Заячья губа

– Ну какой же я, блять, урод, – говорит он, широко улыбаясь. Игривые глаза слегка прищурены, в них нет ни капли боли – одно лишь озорство. Я вижу его блестящие, неровные, белые зубы. Косится на меня. С подозрением. Он всегда так смотрит. С опаской и агрессией. Будто ждёт удара. Но это только на мужчин. Женщин – обожает. Всегда краснеет, как рак, в присутствии абсолютно любой представительницы прекрасного пола. Будь то преподавательница физики в летах или неказистая толстушка из параллельного класса – не имеет значения. Он просто млеет. Всегда уступает место, пропускает вперёд, не в тему извиняется, кланяется. Так нелепо. Девушки его не замечают от слова совсем. А некоторые жестоко посмеиваются. Над его кривыми зубами, над худобой, хромотой, над заикающимся, тихим, дрожащим голосом, над нелепыми, торчащими в стороны, как пух, абсолютно белыми волосами… Ах, да, ещё эти постоянно дрожащие руки. В общем, полный набор. И он тоже выбрал смеяться над собой. Тотальная самоирония. Есть в этом какая-то логика. Он так себя постоянно критикует, что, кажется, невозможно его задеть или обидеть. Вот и сейчас, стоим ждём Анну, и весь крутится перед зеркалом, хихикает: – Ну ладно, глист. Ну ладно, клыки вместо зубов. Ну ладно, пух вместо волос. Но эта, блять, заячья губа… С ней-то что делать? И уставился на меня. Закатываю глаза. – Тебе-то хорошо. Высокий альфа. Правда, не умеешь ты с девушками обращаться, не умеешь, – всё никак не заткнётся. И тут его озорство вмиг испаряется: в дверях появляется Анна. Нелепо покраснев, примыкает к зеркалу и начинает нервно зачёсывать волосы назад. Анна же вплотную подходит ко мне: – Чего вы тут? – А чего бы нам не быть тут? – говорю я и буквально чувствую, как он вылупился на меня, в ужасе от такой дерзости. Анна мило выдыхает, дружелюбно улыбается нам обоим: – Вечеринка уже давно началась. Ну же, идём. Она плавно поворачивается, розовое платье ласково шуршит по моим коленям. И вот, мне уже самому стыдно за свою дерзость. Как только за Анной закрылась дверь, белокурый товарищ тут же заорал на меня шёпотом, будто бы шипя: – Ты нахрена портишь ей настроение, когда мне так важно её расположение сегодня? Теперь она думает, что я с тобой, хамом, заодно. – А ты со мной не заодно? – поднимаю бровь. На пару секунд он зависает. Как же нелепо прилизал волосы. Без слёз не взглянешь. Голова кажется ещё меньше, а он и так весь крохотный, как ребёнок. – Пойдём, девушки заждались, – выдыхает, подталкивая меня к выходу из класса. Этот вечер, и правда, был так важен для него. Он очень долго ждал выпускной вечеринки. «Всё или ничего». Годами выхаживал Анну, принимая её лицемерное дружелюбие и поддельную доброту за искреннее расположение. Она же, будучи старостой класса и единственным ребёнком в богатой семье очень известных волонтёров, просто не могла позволить себе откровенно издеваться над ним, отпинывать. Но я-то видел, как она воротит от него нос, как часто не здоровается с ним и насмехается над заячьей губой с другими девушками, когда его нет рядом. Стильный красивый чёрный костюм он взял напрокат: полгода работал в ночные смены и копил. А чтобы подготовить сюрприз для Анны, ему пришлось дважды воровать, рискуя не просто репутацией, но и жизнью. Ведь у нас очень неспокойный, криминальный район. Смотрю на его профиль. Черты лица красиво очерчены разноцветными бликами ярких огней актового зала. Слишком уж хрупкий. Откуда такой взялся в этом мире – непонятно. Девушки, такие разные, смело, энергично крутятся в танце. Обнимаются, весело целуются друг с другом. Несколько парней тоже решились выйти на танцплощадку; кто-то даже танцует в паре с одной из красоток. Повезло. Красивых у нас не так много, да и смелости у него, видимо, хоть отбавляй. Или просто выпил? Кстати. Минут двадцать я рыскаю в поисках алкоголя, а когда возвращаюсь ко входу в зал, мой лучший друг всё ещё стоит, не сменив позы, как я его оставил. Просто смотрит в зал, губы по возможности сжаты, взгляд сосредоточенный. Я редко видел его таким серьёзным. Помню, лишь однажды, когда парни из соседней школы явно переборщили с издёвками, и он уже устал отшучиваться. Тогда просто стоял, молча смотрел на них. Вот и сейчас. Руки прямо. Нейтральное выражение лица. Как статуя. Кажется, может так стоять вечно. Но вечно стоять бы не пришлось: мы сильно припозднились, вечеринка уже явно подходила к концу. В завершение, сильно пьяный “типа ведущий” шустро объявил Королеву нашего учебного заведения, конечно же, Анну. Ведущего явно мутило, и он, едва ли не кинув в неё яркую пластмассовую корону, унёсся в сторону туалета. Анна расстроилась и, кажется, этот момент настал. Момент для моего друга. Тот самый, который он так долго планировал. Он делает шаг вперёд. И весь дрожит. Мне уже за него стыдно. По движению его плеч замечаю, как тяжело он