возвращение.

Из глаз в глаза, из глаз в глаза Без жеста и без слова Улыбкой сфинксы незаметно Обменялись снова

Сфинкс просыпается с головной болью. Ночной сумрак только-только начинает отдаваться рассвету, часы выстукивают шестой час после полуночи. Надевает протезы. Закуривает. Пепел падает прямо на простыни, все равно хотел их перестилать сегодня. Или завтра. Крайне раздражающее действие, особенно с протезами. Спал бы прямо на голом матрасе укрывшись тремя одеялами. Слепой, когда его белье превращалось в трясину, усыпанную останками мышей, так и делал. Хотя он спал без одеял, домовский воздух был ему и одеялом, и периной. слепой. Кошмар, что Сфинксу снится почти каждую ночь после выпуска. Слепой, не узнающий его. Слепой видящий, но не узнающий, с пустыми животными глазами. Слепой, который полностью слился с Лесом. Слепой, в чьем сознании только рыхлые болота Изнанки. И он просто уходит, так как лесные твари убегают от путников, забредших на их территорию. День придает иллюзию нормальности. Солнце выжигает трясину из разума, заполняет ее планами и списками покупок. Нужно приобрести хлеб, молоко и петрушку, отец Курильщика просил зайти к нему после работы, намечается еще одна выставка, 'что ты чувствуешь по поводу развода твоих родителей?', не забыть купить молоко, и нужно заплатить за горячую воду. Но ночь всецело его время. Он пробирается в сны самыми потаенными страхами, вот он, скорчившись в неестественной позе, пьет кофе из выщербленной кружки, мгновение спустя оборачивается шестилапым волком или тает в воздухе алым туманом, затекает в глотку и дальше по легким. Ночью его длинные ногти вырезают Сфинксу сердце, а иссохшие губы хрипят мольбы, которые он не слышит из-за неистового звона в ушах. Слепой сползает по стене Кофейника заливаясь то слезами, то смехом. Он в тенях, в скрипе дверей соседских квартир, завываниях ветра за окном, истошных ударах ветвей об стены, пьяных криках, в собственных шагах, в отражении зеркал, в каждой нейронной связи, каждой клетке организма. хватит меня мучить, прошу. Помогает алкоголь. Ненадолго, забыться на несколько часов, чтобы потом прижиматься к устам своей галлюцинации. Жадно, до алых кровоподтеков. Ощущать руки на своей коже и пульсирующую боль, где когти вырывают куски плоти. Вслушиваться в каждый хриплый стон, скулеж. Срывать себе голос шепча, выкрикивая имя своего дорого друга, потерянного возлюбленного, самого жуткого из преследовавших его кошмаров. А ведь он не чувствовал вины. Ни тогда, когда оставил Слепого в слезах царапать пол кофейника прижимаясь к стене, в позе, что даже для него была неестественной, ни тогда, когда он схватил его за футболку в день выпуска и в его пустых глазницах можно было прочитать боль и тупую отчаянную надежду, моление. Все, что Сфинкс чувствовал – то мимолетное удовольствие, когда срываешь запекшуюся корочку с только начавшей заживать раны. А потом еще, еще и еще, до тех пор, пока не образуется ноющая язва обнаженной кожи, но ты все равно не даешь ей затянуться в неровный шрам, каждый раз срывая слой только появившейся корочки. боль. Будильник должен прозвенеть через час. Сейчас середина марта и дворники посыпают гололед на асфальте солью и песком. Кровать жалобно скрипит, когда ее владелец опускает стопы на холодный ламинат. Умывает лицо ледяной водой, чтобы стряхнуть сонливость и стараясь не глядеть на тени, залегшие под глазами. Ему снова будут предлагать взять выходной, но если он застрянет в четырех стенах на сутки, то живым из них не выйдет. Размешивает в кипятке последний пакетик растворимого кофе, удивительно, но он напоминает кофе еще меньше, чем то, что разливали в Кофейнике. Открывает вчерашнюю газету на титульной странице и долго пытается сфокусироваться на тексте, пока тот из размытой черной кляксы не трансформируется в буквы. Рыжий спросил не ходил ли он смотреть на спящих. Он ответил, что не ходил. И было видно, что он врет. Он хорошо врал, но Рыжий, как и все лжецы, чуял ложь, как цепной пес разлагающийся труп. тебе