Флотилия улыбок

Акутагава сидит за барной стойкой, грубо и без разбора вливая в глотку спиртное, пошло смешивая в своём желудке вино с мартини, а сверху закидываясь портвейном, пальцы сильно сдавливают рюмку, отдаваясь тупой болью в кончиках. — Пьёшь совсем как взрослый, — лениво замечает сидящий справа, или слева, смотря чье право и чье лево, Чуя. Рыжие волосы забраны в ленивый хвост, который напоминает образом и подобием гнездо диких страусов. — Я младше всего на два года! — произносит Рюноскэ, как обвинение, Накахара прикрывает глаза, расслабленно пожимая плечами, как какой-нибудь йог-психолог, который обязательно бы проговорил, согласно кивая головой, как китайский болванчик: «младше на два года, так младше на два года». Акутагава тянется было к виски, за что тотчас получает по рукам от Накахары. Рюноскэ хмурит тонкие брови, с непониманием смотря на товарища по боевым действиям. — Как ты можешь смешивать виски с портвейном, даже без посредника? — морщится Чуя, качая головой, рыжий двумя пальцами держит бокал из тонкого стекла, на дне которого плещется красное полусладкое. — Плевать, — Рюноскэ не заморачивается на этот счёт и другим не советует. Он всё же берет в руки бутылку и щедро хлещет себе в рюмку спирт, в нос ударил крепкий аромат. — Извращенец, — пожимает плечами Накахара, делая крохотный глоток, не отрывая голубых глаз от ссутулившейся фигуры напротив. — Отчасти, — не спорит Акутагава, глуша себя жёстким вкусом виски, что обжёг внутренности до болевых ощущений. — И всё же, он так меня бесит! — без предисловий, и обиняков произносит Рюноскэ на пустом месте, даже не пояснив, о ком идёт речь. — Согласен, — кивает головой Чуя, устремляя взгляд в никуда и чуть сильнее сдавливая бокал, — самодовольный кретин! Никогда не удосужится вынести мусор сам! Рюноскэ хотел было поддакнуть, но конец фразы сенпая заставил его недоуменно посмотреть на говорившего. Какой мусор? Куда вынести? — И ещё ладно бы, он потом выносил, когда я ему скажу, но нет! Он его в окно, с 13 этажа и на тротуар! — рыжий безнадежно махнул рукой, делая новый глоток, — а ещё ревнует, ко всему, что движется, совсем нюх потерял! Акутагава неуверен, что должен слушать этот нецелесообразный отчёт Чуи, ведь он говорил явно про другого человека. — Ты же о… — Дазае? — Чуя кивает, не дождавшись ответа, — всё о нём, родненьком, — Рюноскэ снова пытается осмыслить произнесённое Чуей. Мусор. Вынести. И Дазай. И ревнует, ко всему, что движется. Дазай. Рюноскэ неуверенно косится на Чую, он точно не переборщил с алкоголем? Да нет вроде. Акутагава решает не заморачиваться и снова возвращается в мрачные мысли. — А ты о том светлом парнишке из ВДА, да? — Чуя легко переключается со своих проблем на чужие. Это в Чуе всем и нравилось: он мог выслушать, понять, помочь. Рядом с ним всегда такая атмосфера — спокойная. Пусть хоть пули над головой, если рядом с тобой Накахара, бери в руки швепс, затягивайся сигаретами из ближайшего киоска и кайфуй, так как помереть тебе не дадут, хоть на ножи бросайся. — Да, о том дебильном джинко, — Рюноскэ поводит плечами, скользнув глазами по худой фигуре рядом, хоть ты и знаешь, что Чуя себя в обиду не даст, все равно хочется волноваться за него и защищать, — он у меня никак из головы не выходит! У Чуи вырвался явный смешок, но он умело замаскировал его под кашель, только не хватало, что бы Акутагава подумал, что Накахара над ним смеётся, а