Слабо?

Darci — On My Own (Slowed&Reverb)

Очередной день, — а если быть точнее, — вечер съемок. И очередной вечер пытки Нурлана. А всё почему? Потому что вновь увидит эти пропитанные непонятным ему счастьем глаза. Такие голубые и яркие, так и пестрящие своей жизнерадостностью. Потому что вновь услышит его звонкий и совершенно искренний смех. Потому что вновь увидит улыбку бледных губ — чужих и в то же время родных губ, которые он так хотел бы поцеловать. Однако этим вечером он непременно хотел бы заткнуть эти чертовы губы, а не поцеловать. Занять чем-нибудь этот ёбаный рот, который выбесил его настолько, что нервы иссякли в край. В этот вечер Щербаков слишком распоясался. Слишком вышел за рамки контроля Сабурова, который хоть как-то, но удерживал его до этого. — После того как два типа подошли к Антону и Диме, — начинает тезисно повторять Нурлан, смотря на Тамби, но прерывается, срываясь, когда снова слышит голос Лёхи. — Блять, Лёш, что за хуйня? О, эти чертовы темно-голубые глаза, в которых танцуют черти. Самые что ни на есть черти, издевающиеся над Сабуровым больше и больше, сжигая его в пламени озорства блондина. — Дима? Что за Дима? — недоуменно спрашивает Алексей, после чего и Антон, и ребята, и зал начинают смеяться. Все, кроме одного. У которого постепенно начинает учащаться дыхание, а желваки на скулах теперь выделяются более отчетливо. И Щербаков ведь, сука, смеясь, смотрит прямо в глаза казаха. В черные, пропитанные злостью глаза. Нурлан готов испепелить его этим взглядом, готов вскочить с места и стереть с лица эту наглую улыбку. Неважно, каким способом — главное, чтобы тот заткнулся. — Дима Позов, — отвечает Тамби, сжимая планшет в руках, буквально чувствуя позади напряжение Сабурова. — Ну, я знаю, — как ни в чем не бывало, отвечает блондин, переводя взгляд на парня. Нурлан не выдерживает. Нурлан проклинает всё и вся. И опять происходит небольшая перепалка с Лёхой, в итоге которой Сабуров истерично смеется. Смеется и посылает всё нахуй. — Тамби, что было дальше? Погнали, сам разбирайся с этим, — казах откидывается на спинку кресла и откидывает голову назад, шумно выдыхая. Он любил и ненавидел Лёшу одновременно. Был готов обнимать, крепко прижимая к себе, показывая этим все те нежные чувства, что хранил глубоко в сердце и скрывал от других. И в то же время готов был грубо растерзать его губы за все его выходки, выпороть, грубо взять и оттрахать до потери пульса, вымещая злобу и психи, гнев и ненависть. Он удивлялся каждый раз таким противоречивым, — совершенно противоречивым, — чувствам и желаниям. Но с Лёшей, как оказалось, по-другому не бывает. Не могло и не может быть. Конечно, любовь вымещала все эти негативные эмоции. Конечно, любовь — светлое чувство, которому подвластны все и вся. Но для Сабурова это было самым настоящим наказанием. Потому что любил, но не мог быть любимым. По крайней мере, он так считал, он так думал. Он знал, прекрасно знал, что Лёша гомофоб и не скрывал этого. А потому не хотел разрушать дружбу — такую крепкую и настоящую, которой, конечно же, дорожил. Поэтому терпел и мучался этой любовью в одиночестве, скрывая ото всех это чувство, не выпуская наружу ни при каких обстоятельствах. Как и всегда, сохранял маску надменного и бесчувственного парня. И хотя в самом начале съемок выяснилось, — совершенно неожиданно для всех, а тем более для Нурлана, — что Лёха, как оказалось, не против того, что в фанфиках он гей, — да что уж он, абсолютно все, — для Сабурова в данный момент это параллельно. Когда Антон сказал про пэйринг «Щебуровы» и начал читать одну из работ, Нурлан... Нурлан не знал, как реагировать. Как правильно реагировать. Однако, не изменяя себе, сохранял прежнее безэмоциональное лицо. Лишь иногда