Все демоны знают латынь

Иногда ты попросту рождаешься с подходящей рожей. Нет, я выбрал верное слово, именно не с «личиком», не с «мордашкой». Все личики и мордашки, на крайний случай, моськи, завоёвывают индустрию прекрасного. Они на ТВ, в журналах, в бьюти-блогах или в новостях на центральном канале. Рожи, или, чуть более мягко, морды, находясь в диаметрально противоположном конце спектра, играют по жизни роли бандюков или чудовищ. Или, если кому-то из рож повезёт так же, как и мне, они пополняют стан призраков. Да, я бы не сказал, что это популярная профессия, но что досталось. Эх, не умиралось мне нормально, правда. Наверное, это от какой-то неудовлетворённости жизнью, ну знаете, что-то по Фрейду или, не знаю, Маслоу, понятия не имею, книги не дают точного ответа, но вот в один не столь прекрасный день, получив удар током, несоизмеримый с порогом выживания, я умер и очнулся уже призраком. Что ж, раз вы знаете обстоятельства моей смерти, то не худо бы и поведать то, с чего я начал. В этот мир меня привели не очень-то заботливые акушерские щипцы, которые окончательно поставили крест на моей роже стать хотя бы моськой. Ужаснувшаяся от диспропорций и моих законно разносящихся воплей боли и негодования мать, однако, успела оставить мне в наследство имя – Рори – только для того, чтобы исчезнуть из моей жизни, оставив маленького уродца в больнице. Нет-нет, даже не начинайте лить мне в уши эти заезженные фразочки, мол, внешность не главное, главное то, что внутри, и так далее – всё то, что припасено в вас на случай, если придётся выслушивать кого-то вроде меня. Увольте великодушно! Я стремился стать умным и для этого вволю начитался всевозможных книг, но моё клеймо урода оказалось нанесено перманентным маркером там, куда я не мог дотянуться – изнутри. Так что я проиграл с самого начала, в тот момент, когда меня схватили акушерские щипцы. Ни статуса, ни должности, ни подружки. Я был призраком и при жизни: электромонтёр, один из тех, кто проверяет выбитые пробки в кромешной темноте подвалов, а едва восстановится освещение, драпающий скачками через чужие роскошные гостиные. Так что, когда повреждённый провод шибанул меня током и привёл к моей подлинной – призрачной – профессии, я бы даже не сказать что расстроился. Удивился, конечно, но сколько в мире существует вещей, к которым человек может привыкнуть? Сотни, нет, даже тысячи. Стал призраком – подумаешь. Эффект «вау» продержался с неделю, хотя левитировать и проходить сквозь стены и правда круто, если только в этих самых стенах не живут крысы, а это в нашей профессии случается, к сожалению, довольно часто, поскольку призракам на роду написано обитать в старых домах. Вы, верно, решите, что быть приведением проще простого. Казалось бы: шастай где попало, греми чем попало, а при попытке освятить жилище шипи и швыряйся всякими предметами. А вот нет. Не совсем так. Хотя со мной судьба была ещё вполне себе милостива: одарила меня подходящей рожей и высоким ростом, плюс, я умер от удара током, так что весь в ожогах, со вздыбленными волосами и пахну палёным мясом вперемешку с дезодорантом. Лучше и быть не может! А каково моим собратьям, например, женщинам? Они ведь от Природы сущности нежные, им хочется выглядеть красиво и стильненько, а то и просто мило. А какое тебе «мило», если перерезала вены и умерла в ванной? Ходишь повсюду мокрая, как мышь, кровь по рукам стекает, чихаешь периодически – холодно ведь, сквозняки в этих чёртовых домах! – и ни браслетика тебе, ни цветочка, ни платьица. А если удавилась? Ходишь с этой верёвкой, которая шею натирает, а уж синее лицо и выпученные глаза – отдельная тема. Для призраков никто не производит косметики, знаете ли. Психологи нам тоже не положены, а ведь очень бы пригодились, особенно тем, кто умер от насилия. Только представьте: целую вечность существовать с эдаким грузом. Одно дело я, и совсем другое – эти бедняги, плачущие и всхлипывающие по углам только потому, что им некому излить свою душу. А люди при этом шугаются, как муравьи на сковороде. Отчего-то страдальцы, изливающие душу по телефону и по телефону же всхлипывающие, живых не пугают, а мои сестрички – непременно. И сразу начинается волокита: зовут священников, а то и экзорцистов, дабы убрали это «ноющее нечто» подальше. И вроде девочки излагают свою историю на сеансе связи, владельцы жилища покачают головой («бедняжка» и «несчастная девочка»), но разве хоть кто-то говорит: «Милая, я готов(а) тебя выслушать, давай поговорим об этой огромной несправедливости»? А вот чёрта с два. Уберите эту «бедняжку» в загробный мир, в шкатулку, в кадило, в хрустальный шар, да хоть в перьевую ручку или губную гармошку – и