ведь рыжий просто осознавал, что сейчас Рюноскэ — полное воплощение самого Чуи, когда тот был помладше. — Что ж, это странно, получается, ты постоянно думаешь о нём? — Чуя приподнимает уголки губ в улыбке, смакуя вино на губах, — и что же ты о нём думаешь? Акутагава рассеянно пожал плечами, хмуря редкие брови и сжимая в руках рюмку, стекло опасно затрещало и Чуя успокаивающе положил ладонь на руку товарища, поглаживая кончиками пальцев его костяшки. — Ну-ну, будет тебе, Рюноскэ, выдохни, — рыжий проглатывает новый смешок и его руку аккуратно скидывают. Акутагава осторожно пошевелил кистью, наблюдая, как ладошка Накахары оседает на барную стойку рядом — брюнету хотелось обращаться с Чуей, как с фарфоровым. — Я думаю, что он мерзкий придурок! — Акутагава хмурится, устремив темные глаза в узорчатое дерево барной стойки. — И почему же, позволь узнать? — Чуя мимолётно улыбается, осушив бокал и аккуратно плеснул себе ещё — он воплощение грации и всеобщий кумир. — Да что не посмотрю на него — он слишком притягательный какой-то, — Рюноскэ на личные разговоры не мастак, так как откровенничать ему ещё не приходилось, — вечно весь такой красиво-небрежный! И глаза какие-то… Из жопы как будто достали! Но они двухцветные… И очень красивые… Нет, мерзкие, — поправляет сам себя Рюноскэ, — и сам он мерзкий, — поспешно перечёркивает все, что сказал ранее парень, а Чуя серьезно кивает. — Ты, Акутагава, только не волнуйся, но… — Чую прерывает телефонный звонок, он берет в руки смартфон, смотрит на звонящего и на худом личике расцветает нежная улыбка, которую он быстро стирает. — Да?.. Привет, котенок… Нет, ещё не пришёл… Да… Угу… Не забудь, в холодильнике рис… Сжечь! Подогреть конечно, по-до-греть!.. Я тебе такое «сырым съем» устрою!.. Ничего, Гиппократ тоже ленивым был… Руки оторву… И голову… Все, целую, пока! Чуя сбрасывает и опять переключается на тактично молчавшего Акутагаву. — Снова этот дурачок хочет сырой рис слопать! — жалуется рыжий, на что Рюноскэ осторожно кивает. Накахару приятно считать кумиром. Одно удовольствие восхищаться Чуей. И сейчас Акутагава тоже восхищается. Тихо, но восхищается. Стоит вспомнить состояние Дазая до того, как он начала встречаться с Чуей и после. Как огонь и лёд! Абсолютно разные вещи. Два разных человека. Из депрессивного скота Осаму стал прежним, только благодаря Чуе, что своими маленькими, но сильными руками смог самостоятельно вытянуть Осаму из длительного кризиса личности. — Итак, о чем это мы? — рыжий задумчиво теребит тонкими пальцами край бокала, голубыми глазами уставившись на Акутагаву. — О том, что грёбаный джинко — идиот, — брюнет опять явственно видит на лице Чуи усмешку, но добрую, можно сказать, отцовскую такую. Но легче от этого не становится, — он идиот, потому что стоит мне на него посмотреть и что-то в голове щёлкает и сразу тебе так кайфово. Как после алкоголя, — зачем то добавляет Акутагава. — Аку, Аку, Аку, Аку, — задумчиво бормочет Чуя, смешно коверкая фамилию товарища, — ты ещё так молод и полон юношественной нелепости! — А ты что же, старик? — Чуя не старик. Ему двадцать два, а выглядит он на 15. Детская фигура, худые руки и ноги, хрупкие кости и лицо с совсем ещё детским выражением. Он ну никак не тянет на двадцати двух летнего, хоть убейте! — Я уже умудрен опытом, — важно объясняет Чуя, — итак, я хочу сказать тебе кое-что, только заранее приготовься к шоку, хорошо? — хрен