проскальзывали ноты удивления и веселья, в то время как внутри сердце бешено колотилось, готовое разорвать его на части, то ли от радости, то ли от счастья, что не всё еще потеряно. Что, возможно, есть и шанс быть любимым. Но сейчас от этого счастья не осталось и следа. Лёша вывел его. Окончательно. И Нурлан в этот момент не знал, не понимал — как блять он мог влюбиться в этого ненормального, как мог сгорать от чувств к тому, кто сейчас просто напросто сжирал его в своем безумстве и вышедшим через край озорстве и веселье. Кто издевался над ним, однозначно видев, как Нурлан на грани истерики, и намеренно продолжая дальше. Кто доводил его до срыва, даже не думая, какие смешанные чувства бушуют внутри казаха. Лёша невыносим. И за это он обязательно ёбнет ему после съемок. Они всё же продолжили. То есть, продолжил Нурлан, тяжело выдохнув, пытаясь более-менее успокоиться. Мысль о том, чтобы потом пиздануть Щербакова чем-нибудь, не казалось такой уж и плохой. Она была наилучшей на фоне всего того, что творилось вокруг. Точнее того, что творил Щербаков. Хотя моментами и бросал на Лёшу беглые взгляды, которые тут же переводил на кого-то другого. Потому что сталкивался с этими ебаными бесами в голубых глазах, которые выжигали в нем дыру. Выжигали своим весельем и хитростью. Смотрел в эти глаза и не знал, как их хозяин точно так же, как и он, таит в себе теплые чувства. Трепет и нежность к Нурлану. Лёха так любил его, так любил смотреть в темные глаза и плавиться от них. Любил видеть его в позе, в какой Нурлан был пару минут назад, — чуть шире обычного разведенные ноги, туловище распластано на спинке стула, а голова запрокинута назад. Видно, как крепкая грудь тяжело вздымается, как отчетливее выделяется кадык, как... Блять. Слишком соблазнительное и ахуительное положение, от вида которого Щербаков невольно слегка закусывал губу, ведь воображение разыгрывалось не на шутку. Но наравне с этим он также любил доводить Нурика. Любил чувствовать превосходство над ним в такие моменты, когда от каждого дальнейшего действия блондина зависело состояние Сабурова. Любил и еще сильнее сгорал — да что уж там, полыхал. А Лёхе все неймется. Всё так и встревает, желая довести Нурика до взрыва. — Вообще никаких мыслей блять, — недовольно произносит он и поднимает взгляд с бумаги на лицо Нурлана. Вглядывается в чёрные глаза, которые так и кипят злостью на неугомонного блондина. — Да потому что ты пропиздел все это время, — более-менее спокойно, но не без недовольства отвечает Нурлан, даже не смотря в сторону Лёхи. Он пытается сосредоточиться на Тамби, пытается хоть как-то продолжить, и вроде поначалу получалось, но Щербаков снова встрял. Сабуров кипел внутри от гнева на друга — в данной ситуации последнее слово казалось ему смешным до безумия. Все ребята чувствовали напряжение Сабурова, Тамби хоть как-то, но пытался продолжать то, что начал. Но Щербаков тоже не переставал придуряться, как ни в чем не бывало, с невинным выражением лица, со всей фальшивой серьезностью и невозмутимостью. И доигрался. — Заткнись, заткнись! Тамби, говори, — Сабуров смотрит на рядом сидящего друга, и по одному даже взгляду тот видит, как Нурлан зол. А потому вновь начинает говорить, и опять его перебивают. — Заткнись, заткнись! — вновь обращается к Лёхе, невольно сжимая ладони в кулаки и стискивая челюсти. — Ды ради Бога, пожалуйста, — произносит Щербаков и опускает взгляд вниз, на лист бумаги. — Блин, похоже на начало фанфика какого-то, — со смешком проговаривает Тамби, и зал заливается смехом. На лице Сабурова лишь тихонько содрогаются уголки губ. Если и похоже на начало «фанфика какого-то», то в конце он непременно должен отъебать Лёху по полной программе. И сейчас эта мысль является более