Белое проклятие

Стоял тёплый день. На небе облака приняли форму пуховых одеял, и солнце находилось в зените. Чирикающие на ветках плодовых деревьев птички уносили мыслями Чимина куда-то далеко. Он взял с крыльца дома плетённую корзинку с тонкой хлопчатой тканью и спустился с лестницы. Его матушка улыбнулась ему, потрепала по волосам и сказала: — Будь бдителен, не дай лесу себя обмануть. Иначе заплутаешь и век выхода не найдёшь. А ежели такое произойдёт, то зачитай молитву. Чимин кивнул головой и неосознанно схватился за крест, спрятанный за белой просторной рубашкой. — Я ненадолго. Соберу ягод и сразу пойду назад, — он поцеловал мать в щеку. А в голове промелькнула мысль, что нужно бы успеть на вечернюю мессу в церковь. Отец считал необходимым его присутствие на службах и каждый пропуск считывал за личное оскорбление. Чимин уважал его, но ему казалось, что отец слишком пристрастно относился к услужению Богу. Но он бы не сказал ему это в лицо.

***

Чимин заблудился. Казалось, будто лесные духи увлекли его тропами, играя в коварную игру. Прошли не часы, а будто целая вечность, пока он блуждал меж деревьев, и каждый раз перед ним возникал один и тот же моховой пень. Никогда прежде с ним не случалось подобного. Он остановился, ощущая себя пойманной мухой в паутину. Закатные лучи, словно расплавленное золото, лились на озеро. У него промелькнула мысль, что это озеро было зеркалом потустороннего мира. И эта мысль заставила содрогнуться. Совсем скоро тьма должна была опустится на лес, и с каждой минутой тропы становились еще более путанными и незнакомыми. Он помнил, как ступил на лесную опушку днем, но солнце уже уходило за горизонт, унося с собой свет и надежду добраться до храма вовремя. Вспомнились слова матушки, сказанные перед уходом: он дотронулся до креста и прошептал молитву. Взглянув на знакомый берег, Чимин решился вновь бросить вызов лесу и пошел в другую сторону. В четвертый раз он ступал на незнакомую тропу, и на мгновение вдали промелькнул силуэт дома – не заманивали ли его духи? Сердце Чимина забилось, словно пойманная птица, его окатило холодком. Он вмиг ускорил шаг. Но под ногами вновь оказался зыбкий песок. И вот он вновь у озера, у того же самого берега, у тех же самых плакучих ив.. — Да что ж это такое! — воскликнул, когда внутреннее напряжение достигло апогея. Он судорожно оглядывался по сторонам, нервно теребя ткань рубашки. Все было на своих местах: и берег, и травы, и деревья, и таинственные кусты, и, конечно, тот самый пень, словно привязанный к этому месту невидимыми глазу магическими цепями. Сперва Чимин гневно пнул его, словно обвиняя в своих бедах, но затем опустился на колени и прошептал извинения, словно пенёк мог его услышать и понять. — Ты не повинен, — сказал он, — в том, что я блуждаю тут. — И, словно уставший путник от долгой дороги, он присел у пня, не в силах более сопротивляться. Пусть придут лесные звери, пусть заберут его в свои чащи. А потом, может быть, найдет его лесоруб, и отнесет лишь кости его отцу. «Может, это будет достаточной причиной неявки на мессу?» — мысль заставила его улыбнуться. Шутки шутками, а покров ночи уже опускался на землю. Последние отблески солнца, словно искры костра, погасли, и мир погрузился в синий сумрак, словно он попал в параллельный мир, сотканный из теней. Холодный ветерок, словно дыхание местного лесного духа, прошелся по коже Чимина, напоминая, что он все еще во власти заколдованного леса. В животе его заурчало. Он поднял взгляд к небу, где последние всполохи заката, как розовые лепестки волшебного цветка, таяли в синеве. Ветер играл с листвой, шепча ему что-то на ухо — сокрытые тайны, которые