поймёшь, иронизирует он, или серьёзен. — Ну? — бурчит Рюноскэ, сразу же жалея за это «ну». — Нет, ну ты рюмку оставь, а то вдруг, — Чуя забирает у Акутагавы ёмкость и сарказм уже становится понятен, сейчас рыжий подстебнёт. — Аку, ты по самые уши в него втрескался! Проходит секунда. Другая. Проходит секунд тридцать. Чуя про себя считал. Но он считает чуть быстрее, чем надо, так что тридцать, а не его насчитанные сорок. — Чего, чёрт возьми, ты сдурел?! — Акутагава забывает про вежливый тон и почтительное отношение к сенсею, он резко отодвигает стул позади себя и вскакивает на ноги, смотря на Чую яростными темными глазами. — Я говорю очевидное! — в свою защиту выдвигает Чуя, — и я сейчас докажу! Под растерянным злобным взглядом, Чуя быстро набирает чей-то номер и включает громкую связь. Уже после третьего гудка слышен хорошо знакомый Рюноскэ голос. — Да, Чуй? — Котик, привет, — тараторит Чуя, хитро стрельнув голубыми глазами на Акутагаву, — а ты тоже заметил, что Аку втюрился в вашего Ацуши до чёртиков? На том конце трубки слышится фырканье, и довольное наглое хихиканье. — Да! — у Рюноскэ что-то внутри обрывается, ведь похоже он один не в курсе, что влюблен в этого кретина. — Ну я же говорил, — улыбаясь, как чеширский кот, тянет Чуя, а Акутагава до сих пор размышляет на тему: «Почему его зовут Аку, а он не знал?». Точнее, тема там не много другая: «Почему я не знал, что люблю, а не ненавижу джинко?!». У Рюноскэ явный сбой системы. Он так и замер, не садясь вновь, редко моргая, что-то обдумывая в голове, ему было искренне не понятно, почему он все время был уверен, что ненавидит того Ацуши, а теперь оказывается, что он его любит. Как говорится, все результаты на лицо, даже не отвертеться, от чего становится вдвойне обидно. Первая стадия — отрицание — даётся сложнее всего, но Акутагава закалён суровостью Портовой Мафии и преодолевает все этапы быстро и без нервов — минут за 10. Чуя сидит рядом, подперев щеку рукой и снизу вверх наблюдая за тем, как эмоции меняются на лице Акутагавы. Рыжему даже стало немного жаль младшего. Самую малость. — Да ладно тебе, Аку, — добродушно улыбается Чуя, потянув Рюноскэ за рукав, усаживая обратно за стойку, — всё не так уж и плохо! — по выразительным глазам брюнета понятно, что всё как раз таки очень плохо. С Накахарой проблемы становятся не проблемами, а так, маленьким утяжелением на запястье, которое ты легко и без препятствий скидываешь и как бы Акутагаве не хотелось раздуть из своей влюблённости скандал, максимум получалось, что Рюноскэ психически не стабилен, а этот термин до настоящего времени приписывался Дазаю и быть таковым приемником не хотелось. — Любовь зла, полюбишь и этого Тигра, — с улыбкой, за которой скрывался явственное дружеское злорадство, протянул Чуя, закидывая ногу на ногу и задумчиво кидая взгляд в окно на улицу — моросил мокрый полуснег-полудождь, небо сморщилось и потемнело, фигуры людей быстро сновали мимо бара. — Чуя-сан, — с какой-то мольбой в голосе воскликнул вдруг Акутагава, хватая рыжего за руку, — а что мне теперь делать то?! — Чуя снова улыбается, после чего облизывает губы и поучающе произносит: — Ты пойдёшь к Ацуши, позовёшь гулять, а если откажется идти по хорошему потащишь на плече… — Так вроде Дазай-сан с тобой делал, — подозрительно заметил Рюноскэ, на что Накахара прикрыл глаза, мечтательно усмехаясь. — Ты слушай и не вякай… Так вот, вы с ним погуляете, проведёте