schadenfreude

      23:00.       Время ползет как медленно сворачивающаяся капля крови — с безобразным усилием над плотью усталости и изнеможения.       В сегодняшнем завещании: Крис сидит в офисе дольше, чем способен оставаться в здравом уме, и все равно по интенсивности самопожертвования выбивает лишь второе место. Злой еще с утра Вескер через несколько метров и несколько должностей от него хлестко перелистывает страницу раз в несколько минут. Его стальное выражение (уполномоченного, к сожалению) лица, приняв негодование как должное, не меняется уже несколько часов, потраченных на корчевание их общей ежеквартальной канцелярии. Сплошные эксцессы.       Крис ловит себя на мысли, что все реже пишет и все чаще пялится. Хмурый излом светлых бровей, нервная трель пальцев по столу, хищно смыкающиеся на колпачке ручки зубы... Крис, сглотнув ядовитый ком, опускается обратно в отчеты. Любая мысль мимо субординации — преступление. Стоит повторять это почаще. И желательно до того, как он в очередной раз самостоятельно доведет себя до оргазма с железным привкусом бесконтрольного обожания.       Время мучительно переваливается через сверхурочную плотину. Резко ставшие бессмысленными формулировки перед глазами только сильнее срастаются, минуя смысл от документа к документу.       Окончательно проиграв свою сосредоточенность на прямых обязанностях, Крис берется за созерцание и теперь в открытую следит, как Вескер, молниеносно отчеркивая своей острой росписью по бумаге, щелкает дыроколом, комплектует отчеты в пухлую папку и отодвигает ее в сторону. Его громкий, идеально оформленный в безмолвии вздох, приятно разбавляет осточертевшую офисную скуку... но затем он переплетает пальцы и выворачивает их наружу с таким оглушительным хрустом, что от одного только звука сводит обе челюсти. Криса под скальпом передергивает. И тут же снова — уже по-настоящему — когда Вескер внезапно смотрит на него в ответ холодно, устало и с раздражением:       — Перестань. Действует на нервы. — Полированная нота приказа спустя несколько часов тишины звучит как беспардонное нарушение правил. Без очков Вескер выглядит до гадкого искренне, такому рука не дрогнет дать в челюсть, но не здесь и в этой линии времени: сейчас Крис скорее сам себя четвертует, чем посмеет поверить в собственное недовольство.       — Извините, сэр.       — На сегодня хватит. Можешь идти.

***

      Этой ночью Крису очень символично снится, как чужие зубы без прелюдии и предупреждения вырывают ему кадык.

***

      В следующий раз Вескер снова ловит его на поводок, перехватив в коридоре сразу после рейда, и Крис вдруг чувствует иррациональное предвкушение, которое выбьет из него всю душу через несколько зубодробительных часов за отчетами.       Вескер говорит: «Останешься сегодня?», Вескер имеет в виду: «Сидеть» — Крис проглатывает и предложение, и приказ, игнорируя свою же беспомощность в двойном отблеске солнцезащитных очков. Дождавшись кивка, Вескер коротким, отточенным, ничего не значащим движением хлопает Криса по плечу, как если бы бросил чаевые прямо ему под ноги, и исчезает дальше по коридору. Там, где касалась его рука, тут же начинает чудовищно жечь.       Днем Крис в тире сносит все мишени чистыми, знающими, безукоризненными выстрелами, словно наводящимися вопреки человеческой природе погрешностей, а ночью рассеянно промахивается ключом мимо шкафчика, засмотревшись на снимающего очки капитана, который с непривычки на долю секунды безоружно щурится.       Искусственно вежливая улыбка трещиной уродует не предназначенное для улыбки выражение, когда Джилл приносит капитану кофе перед концом смены. Срок годности его тактичности — чуть меньше двух секунд, после чего он снова закрывается, и только в этом своем порыве выглядит настоящим. Отстраненным. Неприступным. Агонически возбуждающим до глубоко зарытого в душе первобытного страха.       Любая мысль мимо субординации — преступление. Крис понимает, что он пропал, потому что со стыдом не находит в себе ресурса воспринимать это всерьез.       Когда они остаются наедине, время снова предает материю и начинает пропускать себя через мясорубку. Каждый механический безжизненный звук: шелест бумаги, скрип спинки стула, клавиатурные токкаты — обращается выстрелами уже не по мишеням, а по болевым точкам.       22:07.       Крис самоотверженно принимает свою участь и в беспрестанном соперничестве со своим проклятием заполняет доверенные ему формуляры, но через полчаса его отвлекает то, как Вескер кровожадно щелкает шейными позвонками (даже эта его отвратительная привычка уже не отзывается ничем, кроме тоски) и поднимается, сгребая документы в ящик стола.       — Закрой дверь, когда закончишь. — Голос его звучит как мог бы звучать скальпель, если б скальпель имел свойство звучать. Впрочем, ассоциация упорно стоит на своем: Вескер словом мог бы нанести парочку тяжко-телесных. — И не забудь сдать ключи.       — Будет сделано, сэр, — собрано отвечает Крис, но в чужую спину смотрит уже разбито, карабкаясь взглядом до уколовшей неприрученное вожделение шеи и срываясь, когда Вескер молча поворачивает голову.       Сценарий повторяется: он бросает взгляд в его сторону одолжением, потом отворачивается пощечиной, переключается открытым переломом и уходит черепно-мозговой травмой. Крис только обреченно зарывается пальцами в волосы и возвращается к отчетам, которые ему уже поперек глотки, как поперек глотки и Альберт Вескер, и весь этот бумажно-бюрократический цирк.

