Enyumen

***

Ани Лорак - Солнце

***

      В армии учат рано вставать.       Фэн Синь с момента вознесения особо и не спал, так что о времени пробуждения ему незачем было переживать. А если и приходилось лечь на несколько дней после особо тяжелого задания, то даже привычка вставать с рассветом не справлялась.       Вчера был ад. Се Лянь, Фэн Синь и Му Цин вернулись с Тунлу сильно под вечер. Принц ушел в палатку сам, не говоря ни слова. Периодически смотрел на алмазное кольцо, и какая-то часть Фэн Синя молилась, чтобы эта тоненькая безделушка оказалась достаточно прочной. Он почему-то был уверен, что Хуа Чэн вернется. Где-то ведь плакал маленький Гу Цзы, и его тоже успокаивали тем, что телесная оболочка демона восстанавливается, пока не уничтожен прах.       Много сложного навалилось разом. Связи, казавшиеся разорванными, либо соединились, либо и вовсе оставались целыми все это время.       Взгляд невольно падает вправо, на место, бой за боем неизменно занятое одним человеком. Они выбрались не настолько быстро, насколько могли. Му Цин не залечил ожоги до конца из-за проклятой канги, лишь в самом конце битвы исчезнувшей (Фэн Синь никогда не признается, что выдохнул в тот момент и едва сам не лишился сил стоять). Ходил он медленно, и хотя прежняя гордость не позволяла выглядеть истощенным, опытным взглядом была заметна потеря изящества.       Боги Войны способны вести армию в бой, будучи усыпанными ранами и порезами. То, что Му Цин не мог держаться так же, как раньше, будто рождало в душе Фэн Синя собственную Тунлу…       Он приказывает подчиненным принести прохладную воду и чистые тряпки. Потягивается, глядя на поднимающееся солнце. Палатки вокруг залиты первым, сиреневым и золотым светом. Если бы утренний туман продержался чуть дольше, возможно, было бы похоже на море или горы. Палатки совершенно не напоминают привычные дворцы, и все же от их вида веет чем-то родным.       Фэн Синь оборачивается. Полоска света сквозь широкую прорезь падает на угол постели. Ткань, использованная вместо простыни и одеяла, хорошая; по крайней мере, если учитывать, что после разрушения Столицы найти что-то стоящее и не привлечь лишний раз смертных было непросто. Темный, неопределенный оттенок отливает синим в утреннем свете.       Прямо как одежда Му Цина.       Фэн Синь приближается к кровати в несколько шагов. Смотрит, как слегка шевелится грудь под одеялом, подрагивают длинные ресницы и приливает к бледным щекам румянец. Боги медицины поработали на славу, и к глубокой ночи почти смертельная белизна и лихорадочный пот отступили.       Генерал Нань Ян помнит, как страх сковывал тело и дух до рассвета. Любые младшие служители Сюань Чжэня готовы были вместо него сидеть в этой палатке и менять охлаждающие повязки. На крайний случай, можно было позаимствовать парочку духов из Дворца Медицины. Фэн Синю на тот момент и в голову не пришло, как проще сделать.       Наверное, хорошо, что Му Цин был все это время без сознания. Относительно хорошо. Если бы он осознавал, что происходит вокруг, наверняка бы не позволил ухаживать за собой.       Фэн Синь бездумно водит пальцем по краю пиалы с холодной водой. Компресс уже не нужен. Охлаждающие мази и немало духовных сил (и самого Фэн Синя, и Се Ляня, и целителей, и младших служащих) — и от жутких ожогов ни следа не осталось еще до рассвета. Можно сказать, рекорд: обычно таким травмам нужно три-четыре дня на исцеление, не говоря уже о проклятой канге…       Спину пробирает холодом. На запястье Му Цина красный обруч замысловатых узоров. Не такой страшный, как угольно-черная полоса, которую Фэн Синь чудом разглядел на горе, но это все еще отголосок. Хочется пустить половину (больше) своих сил на то, чтобы кожа вновь стала бледной и чистой. Му Цин всегда заботился о своих руках, аккуратных, ухоженных, будто он никогда не занимался тяжелой работой и не прикасался к огромной сабле.       Подумать только — раньше Нань Ян потешался над этой почти женской прихотью, а сейчас все бы отдал за исчезновение рубцов и синяков.       