шикарный вечер и в конце прогулки… — Будет он со мной гулять, как же! — снова перебил его брюнет, страдальчески качая головой. — Будет, куда он денется!.. И в конце ты ему признаешься и вы сольётесь в страстном поцелу… Акутагава вскочил из-за стойки вновь, расплескав по дереву виски и с негодованием воззрился на довольного до чёртиков Чую. — Я то думал, ты дельный совет дашь, а не… не это, — морщится Рюноскэ, мелко кашляя в ладони. — Не сделаешь первый шаг — его уведёт Кёка, — пожимает плечами рыжий, тоже поднимаясь и доставая из кармана пачку сигарет, — ну, бывай, Аку, уведут твоего Ацуши, не успеешь и кашлянуть. Рюноскэ провожает взглядом совсем ещё детскую фигуру сенсея, что как только вышел на мокрую улицу блаженно затянулся сигаретой, и выходит следом, погружаясь в мысли. «Уведут… Это плохо. Разнесу всё к чертям собачьим, если увижу его с кем-нибудь другим. Точно» — Акутагава хмурит редкие брови и качает головой, ускоряя шаг и направляясь в неизвестном направлении, плотно запахивая плащ, — «Чуя-сан может и прав, но страстный поцелуй, это он перегнул», — на улице холодно и промозгло, а Рюноскэ отчётливо чувствует, что щёки обжигает кровью, прилившей к лицу. Задумавшись, брюнет сам не замечает, как подошёл к Детективному Агентству. Акутагава осознаёт это только тогда, когда видит как из кафе выходит высокая фигура шатена и на неё, вырываясь из общего тёмного потока людей и снега, налетает с объятиями низкий, очень знакомый, эспер с огненно-рыжими волосами, что успели намокнуть. Сквозь шум улицы и ветра, невольный свидетель слышит усталый, но счастливый голос Дазая Осаму, даже не видя его лица, что тот спрятал на плече Чуи, понятно, что он улыбается. — Чуюшка, ты что, опять курил? Да тут суицидник даже вовсе не я! — дальнейший разговор Акутагава не слышит, так как Накахара задирает подбородок, вцепляясь пальцами в затылок Дазая и поспешно тянет мордочку за поцелуем. Осаму не медлит, набрасываясь на сенсея Акутагавы с утробным рыком и наблюдатель на полном серьезе успел перепугаться за «фарфорового» Чую в грубых движениях Осаму. В конечном итоге Рюноскэ все же отворачивается, не желая лезть в чужие личные отношения. Акутагава честно и добросовестно пытается не подсматривать, но эти двое даже и скрыться то не пытались, так что их видела вся улица, Рюноскэ с колючей завистью наблюдал за их выражением чувств, который можно было сравнить как раз таки со «страстным поцелуем» и Акутагава на секунду представил себя с Ацуши на их месте. Парень тотчас смутился, нервно кашляя и пытаясь выгнать из головы этот настойчивый образ, что давил на мозг похлеще Мори при дедлайне. Рюноскэ обхватывает себя руками, снова смотря из-за угла, как Чуя с Дазаем садятся в машину последнего и уезжают в темноту. Холодно. Сыро. Хлюпает в ботинках. Волосы промокли насквозь. Акутагава стоит и ждёт непонятно чего. Точнее, понятно чего, а ещё точнее кого, но зачем. Это уже другой вопрос и он не знает на него ответа. Минут через двадцать дверь кафе, сопровождаемая звоном колокольчика, открывается и на темную улицу, погруженную в стихийный хаос выходит фигура со светлой макушкой. Стоит брюнету увидеть его, как сердце замирает, пропуская удар, а потом резко ускоряется вместе с пульсом. Ацуши зябко ежится, на нём всего лишь офисная рубашка с кофейным свитером сверху — этого слишком мало для такой холодной погоды. Сотрудник ВДА достает черный зонтик и раскладывает