понимал, к сожалению, только сам лес. Вдруг где-то хрустнула ветка, нарушая тишину. Чимин резко обернулся, ища источник звука. — Зверек ли, или дух лесной? Вдали то вспыхивали, то исчезали в зарослях всполохи, словно манящие его огоньки из потустороннего мира. — Человек или призрак? — воскликнул Чимин, вскакивая с пня, словно ведомый чьей-то волей. Он побежал за таинственными огоньками. Под ногами хрустели сухие ветви, звякали камни, словно вторя его спешке. Но, достигнув деревьев, сквозь которые, казалось, только что мелькнули светлые волосы, Чимин увидел лишь маленького светлячка, порхающего в темноте. Он замер, глядя на мерцающее брюшко, словно зачарованный. Пальцы его потянулись к насекомому, но вдруг из-за дерева выпорхнула целая стая светлячков, превращая тёмень в подобие звездного неба. Завороженный, Чимин последовал за ними, словно за стаей небесных стражей, которым были известны все входы и выходы. Вскоре он оказался у границы леса, где кроны деревьев расступились, открывая выход в свет. Светлячки, словно души заблудших, поднимались в небо, превращаясь в целое созвездие, мерцающее на фоне темного небосвода. Чимин, стоя спиной к лесу, ощущал на себе невидимые объятия. Ему казалось, будто кто-то положил на его плечи свои тонкие руки. Он не решался обернуться, боясь разрушить это волшебное чувство единения. Точно почувствовав тёплое дыхание возле щеки, Чимин хотел было хотя бы дотронуться до чужой руки. Но тут неизвестный гость усмехнулся, и этот смешок взбудоражил всё нутро парня. И чужая рука взяла его руку в свою. — Ты дух? — Кто знает. Чимину определённо нравился этот голос. Он мог поклясться, что каждое сказанное слово звоном отражалось в его голове. Но вскоре это ощущение стало растворяться в воздухе, как дымка. Чимин опечаленно опустил плечи, всё ещё ощущая тепло прикосновений на них. Он вздохнул, сжал ручку корзинки и направился к деревне, более не ощущая никаких препятствий. В глубине леса из-за одного из мощных стволов дуба выглядывала небольшая фигура. Та щурилась и всматривалась в размытый силуэт Чимина, тонущий в сумраке ночи, словно призрачная тень. Фигура бы и дальше оставался в своем укрытии, и совсем бы не вышел из своего укрытия, только если бы его в порозовевшую щёку не толкнул особо вредный светлячок. — Перестань. Не слепи глаза. Но в глубине сердца он знал, что его манит к нему, сыну священника, как бабочку к пламени. Он признался бы в этом разве что шепоту ветра. Все его существо жаждало этой встречи, словно давно ожидаемого свидания с судьбой.

***

Качнулись колосья в поле, зашумел ветер в трубе, будто жалуясь на одиночество. Юнги прибрал пепел возле печки и выкинул его в окно. Он хлопками, руки о руки, очистил грязь, накинул на себя кожаную сумку, поддев ремешок чистыми пальцами. В носу защипало, и Юнги чихнул. Потом поправил капюшон сползшей накидки. Комната казалась пустой, как старый склеп – нечем было в ней поживиться. И продукты заканчивались, из-за чего он неохотно собирался на вылазку к людям — именно это заставляло его против воли покидать свою лесную берлогу и тащиться к людям. Всё оттягивал время, то смотрел на полупустые полки, то подходил и трогал прохладную печь. Но всё же вышел. Дом он не стал запирать — довольно бессмысленно. Тот стоял среди густого леса, где легко заплутать человеку. Поэтому за сохранность скудной старой мебели не стоило переживать. Даже если какой-то охотник за сокровищами забредёт к нему в надежде ограбить, то разочаруется. Улов не стоил усилий: кусочек зачерствевшего хлеба, пару деревянных ковшиков, немного дров, ну и божие коровки, поселившиеся у него на оконной раме. Юнги без проблем