Его едва не вырвало, когда ладони Му Цина удалось в полной мере рассмотреть. Грубые алые волдыри, сочащиеся кровью, походили на худший вид богохульства, на порчу произведения искусства…       Фэн Синь, не в силах больше об этом вспоминать, берет руку Му Цина в свои. Разница в размерах ладоней наполняет сердце щемящим теплом. С момента возвращения с горы Тунлу многое изменилось, в том числе мысли. Теперь можно осознать непонятные чувства, раз за разом вспыхивавшие в течение восьмисот лет. Глядя на кисть Му Цина, которая, как новорожденный котенок, умещалась в руках Фэн Синя, он в полной мере проникся пониманием.       Тогда, на вулкане, неся безоружного небожителя на спине. Сегодня ночью, сидя у постели и меняя холодные повязки. Сейчас, обволакивая раны своей энергией и не заботясь о риске истощения.       Все это время он хотел защитить внезапно открывшуюся хрупкую сторону Му Цина. Четкого представления, как это сделать, пока не было, но желание — безудержное желание оплетало тело и вместе с потоком ци переходило между двумя духовными ядрами. Если бы Му Цин не царапался всю жизнь при малейшей попытке посягнуть на его территорию, Фэн Синь бы вынес его на руках, сгребая так, чтобы никто из богов-злословов и взглядом не коснулся.       Подобно звездопаду мысли покатились одна за другой, открывая двери в новые желания: провести пальцами, невесомо касаясь, по роскошным шелковым прядям волос, огладить скулы и шею, поднести руки, не зажившие до конца, к губам и самым отчаянным образом пытаться исцелить…       Фэн Синь бы раньше тряхнул головой, вскочил и вылетел из палатки. Так он и делал, когда Му Цин был ранен. Еще со времени обучения в монастыре, где Му Цин выглядел совсем тоненьким от недостатка еды и невозможности развить тело. Над ним потешались, а Фэн Синь в стороне стоял, хотя должен был знать: у Му Цина нет денег, чтобы регулярно питаться мясом и молоком, в то время как во дворце и в военных павильонах столы сияли роскошью. Или хотя бы нормальной едой.       Сейчас хочется накрыть один такой, с лучшей дичью и фруктами, усадить Му Цина во главу и накормить всем, чего в те годы не было. Что с Фэн Синя сталось бы поделиться своим обедом? Может, и не царапался бы так сильно.       У Му Цина изящное, мягкое лицо. Его с девчонкой сравнивали все подряд. Некоторые бросали такие взгляды, за которые нынешний Нань Ян бы в кипятке сварил и молнией зашиб для верности. Никому не приходило в голову, что такой внешностью красивый слуга может быть обязан своей горячо любимой матушке. Осмысли это Фэн Синь раньше — прикусил бы язык, чтобы ни звука оскорбительного не вылетело.       Думал ли Му Цин, что такое лицо и волосы — единственное, что осталось после смерти его матери?..       Фэн Синь задыхается и сглатывает поспешно. Он будто защищал сам себя от этих рассуждений до сего утра. Образ вечно тонкого, вечно сжатого в комок мальчика в памяти обретает новые краски. Он никогда не замечал в обсидианово-черных глазах страха или разочарования — много чего до Тунлу не замечал. Теперь же Му Цин предстает ничем иным, как загнанным уличным котенком.       По голове бы саблей знатно прилетело, дойди такое сравнение до «котенка», но самого себя остановить уже не получается. Та часть Му Цина, которая генерал Сюань Чжэнь, временно уходит на второй план. Успеет еще разрубить тысячу демонов и величественно прошествовать во дворец.       На генерале нет доспехов, верхних одежд, шпилька и гуань вынуты (с нарушением всевозможных границ, но по необходимости) Фэн Синем и сложены на стопку ткани у постели. Нижние одежды выдают, что плечи бога войны по-прежнему узкие, руки — худые. Напряжение оставляет лицо, и выясняется, что от природы у Му Цина удивительно нежные черты.       Фэн Синь едва не бьется головой об пол, представив, каково было бы поцеловать точку между бровей, чтобы навсегда изгнать с ее места хмурую морщинку.       