его с характерным хлопком, черная ткань скрывает его лицо. Фигура эспера начинает отдаляться и Рюноскэ кажется, будто бы это его последний шанс его увидеть. С ним поговорить. Докоснуться до него. Акутагава срывается с места и бросается через дорогу к Накаджиме, что медленно продвигался вперёд, борясь с ветром и снегом, зонт постоянно выпадал из его рук из-за сильных порывом ветра. — Плебей неумелый! — Рюноскэ подскакивает к Ацуши в тот момент, когда снова зонтик собирался отправляться в свободный полет, — вот придурок, даже с зонтиком справиться не можешь! — Акутагава обхватывает чужую тонкую талию, притягивает к своему телу и тоже прячась под зонтик и крепко сжимает второй рукой ладонь парня, положив свою поверх его, что сжимала ручку зонтика. — Вы кт… Акутагава?! — Ацуши попытался отпрянуть от эспера, но тот крепко держал его талию, — т-ты что тут делаешь?! — Ацуши уже готовился к худшему, к битве на этом ветре, к тому, что его сейчас отравят, готовился к засаде, к чему угодно, что может быть связано с Акутагавой. — Надо поговорить, — кратко бросает Рюноскэ, за талию таща Ацуши в парк, тот растерян и не оказывает, пока, серьезного сопротивления. Мысли в голове у блондина путаются от одной мысли, что его крепко обнимает за талию сам Рюноскэ. — О чем? — они уже в парке, что был в минутной доступности от ВДА, Накаджима боится не так вдохнуть или неверно шагнуть. Вопрос срывается сам собой, Акутагава бросает на Тигра не читаемый взгляд и нервно кашляет, от чего сердце Ацуши болезненно сжалось. — Я хотел сказать, что… — Акутагава замирает на месте и в диалоге. Не так. Все не так. Он хочет чтобы все было по другому. Совсем. Ацуши смотрит молча и внимательно, так и не скидывая его руку со своей талии У него красивое лицо и добрый взгляд. Ацуши добрый. И милый. Хочется, как и Чую, прижать его к себе и защищать от всех бед. И если надо будет, и от себя самого. Накаджима склоняет голову в бок, касаясь отросшей прядью плеча и вопрошающе молчит, у Акутагавы вспотели ладони и он отпустил талию парня, на которой так удобно умещалась его рука. Как пазл. Ацуши дёргается, когда рука врага-возлюбленного исчезает с его тела — холод нападает на согретый участок с остервенелостью, не присущей концу ноября. — Я хотел сказать, что я, э, вероятно, то есть…ко роче… — брюнет закидывается междометиями, боясь произнести такие лёгкие, казалось бы, слова, — это ещё и Чуя-сан мне сказал… И вообще, я не при делах… Проще говоря… — Рюноскэ смотрит на Ацуши, на его милое любимое лицо и становится не страшно, не так страшно, — я в тебя влюбился! Накаджима растерянно моргнул, переваривая услышанное им только что. Бред какой-то. Мне начали сниться настоящие сны? Ацуши не верит в цветные и живые сны, так как они ему никогда не снились, но сейчас он готов поверить во всё что угодно, даже в то, что та конфетка, что он стащил у Рампо была с наркотиками, потому что никак иначе объяснить происходящее сейчас нельзя. Это не возможно. — Ой, — это всё, на что хватило голосовых связок Накаджимы, он как выброшенная из воды на сушу рыба открывал и закрывал рот, широко распахнув двухцветные глаза, хлопая длинными ресницами. Акутагава. Влюблён. В него. В Ацуши! — вертится в голове по всем девяти кругам Ада, постоянно ударяя молотом по затылку. Тигр с неверием смотрит на стоящего напротив Рюноскэ, тот отпустил и его ладонь и судя по всему собрался уходить. Это плохо. Очень