правдоподобной чем та, что Лёха наконец-то сегодня заткнется. Нурлан смотрит на Щербакова. Сжимает челюсти, потому что видит очередной смешок в глазах. Очередную наглую улыбку на губах. — Заткнись, заткнись и поцелуй меня! — театрально проговаривает Рустам. И все вновь начинают смеяться. Полный разъеб. И на этот раз Нурлан тоже улыбается. Так нагло, хитро и, кажется, победно. Удовлетворенно выдыхает. Ведь, возможно, нашел способ угомонить Лёху хоть немного. Не совершит же Лёха каминг-аут у всех на виду? Не поцелует же его? Когда все успокаиваются, Сабуров, закидывая ногу на ногу и не отрывая взгляда от блондина, не без усмешки произносит: — А что? Слабо? Все затихают и обращают взгляд на Щербакова. Взгляд которого так и застывает на Нурике. Они прожигали друг в друге дыры. И парни чувствовали это напряжение. Пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, Тамби начинает: — Алексей, после съемок в моем кабинете! И это срабатывает. Вновь слышится смех. И Сабурову кажется, что Щербаков немного, но остыл. — Да ладно, давайте, хорошо, — обиженно-недовольно отвечает Лёха, и всё возвращается на круги своя. И хотя реплику Сабурова точно вырежут на монтаже, он всё равно доволен. Ведь привел Щербакова в шок. Ведь хоть немного, но смог угомонить его. И хотя в последующие часы съемок Щербаков продолжал вести себя почти также, лишь чуть сбавляя обороты по сравнению с началом, Нурлан всё равно сохранял спокойствие. Более-менее. Потому что невероятно был доволен. И смог немного утихомирить его, и в то же время заставил задуматься. Ведь Сабуров больше, чем уверен, что Щербаков не оставит этого просто так. Ведь его взяли на слабо. А это было каким ни каким, но маленьким шансом... объясниться в собственных чувствах? И всё произошло так, как и предполагал Нурлан. После окончания съемок, когда уже было почти около полуночи, в общей гримерной парней, Щербаков, подойдя к Сабурову, спросил: — Нурик, ты же это не серьезно? Сабуров самодовольно усмехнулся, накидывая джинсовку. — Понимай, как знаешь, — всё, что ответил, и ушёл, попрощавшись с ребятами. Сабуров как и всегда по возвращении домой включил чайник и подошел к окну, всматриваясь в ночное небо Москвы. Скрестил руки на груди, и вновь голову заняли мысли о Лёше. Нурлан ненавидел его за все выходки и неумением вовремя остановиться. За легкомысленность и глупость. Но больше, конечно же, любил. За смех, за чувство юмора, за улыбку, за глаза, — пускай в которых и плясали нередко чертята, выводящие Сабурова из себя, — за оптимистичность. Любил за то, что испытывал целую бурю эмоций и рядом с ним, и на расстоянии. Он чувствовал себя живым, хотя пускай и нервы трепал ему Лёха знатно. И тем не менее. Он любил. Раздается звонок в дверь. В недоумении Сабуров плетется открывать дверь не званному гостю, гадая, кто же это может быть. В такое время... Гурам? Тимур? Руслан? Кто-то из них явно в стельку пьяный да пришел поговорить с Нуриком за жизнь, за любовь и за прочую хуету, о которой говорят «под этим делом». Однако на пороге оказывается совсем не тот, кого ожидал увидеть казах. Точнее быть, совсем не тот, кто бы мог явиться так поздно. Перед ним стоял Лёша. В мысли сразу закрались неприятные мысли — из-за чего еще мог прийти Лёша? — Лёха? Что-то случилось? Прошло от силы часа два после съемок, что могло произойти за столь короткое время? Если бы случилось что-то раньше, неужели не мог обратиться за помощью сразу? Лёша был во всем черном — кроссовки, джинсы и толстовка, а значит, дома был, поскольку со съемок он уходил в совершенно ином. Но, не произнося и слова, блондин врывается в квартиру, проходя на кухню. Нурик закатывает глаза и закрывает дверь — как всегда Щербаков в своем репертуаре. — Тебя так-то никто не