***

      Непрекращающаяся цепочка операций может означать только очередной эпизод отчетной рутины до помех перед глазами — кому-то достанется этот чертов столик на двоих...       И Вескер опять выбирает Криса. Крис соглашается — не может не — но неверный вздох обличает его раздражение, что неожиданно провоцирует Вескера бесстыже улыбнуться над кромкой газеты, которую он взял под залог своего перерыва.       — Кажется, тебе не очень нравится быть особенным. — Рядом с заголовком о массовых беспорядках его улыбка выглядит неправильно и злобно.       — Я не так уж хорош в документации.       — А в чем ты хорош?       — В... физических данных.       Вескер долго смотрит на него, а затем снова опускает глаза в газету, не говоря больше ни слова. И от этого Крис сходит с ума.

***

      23:26.       Любая мысль мимо субординации — преступление. Никаких промахов. Никаких ошибок. Сначала испытываешь волю, а потом воля испытывает тебя. Крис концентрируется на этом, чтобы не кончить раньше, чем он готов себе простить.       Стальная ручка, больше похожая на снайперскую пулю, балансирует на краю стола, красная печать «ОТКАЗАНО» хрустит под подошвой... Альберт Вескер стискивает зубы и выгибается под ним на своем же столе, мучительно больно вцепившись в его волосы. Крис пытается думать о чем угодно, кроме этого, и даже закрывает глаза, чтобы спастись от нежности и ужаса. Не помогает. Да и не хочется, чтобы помогало.       Вескер дышит ему в ухо, кусает в шею, обхватывает ногами до ноющих костей и вместо сбившегося ритма дыхания не роняет ни звука, за что Крис готов его проклинать и вместе с тем бесконечно и отчаянно боготворить. Он обречен. Он сам проклят, и кровь его тоже проклята — кровь, разгоняющая по венам только конвульсивный голод и внезапно родившееся от него безумие.       Пальцы вцепляются в чужие крепкие бедра с силой, способной сломать кого-нибудь пополам, стол с каждым поступательным движением натужно скрежещет по кафелю и по нервам. Не остается ничего, кроме порабощающей всеобъемлющей канонады вспышек из пульса, дыхания и толчков. Вескер, потрясающе злой и сногсшибательно открытый, задирает голову, не позволяя себя поцеловать, и Крис вместо этого хватается за перекрученный галстук и широко лижет его каменно-напряженную шею. Надорванный выдох над головой замирает прямо перед оргазмом и разбивается о стук резко сомкнувшихся зубов.       Криса тут же накрывает с такой умопомрачительной силой, что он еще несколько секунд чувствует сгребающую его сердце смерть и будто бы ее же обессиленные руки, ласкающие его загривок.

***

      5:33.       Крис просыпается с мыслью, что ему нужен отпуск.