плохо. Нельзя позволить ему уходить. Ацуши понимает это как никогда чётко. Ведь не всё так просто в этом чёртов мире. Акутагава тоже нравится Ацуши. И всё бы хорошо, да похоже брюнет воспринял это несчастное «ой» как отказ. А это хреново. — Акутагава, стой! — испуганно вскрикнул Накаджима, выронив чёрный зонтик из рук и схватил чужой, мокрый от дождя и снега, плащ, — ты же не… — Рюноскэ повернулся к нему лицом и Ацуши явственно почувствовал лёгкий запах алкоголя. Чёрт. А Ацуши уже успел поверить, что всё серьёзно. Чёрт. Судьба обожает шутить. Да только не смешно нефига. — Да, я влюбился в тебя, что непонятного, гребаный джинко?! — эспер вырывает ткань из чужих рук, — я вроде говорю без идиотского акцента, а на чистом японском! Разве нет?! Я что, теперь ещё и в этом виноват — что втюрился в такого кретина, как ты?! — Аку, ты что, пил? — растерянно спрашивает Накаджима, и этот вопрос заставил резко остудить пыл Рюноскэ. А ещё то, что Ацуши только что назвал его «Аку». Это не правильно и не понятно. — Это не имеет значения, — грубо отмахивается Рюноскэ, снег становится густым и мешает вглядываться в такое милое и всё же любимое лицо напротив, — э-это не в счёт, я всё равно люблю тебя, — брюнет самоиронично хмыкнул, хотя внутри всё словно сжало железными тисками, — вот же идиот, да? — у Ацуши каждый раз сердце делало кульбит, как только Акутагава произносил «люблю тебя», «влюблён в тебя», «втюрился в тебя». Это «тебя» в конце, как наждачкой по коже, как пенопластом по стеклу. Больно, от мысли, что Рюноскэ говорит это по пьяни, вспомнит ли он вообще завтра, что признавался в любви своему врагу? — Акутагава, ты пьян, — твёрже произнёс Ацуши. Хотел произнести твёрже, а получилось как всегда. Какое-то глухое отчаяние в голосе. Тупое, бесполезное. Он хочет надеяться, что Акутагава выпил самую малость, капельку, не много. Ведь запах еле чувствуется, и стоит он твёрдо, разве нет? Накаджима уговаривал самого себя, убеждаясь всё больше, но тотчас одёргивал, уверяя, что Аку и всё же не вменяем, стал бы он говорить такое, если бы был трезвым. А хотелось бы, что нет. — Я сказал, это не в счёт! — с рыком рявкнул Акутагава и неожиданно приблизился к Ацуши, — мне плевать, что ты сейчас скажешь, тупой джинко, но я не дам тебя никому увести от меня! — эти слова для Тигра как музыка. Боже. Слушать бы это вечно. На репите. Всю жизнь до гроба. Плевать, и вправду плевать, на что, он скажет, кого это интересует, этот глупый лепет? Прав Рюноскэ, тупой джинко… Очень тупой. Рюноскэ внезапно закидывает руку Ацуши на затылок, сжав ладонь на мягких влажных волосах, а другой рукой крепко и по-хозяйски притянул его тело к себе вплотную за тонкую талию. Накаджима успел издать тихий писк, испуганно вздохнув ночной воздух. — Что ты… — у Тигра дрожит голос ровно так же, как и коленки, а Рюноскэ наконец с жаром впивается в его давно желанные губы. Ацуши делает слабую попытку отстраниться, но это скорее для вида, а Акутагава сильнее прижимает его к себе обеими руками, наматывая на кулак светлые волосы. Колени Накаджимы подогнулись и парень осознал, что это его, вероятно, единственный шанс. Ацуши старается не обращать внимание на боль в затылке, где его волосы грубо оттягивают назад и неумело отвечает на пылкий поцелуй. Что бы не упасть, Ацуши хватается двумя руками за спину Акутагавы, пальцами сжимая скользкую ткань плаща в складки и уже на автомате пытается