нужно отпустить его. не ради себя, хотя бы ради Слепого. ты уже принял решение, время не повернуть вспять. Он знал. Знал лучше рыжеволосого пройдохи, лучше Слепого. Он решил, что ему так будет лучше, что так будет лучше Слепому. Чашка выпадает из зажимов протеза и разлетается по немытому полу. Эта последняя. Глаза стекают по строкам до самого конца станицы, неприятно шелестит, схожая с туалетной, газетная бумага. На высоких нотах надрывается кот под окном. Дворник материт упавшее ведро. повернуть время вспять. Он помнит дорогу. На двух автобусах, с пересадкой. Хотя они еще не ходят, потому он будет идти пешком. Натягивает шерстяные брюки, свитер. Пихает в карман пальто пачку сигарет. Ему нужно выйти прямо сейчас, пока не рассвело, пока рациональность и солнечный свет не стерли наваждение. Вставить ключ в замочную скважину выходит только с третьего раза, ноги мелко подрагивают в коленях. Птицы заливаются мажорными трелями, а воздух мягкий, словно его можно пить, как березовый сок. Холодный и приторно сладкий. Кожа кажется тонкой, а тело ненужным якорем, что не дает раствориться в сладостной патоке. И отовсюду невидящий взгляд. Под ногами хрустит ледяное крошево. Бледно-золотой рассвет сливается с туманом. На дорогах появляются первые машины, лениво жужжа тормозами. Идти легко как-никогда легко, и ноги, обычно налитые свинцом, кажется способны дойти до того края земли. Пройдя четыре остановки Сфинкс заходит в затормозивший автобус. Пусто. Кажется, что он едет самостоятельно, без водителя. Сфинкс не видит идей. Только здания с незажженными окнами и замерзшие деревья с не горящими гирляндами. Дыхание вылетает из губ тучками дыма. Холодно даже для ранней весны, но Сфинкс горит изнутри. Скоро исчезают и здания. Только километры заснеженных дорог и рассвет, что окрасился алым. Как кровь на губах Слепого. что я делаю? Он осознает себя уже стоя посреди пустыря, вдали от торчащих неровным зубным рядом Расчесок. Конечная. Дом все такой же, каким он его оставил после того как был здесь в последний раз. Он клялся, что, то был первый и последний раз. Он думал, что высказал все, что нашел нужные ответы. Он надеялся, что отпустил. Ноги вновь тяжелые, как свинец. И кажется невозможным сдвинуться хотя бы на шаг. Потому он стоит там, в сотне шагов от разрушенных стен, не представляя, как дойдет. Хочется развернуться и бежать отсюда, чтобы больше никогда, никогда не появляться здесь больше. Дом тянет к нему свои покрытые гематомами руки и смотрит вопросительно из-под прикрытых век. осмелишься ли ты снова ступить на мой порог, беглец? Сфинкс поднимает ногу и делает шаг, скованный, не по своей воле. А потом срывается с места и бежит. Бежит и задыхается. Падает на колени у порога, складываясь вдвое, касаясь лбом и губами пыли и раскрошенных камней. Глаза наливаются слезами, что все никак не текут, затягивая взор водянистой дымкой. Он видит две тощих ступни, растерзанные джинсы и свитер по колено, весь в дырах, пятнах и волчьей шерсти. Когтистой ладонью цепляется за стену. Тело не привыкло стоять вертикально, глаза отвыкли не видеть. Существо опускается перед Сфинксом, щупает лицо, слегка царапая его когтями. Слезы вытекают из глазниц, прочерчивая две мокрые дорожки на щеках. Губы в язвах и трещинах, щеки впалые, сбитые в клочки волосы переходят в черную шерсть. - Слепой… Он тоже плачет. - Я заберу тебя Домой. Разреши мне. Тепло. Изнанка пахнет ивой и речной водой, так пахнет Слепой. Кивок, больше похожий на панический тик. Сердце кровоточит. Слепой кладет на него руку, слушает его сумасшедший стук. Мох покрывает озябшую землю, ели и дубы затягивают ветвями только вставшее солнце. У него неестественно яркие желто-зеленые глаза, больше похожие на звериные, чем человеческие. Он и сам больше похож на зверя. Но он улыбается. Так, как умеют только люди. Сфинкс, заправляет прядь его волос за ухо, заостренное и покрытое черно-серой шерстью. - У тебя красивые глаза, - накрывает бледные губы своими и прижимает к себе своими руками.