прошёл через густой лес и стоял возле «входа» в него. Это было местом, где многие жители начинали свои путешествия. Деревня находилась на небольшом, практически гладком возвышении. Юнги неторопливо прошёл по тропинке мимо дома лесоруба. Тот был как караульный — он будто следил за всеми, кто входил в лес и выходил: из его окон легко было это контролировать. Но Юнги не увидел и не ощутил его цепкого взгляда. Он увидел тонкий шпиль крыши храма. Мысли согрела возможная встреча в деревне. Может, когда он будет идти от старушки-знахарки... то подвернётся увидеть его? Юнги поднял взгляд в небо, но потом сощурился. Солнце слепило, из-за чего он попытался залезть глубже в капюшон. Но глубже было просто некуда. Он на всякий случай поправил свои рукава, чтобы те доходили до кистей, облаченных в перчатки, а лучше до самых пальцев. Лай. Он обернулся на шум, и от ближайшего к нему дома приближалась собака. Но та не осмеливалась подойти ближе и всё это время держалась на расстоянии нескольких метров. Собака всем своим телом сотрясалась от лая, прыгала на месте и скалила зубы. Юнги замер, как мышь перед кошкой, и посмотрел на знакомую злую морду. После этого он уже был уверен, что все в деревне знали о его прибытии. — Ну конечно, — недовольно прошептал он сквозь зубы и прикоснулся к своей сумке. Юнги увидел, как люди, словно пугливые птицы, хватали своих детей и тянули их в дома. — Быстро домой! — Ма-ам… Когда раздавался настолько раскатистый лай — улицы деревни словно по щелчку резко пустели. Только самые смелые и отважные жители, словно каменные глыбы, оставались, и продолжали свои дела – кузнецы, шахтеры и стражники. Они смотрели на Юнги, как на чуму, и их взгляды были колючими, некоторые даже смотрели на него в упор. Юнги прошёл вглубь деревни, и несколько собак присоединилось к первой. И теперь целый не замолкающий хор, неприятно отдающий звоном, шёл за ним по пятам. Он повернулся и заметил кузнеца. Тот продолжал ковать лезвие, но посмотрел на Юнги исподлобья. И проследил за тем, куда он шёл. Шахтёры нагло смеялись. Они совершенно не соответствовали всей ситуации, показывая свою наглость перед колдуном. Один шумно ударил пивной кружкой о деревянный стол. Юнги вздрогнул и повернулся в сторону треска. — И чё он глазеет? Проклясть хочет, этот прокажённый? — А ты как думаешь? — ухмыльнулся местный караульный, прислонившись к мощному деревянному столбу. Юнги отвернулся от них, словно от ядовитых грибов, выросших на плодородной почве его терпения. Он чувствовал себя оскорбленным, словно кощунством осквернили святыню его личного пространства. Тропинка, подобная змее, ползущей сквозь сердце деревни, не была ни бесконечным изгнанием, ни тем более пленительной ловушкой, как манящие воды проклятого озера зачарованного леса. Но вот это место, где сидели завсегдатаи таверны и распивали какую кружку эля подряд — перегар доходил прям до его носа. Ему хватало и так презрения от жителей деревни, отстраненной и уединенной жизни «в изгнании». Но это показное кривляние, где мерзкие мужики делали неприличные жесты, явно намекая на него — ощущалось крайне мерзко. Он прошёл мимо храма — самого большого и прекрасного здания в поселении. Белый, красивый и совершенно невинный. Остроконечные башни, вытянутые окна, широкие двери. Конечно, он туда не заходил ни разу, но Юнги казалось, что храм будет не менее прекрасным изнутри. Он увидел монахинь. И те, к его удивлению, поприветствовали его. Их голоса, тихие и мелодичные, словно звон колоколов на ветру, прозвучали для него… Он почувствовал, как лед отчуждения, сковавший его сердце, начал понемногу таять под теплом их искреннего приветствия. У