избавиться от этой вещи на теле любимого. Внизу живота затянулся болезненный узел, а в голове растёкся розовый туман. Руки Накаджимы продолжают бродить по сильной широкой спине брюнета, повиснув на нём всем телом. Рюноскэ пропускает между пальцами мягкие пряди, что неумолимо намокают от снега и тихо восхищается, как ранее восхищался Чуей. Такое ощущение, что Ацуши прекрасен во всём. Даже в первом поцелуе со своим врагом-любовником-или-кто-он-блин. Накаджима не умеет целоваться, но даже в таком деле выкладывается на все 120%, полностью отдаваясь в руки эспера, продолжая стягивать с его плеч складки плаща. Акутагава грубо сминает покладистые мягкие губы, ощущая во рту привкус шоколадной конфеты Рампо, передавая Тигру ощущения спиртного — портвейна смешанного с мартини. Сильнее потянув пряди чужих волос на себя, мафиози заставил блондина распахнуть рот в поцелуй в немом стоне и тотчас облизнул его приоткрытые губы, языком проходясь по верхнему ряду чужих зубов. У Накаджимы в голове загорелась красная лампочка страха перед неизвестностью и смутными догадками, которые нельзя озвучивать в приличном месте, и он заставил себя, именно заставил, отпрянуть от Акутагавы, боясь заходить дальше. Несчастный детектив с ужасом осознал, что уже успел скинуть чужой плащ до уровня локтей и он чудом не волочился по лужам. — С-с-стой, Ак-ку, — задыхаясь пролепетал Ацуши, жутко краснея, так, что щёки обдало кипятком и тотчас спрятал лицо в ладонях, пока чужие руки продолжали крепко прижимать его к себе. Это не казалось постыдным, а скорее просто очень неожиданным. Но стоило Рюноскэ от обычного поцелуя перейти к французскому у Тигра помимо воли включился мозг. А зря. Акутагава облизнул опухшие губы, смакуя вкус на них и исподлобья посмотрел на жутко смущённого Ацуши, чьего лица даже не было видно. Он ответил на поцелуй. Значит тоже влюбился? Или из жалости к его персоне? А если ответил тогда, то почему отстранился сейчас? Не оттолкнул, на том спасибо, но всё же. — Почему? — Рюноскэ восстановил дыхание быстрее, незаметно откашлявшись, даже за ладонями блондина было видно его пылающие уши и лицо, лоб у корней волос тоже напоминал собой помидор. — Я бо…боюсь, — на лице мафиози появляется хищная улыбка, которую он тщетно пытается стереть с лица. Ацуши боится. Он не боялся ни смерти, ни боли, ни битвы, а французского поцелуя боялся. Это забавно. Рюноскэ убирает руку с чужой талии, от чего Накаджима чуть не упал спиной на землю, но тот вовремя удержал равновесие, брюнет с прежней алчной улыбкой наклоняется к его спрятавшемуся личику и мягко убирает его руки своими, удерживая за запястья, смотря прямо в испуганные и смущенные глаза, в которых отражался снег, фонари, ночь и сам Акутагава. — Не бойся, Ацуши, — его имя так приятно слетает с языка, будто только и ждало момента, что бы наполнить всё вокруг мягким свечением, — это не страшно! Накаджима прячет глаза, сердце стучит в горле, отчего детектив сглатывает, пытаясь выпутать запястья из чужих ладоней. Сейчас Рюноскэ максимально похож на маньяка. А он и есть маньяк. И уже успел украсть и изнасиловать психику, здравый смысл и порядочность Ацуши. И это не плохо. Это интересно до чёртиков и забавно до гроба. — С тобой может и не страшно, — наконец соглашается Ацуши, ловя чужие обветренные губы своими. — Правильно думаешь, глупый джинко, — плащ сегодня в плотную познакомится с лужей на грязной, тёмной земле.