приглашал пройти, — проговаривает казах и проходит вслед за Щербаковым на кухню. — Мне и не нужно приглашение, — язвит Лёша и оборачивается к Сабурову, со всей серьезностью смотря в глаза. — Кто бы сомневался, — усмехается Сабуров и прислоняется поясницей к кухонному гарнитуру, кладя руки в карман штанов. — Так что-то случилось или что? Он видит, как тяжело вздымается грудь парня. Как серьезен его взгляд. И, кажется, понимает, какого черта он заявился сюда. Но не успевает произнести и слова. Щербаков в несколько шагов оказывается рядом, практически вплотную, смотря в его глаза снизу вверх. — Слабо, говоришь? — произносит и, схватившись обеими руками за воротник футболки, с силой притягивает к себе и впивается в губы. Нурлан в ахуе и первые секунды не понимает, что делать, как реагировать. И только хочет ответить на поцелуй, как Лёша отстраняется, медленно выпуская ткань футболки из рук. Их глаза распахиваются одновременно. Сердце так бешено бьется внутри, разгоняя и нагревая кровь, что вот-вот выскочит и разобьется. Что это было? Просто ответ на «слабо» или еще и плюсом к этому его искреннее желание поцеловать казаха? Нурлан не понимал. Смотрел в глаза, в которых вместо плясавших несколько часов назад веселых чертиков теперь отражались неуверенность и... трепет? Своим поцелуем, своими глазами Лёша окончательно привязал к себе Нурлана. Окончательно влюбил, и если это была всего лишь игра, то Сабуров сгорит. От боли и ненависти. И рискнул проверить — действительно игра или же нет. Поднимает руку, слегка сгибает пальцы и осторожно, медленно касается ими щеки парня. Не перестает смотреть в глаза, следя за реакцией, и начинает медленно вести к подбородку. Лёшины глаза наполняются восторгом и шоком одновременно, в то время как жесткость взора Сабурова сменяется нежностью. Он с искренним упоением смотрит на Щербакова и слегка улыбается. Это не игра. Это то самое, что называется любовью. Волосы упали вперед, но Сабурову на это в данный момент глубоко наплевать. Он останавливается рукой на подбородке и чуть выше поднимает голову Лёши, не может оторваться от нежного взгляда Щербакова. Он впервые видит такие его глаза. Впервые касается его лица. Впервые так близко чувствует его аромат, дышит им. Они всё поняли без слов. И каждый счастлив от осознания того, что чувства не оказались отвергнутыми. Они оказались взаимными. Нурлан тянется вперед и накрывает приоткрытые губы, властно прорываясь в рот языком. Обхватывает ладонями лицо блондина и целует, целует, не желая прерваться ни на секунду. Тот отвечает, углубляя поцелуй и пытаясь перенять ведущую роль, что плохо получается. Нурик не позволяет, сильно сжимая подбородок Лёши, на что тот вцепляется пальцами в широкие плечи. Каждый из них увеличивает напор в попытках перенять управление, поцелуй постепенно перерастает в грубый и страстный. И пусть дыхания не хватает, никто не собирается прерывать поцелуй. Никто не собирается сдаваться в борьбе за ведущую позицию. Уже не целуют, а практически терзают губы друг друга, шумно дыша через нос. Однако Нурлан оказывается сильнее. Рука падает на бок блондина и сильно сжимает, под напором Нурлана переворачиваются, и теперь казах прижимает Лёху к столу. Второй рукой зарывается в волосы и кусает за нижнюю губу, немного оттягивая её, а затем отпуская. Лёша начинает шумно дышать, хватая такой необходимый в данную секунду воздух, а Сабуров не может остановиться — начинает покрывать поцелуями щеку, нос, виски, улавливая моменты, чтобы тоже хоть немного, но вдохнуть воздух. — Весь вечер не мог заткнуться по своей воле, — проговаривает между поцелуями Сабуров, горячо выдыхая куда-то в ухо. — А теперь хуй заткнешься не по своей. И подхватив Лёшу за бедра, усаживает его на стол...