него появилась надежда, что даже в этом унылом мире может найтись чуть доброты и для него. После долгих лет одиночества, проведенных в объятиях молчаливого леса, встреча с людьми и их приветствия казались неким сном наяву. И вот, еще не успев очнуться от удивления, он поклонился в ответ, приветствуя монахинь, словно давно потерянных друзей. На самом же деле, те лишь обменялись фразами приличия. — Сестра, совсем скоро пробьет девятый час. Пора нам спешить, дабы не опоздать к службе. Юнги, словно тень, скользнул дальше, к убогому домишке, приютившемуся на краю деревни. И псы, терзавшие его покой заливистым лакм, давно оставили его в покое. Теперь лишь тишина, словно пуховое одеяло, укутывала его усталую душу. Он переступил порог хижины, где его взору предстала старуха, укрытая тенями, словно древняя ведьма. Ее глаза, словно два уголька, впились в него, словно пытаясь прочесть его душу. Юнги же, словно завороженный, отвечал ей тем же, вглядываясь в ее морщинистое лицо. Мрак, словно густая завеса, скрывал все вокруг, оставляя их в зыбком полумраке.   — А, это ты, юный колдун, – произнесла она голосом, словно скрип старой двери. Ему претило это прозвище, напоминающее о его проклятии. — Ты стал ещё более бледным. У тебя скудное питание. Щеки какие-то впалые, ты так не думаешь? — Вы же знаете, зачем я пришёл. Так дайте уже мне это, и я пойду, — сказал он резко. — Подожди, — старушка подошла к тумбе и взяла сосуд. — Вот твой лосьон от ожогов. Юнги протянул руку — старушка схватила её и откинула ткань. На предплечье облезала кожа и покрылась мелкой сыпью. Юнги прошипел от неаккуратных движений. — Вы издеваетесь! — Я осматриваю! — она пристально вгляделась, а потом подняла взор и посмотрела ему в глаза, цокнув. — У тебя совсем ничего не меняется. Старушка зачерпнула своими сухими пухлыми пальцами лосьон и начала аккуратно наносить средство. — В этот раз я изменила слегка рецептуру. — Я почувствовал, — на месте лосьона горящую от раздражения кожу овеяло прохладой. — Где-то есть ещё? Юнги опустил руку и аккуратно накрыл её плащом. — Я сам нанесу, если надо будет. Старуха закатила глаза, а потом посмотрела с упрёком. — Ты очень вредный. Не накликай беды. Юнги проигнорировал брошенные слова, взял сосуд и нанёс лосьон себе тонким слоем на лицо. Он не видел, как наносил, поэтому в некоторых местах средство оставалось не размазанными мазками. — Это всё? — Юнги засунул сосуд в сумку. — Тогда я пошёл. — Стой, несчастный. Юнги повернулся к старухе и чувствовал раздражение в груди. — Хватит меня называть так странно. И глупо! — Какой ты чувствительный, на, — старуха протянула корзинку, покрытую платком. Он принял её. Та была тяжёлой. Юнги заглянул внутрь: молоко, яйца, готовая еда, хлеб. — Откуда это у тебя, бабуля? — он удивлённо поднял глаза. — Почему твой голос теперь так мило звучит? Вот негодник, — старуха возмутилась. — Как даю что-то вкусное, так уважение появляется. Сразу «бабуля». Всё, иди. Она погнала его рукой. — Не доставай меня. Юнги благодарно кивнул и вышел. Дорога к себе в хижину была удивительно спокойной. Издали слышались песни со стороны храма. Юнги не знал, как точно назывались те мелодии, что распространялись на всю деревню — но ему нравилось. Он даже остановился послушать, укрывшись за одним из деревьев. Всего пару минуточек, и эти мгновения казались такими прекрасными. В моменте песня казалась бесконечной, будто никогда не дойдёт до своего конца. Но когда она заканчивалась — в тот момент казалась до ужаса короткой. Будто она пелась всего лишь неуловимое и призрачное мгновение. Бабочка села ему на плечо. Юнги посмотрел на неё, мило улыбнувшись. — Добрый день.