статью. Растрёпанная, вся в пыли и саже, Рита выглядела подавленной и испуганной. Том, гадко ухмыляясь, несколько минут пытал её Круцио, пока она не сорвала голос. – Мне всё равно, что ты пишешь про меня, дрянь, – сказал он ей, уходя. – Но если ты ещё хоть раз тронешь липким языком моего мужа – я тебя уничтожу. Через неделю Рита написала в новом журнале «Британия сегодня» большую статью о древних родах, достигших величия, в том числе, благодаря близкородственным связям. Надо ли говорить, что газета принадлежала Тому? Отец прислал нам вопиллер и порывался отлучить Тома от рода, мама пыталась пробиться на Гриммо, а Сириус бушевал и буянил, разнеся кабинет Тома в щепки. Нас поддержал лишь крёстный Тома – Северус. Отцу, Том пригрозил тем, что уволит с его работы. Маму я взял на себя. А Сириусу хватило трёх дней Азкабана и одного разговора со мной. Когда он понял, что его щеночка ни к чему не принуждали, махнул рукой и сдался. С мамой разговор был очень тяжёлым. Она тихо плакала, занавесив лицо волосами и спрятав лицо в ладони. – Гарри, как же так? Почему? – Я люблю его, мама. С этим ничего уже не сделать. – Ты счастлив? – спросила она робко. Я не задумывался ни секунды. – Да. Был ли я счастлив на самом деле? – Да. Том был моим миром с самого детства, самым близким человеком. Он опекал меня, любил и давал мне ощущение незыблемости этого мира. Я любил его, а он – любил меня. Да, иногда слишком, да, сходя с ума. Но правильная эта любовь или нет – никого не касается.