Он давно смирился. Часа три назад. Достаточно наслаждался зрелищем Му Цина, лишенного образа-барьера, образа-защиты от всего мира. С одной стороны, стыдно пользоваться этой беспомощностью, с другой… Все равно ведь кто-то должен позаботиться. И именно сейчас мысль, что это будет лекарь или даже Се Лянь, вызывает очень странный гнев.       Возможно, догадайся Фэн Синь об истинных мотивах своего соперника раньше, поговори они раньше, получи он четкий ответ — и сейчас было бы не так тяжело. Но с Му Цином просто не бывает. Он говорит, что до смерти ненавидит, а потом вытаскивает из горящего дворца, хотя проклятая канга не даст самому пережить пожар. И вот как о нем думать теперь?       Генерал Нань Ян прекращает подачу духовных сил, когда в голове скапливается туман. Он и не такое переживал, и даже в обмороки падал. Но тогда не было риска совершить в полубессознательности что-то, на что пока не дали разрешение.       Му Цин дышит глубоко. Фэн Синь сосредотачивается не на своем — на его дыхании, входя в неглубокую медитацию. Мысли нужно привести в порядок, пока до окончательных непотребств не додумался. С Фэн Синя станется погрузиться в полубессвязный поток своего сознания и сказать что-то необдуманное в самый неподходящий момент. И сказать Му Цину — тем более.       Он смотрит на спокойное красивое лицо отдыхающего бога войны. С одной стороны, сам еще в своих чувствах не разобрался, вот буквально только что из размышлений о настоящем перескакивал на сожаления о прошлом без какого-либо собственного контроля. С другой… Му Цин так спокойно спит. Так умиротворенно. Чем дольше на него смотришь, тем меньше веришь, что за признание в… чем бы там ни было будешь разрублен пополам.       Фэн Синь вынужден рисковать, выбирать и соблюдать осторожность по отношению к человеку, с которым был бок о бок восемьсот лет и ценность которого осознал только сегодня. И пусть мысли Му Цина туманны, как у наложницы из дальних покоев императорского дворца, нельзя отрицать, что половина, если не больше, вины в этом лежит на генерале Нань Яне…       За пределами палатки шумят. Проснулись младшие подчиненные, возобновилась суета, связанная с восстановлением Небесной Столицы. Фэн Синь бездумно подтягивает одеяло, будто так может закрыть Му Цина от хаоса снаружи. А потом, судорожно вдохнув, сжимает ткань и тут не выпускает, отпрянув, как от раскаленного металла.       Нет, к таким ощущениям он еще не готов. Му Цин — самый близкий и знакомый наизусть человек, но никогда за восемьсот лет мысли об особой привязанности к нему не возникало.       Они совершенно разные и потому идеально сочетаются. Фэн Синь — Подобный Солнцу, Му Цина же легче сравнить с луной. Фэн Синь, как и в смертной жизни, статный, хорошо сложенный, загорелый. Му Цин бледный и тонкий, как фарфоровый. Почти бронзового цвета ладонь на его щеке только подчеркивает разницу…       Фэн Синь вскакивает и в два шага выходит на свет, остановившись в солнечном треугольнике прямо перед выходом. Дыхание сбивается и шумно отдает в уши, как в воздушном пузыре под водой. Ощущение ухоженной, нежной кожи еще покалывает ладонь, не позволяя отогнать непрошенные мысли. Если чуть сжать кулак, можно на миг усилить это чувство…       Собственные волосы, мокрые от пота и наверняка пахнущие дымом, заставляют подумать, какие шелковые пряди у Му Цина.        — Генерал Нань Ян? — зовут снаружи, и он не сразу узнает голос целителя.       Фэн Синь выдыхает, сжимает кулаки и прижмуривает глаза, заставляя пылающее лицо погаснуть. Он забыл про утренний осмотр раненых. Минута промедления — и поползли бы не самые желанные для Му Цина слухи.        — Входите!       С появлением целителей что-то в воздухе разбавляется, заземляя генерала Нань Яна. Он должен проверить принца, встретиться со своими младшими чиновниками. В голове глухо звенит насмешливое замечание, которое наверняка отпустил бы Му Цин.       Фэн Синь выходит, оглянувшись уже почти на улице и встретившись взглядом с целителем:        — Я вернусь. Не смейте оставлять его одного. Если проснется и попробует гнать — передайте, что это мой приказ и чтобы гневался только на меня.

***