дышит. Кладу руку на тощее плечо и, встретив взгляд его лисьих глаз, говорю: – «Всё или ничего». Твои же слова. Ну? Он улыбается мне. Тепло и искренне. И в этот момент я жалею о сказанном. Жалею, что подтолкнул его. Но он уже бежит к колонкам, чтобы взять подарок для Анны. Дальше всё происходит как-то очень быстро. И от каждого последующего действия, сказанной реплики – я пребываю всё в наибольшем шоке. Начинается всё с, разумеется, максимально нелепых, дёрганых действий моего товарища. Сперва он умудряется врезаться в столик и выронить несколько алых роз из корзины; затем, наступает на пластмассовую корону Анны и беспощадно уничтожает «Награду Королевы»; и, в завершение, становясь на колени у ног девушки, сильно дёргает её за платье, едва не рвёт его. Реакция Анны же, такая странная, несвойственная ей, может быть обусловлена разными причинами. Может, её правда расстроила нелепая награда, преподнесённая так убого, почти по-хамски? Она ведь так долго готовилась, наряжалась. А может, ей надоело носить маску дружелюбной пай-девочки и делать вид, что ей приятен тот, кто в действительности противен? А может, она просто перепила? Она отталкивает его. Одёргивает, оттирает платье, будто бы от его прикосновений. Награждает огромную корзину с розами быстрым, насмешливым взглядом. – Послушай, – тяжёло выдыхает, – что это? Зачем это? Ты думаешь, что я отдамся самому мерзкому инвалиду на свете за букет поганых цветов? Меня тошнит от тебя, как ты мог не понять, не заметить этого? Милый, – снова выдох. И дальше, будто бы сочувственно: – Да от тебя всех тошнит. Помнишь, когда начались осложнения с твоим грёбаным желудком? Мы, честно, все надеялись, что ты больше никогда не вернёшься в школу. И только училка заставила нас купить тебе полезных напитков с витаминами, чтобы подарить к возвращению. Мы так не хотели этого делать, что ей пришлось поставить всем по пятёрке, и только тогда эти напитки были куплены. Ну вот, ты, наконец, понимаешь, насколько же нам всем на тебя, урода, насрать? И затем она почему-то смотрит на меня. Будто бы выходит из истерического припадка, и в глазах её плавно начинает проявляться ужас. Но она тут же отбрасывает этот страх от содеянного, от сказанного; она не готова отвечать, поэтому широко улыбается и продолжает свой прекрасный монолог. Но уже обращается ко мне: – А ты? Ох, как бы проще всё было, не шляйтесь вы вместе. Это он за тобой или ты за ним? Подходит, опять вплотную. Духи слишком сладкие, мерзкие. – Я так всегда хотела тебя. Не говори, что не замечал. Мне всё равно уже. Устала строить из себя добренькую. Давай не будем больше растрачивать себя на униженных и оскорблённых. Я нужна тебе? Замечаю руку Анны на моей груди. Другой она хватается за мой рукав. Смотрю поверх её головы. Розы разбросаны. Половина учеников разбежались, как от стихийного бедствия. Его нет. Меня уже начинает тошнить от духов Анны, и я отстраняю её. А дальше всё ещё менее реалистично. Шляюсь по проклятым серым школьным коридорам, потерянный, страшно одинокий – как в кошмарном сне. Через час звуки музыки совсем заглохли. Абсолютная, пугающая тишина, а в руках моих наполовину выпитая бутылка водки. Но, как мне кажется, не пьянею. В какой-то момент замечаю, что улыбаюсь. Какой яркий выпускной, однако. Так и не смог найти этого придурка. Ночь глубокая. Финиш – в сыром туалете. Сползаю по стене и думаю, какой же я сейчас, наверное, красивый. Треплю себя по патлатой голове. Нет, всё же, пьяный. Сигарету бы. Любуюсь тёмно-синим прекрасным небом через убогое крошечное окошко. – Потрахался? Доволен? Я реально испугался. Оказывается, он всё это время – минут двадцать – сидел напротив, в кабинке туалета. Удивительно, что я не заметил, ведь даже дверь нараспашку. Похож на дикого, чертовски агрессивного и опасного зверька. Кажется, глаза даже светятся, как у кошки в темноте. На корточках, будто бы собирается наброситься; сгорбленный. Мы молча сидим и просто смотрим друг на друга минут десять. – Не особо-то ты радостный, – хрипло шепчет друг. Поднимаюсь, подхожу к нему и говорю: – Да ты тоже. Ему не нравится смотреть на меня снизу вверх, и он тоже встаёт. – Фу, как от тебя водкой разит, – морщит нос. – Да я вообще очень мерзкий. Пауза секунд на десять. Странное выражение его глаз. – Нет. Мерзкий только я. И дальше он улыбается. Болезненно. Неестественно широко. Так что из-за заячьей губы, я полагаю, ему должно быть больно. И я улыбаюсь в ответ. Я часто представлял себе это. Но никогда не думал, что он поцелует первым. И сразу же дёргается от меня, вжимается в ледяной кафель стены туалета. В этих лисьих глазах и страх, и горечь, и смех. Но теперь ему уже никуда не деться. И я сжимаю его так, что тощее тело почти хрустит в моих объятьях. И я целую так, что из его губ почти идёт кровь. И я смотрю на него так, чтобы он всё, наконец, понял.