забудем об этом. Посмотрел бы я, как эти доброхоты делают что-то подобное со своими хронически ноющими друзьями и родственниками – поди, тоже бы хотели, но никак нельзя, вот и отыгрываются на нас. Боятся они, видите ли. Жертва убийства (кроме разве что момента, когда её довели до белого каления) не хотела быть убитой, так и чего её бояться? Впрочем, как я уже говорил, у нас есть своего рода обязанности перед живыми. Как по-вашему, кто вообще изобрёл эти самые обязанности? Живые и изобрели! Сначала нам полагалось звякать цепями, потом ходить в простыне (век отбитых коленок и мизинчиков), а уж кинематограф нагрузил нас до самых просвечивающих макушек. Хлопай дверьми – ок. Прячься под кроватью (наплевать, что там пыльно) – разумеется. В шкафах, когда твоё прекрасное спектральное тело унизано рядами не принадлежащих тебе шмоток – о, с удовольствием. А это самое «бу» из-за угла, причём в самый неожиданный момент? Волокись себе за смертным, ищи эту самую волшебную секунду, чтобы эффект был лучше всего. Про явления полтергейста я и вовсе молчу. Я-то, и при жизни будучи ближе к тягловой лошади, могу играючи швырнуть в стол через всю комнату, а вот эти бедные девочки, израненные да хлюпающие, ну что им швырять? Разве что косметику, но это как-то несерьёзно. Тренируются денно и нощно, особенно по ночам, со скрипом двигая эти чудовищные предметы мебели из не пойми какого дерева, а где благодарность? Распятием в харю? То есть, простите, в моську. Некоторые из наших дам очень даже хорошенькие, я с одной даже подружился. Подросточек, таблеток с дури наглоталась, когда парень бросил, ну и всё, добро пожаловать в наши ряды. А ведь и не дура совсем, только чувствительная очень. Зовут Ракель. Серьёзное имя для такой крохи, она даже до плеча мне не достаёт. Куколка с огромными глазами. Я вроде как её наставник в нашем непростом деле, так что строго по расписанию она приходит в мой коттедж, и я учу её призрачному уму-разуму. – Всегда ненавидела физру, – постоянно сетует она, изнемогая от попыток сдвинуть свой тренировочный снаряд – кресло, покрытое сеточкой из растрескавшегося дермантина. Я только вздыхаю, не желая повторять, что надо было подумать об этом раньше, ну хотя бы до того момента, когда она слупила пачку снотворного. – Разозлись. – Не могу, – она чуть заметно надувает щёки, становясь похожей на джунгарского хомячка. – А на того урода, что тебя бросил? Качает головой. Любит ещё его, по глазам вижу. Дал бы ей лимонаду, ну или чего ещё сладенького, но кто нас обеспечит эдакой роскошью? – Ладно, хватит на сегодня, – дабы не бередить её раны, я сажусь на свой тренировочный снаряд (холодильник), хлопая по его стенке, – Давай, передохни. Ракель два раза упрашивать не приходится, она безбоязненно садится рядом, облокачиваясь на моё плечо. – Знаешь, – говорит она после недолгой паузы, – У меня был кузен, такой же сильный, как и ты. На него всегда можно было положиться. Да только он погиб в перестрелке боевиков. – Скучаешь? – поворачиваюсь к ней я. – Да, – её лемурьи глаза становятся ещё более печальными, и я искренне хочу, чтобы меня шибануло током ещё раз вместо всего этого. По части девушек я теоретик с твёрдой «тройкой» в табеле, и иногда едва выезжаю на своих крайне фрагментарных знаниях. Ракель для меня – посмертный экзамен, который проходит четыре раза в неделю, и я лажаю снова, снова и снова. Не сдать мне ракелеведение, ой, не сдать. – У нас сложная работа, – сетует моя ученица, глядя на свои тонкие руки, ещё при жизни казавшиеся прозрачными от тонкой, почти что фарфоровой кожи. – Однозначно, – я удерживаюсь от того, чтобы поерошить её голову цвета спелого каштана, увенчанную мелкими кудряшками, – Но знаешь, демонам гораздо сложнее. – Правда? – она слышала эту историю уже много раз, но переспрашивает всё с тем же удивлением. – Правда-правда, – я отлично играю отведённую мне роль, – Демоны и распятия поворачивают, и Библиями швыряются, и вселяются в тела. Нам по статусу не положено, а вот у них – другое дело. Представляешь, все, – мой палец возносится вверх, словно флагшток, – Все демоны знают латынь. Без латыни им никуда. Если вселишься без латыни, пиши, пропало, нечем тебе доканывать экзорциста. И не простую латынь, а бранную. Представляешь, сколько надо учиться? – А если не латынь? – уточняет моя протеже, ища на моём плече невесть какую удобную точку для своего виска. – Если не латынь, тогда санскрит или иврит. Или, на худой конец, испанский, но это уж совсем для недоучек. – Почему просто нельзя заставить носителя пороть бессвязный поток слов? – снова задаёт вопрос Ракель, лениво прислушиваясь к звукам по ту сторону двери. Мы ждём нового владельца (пятерых я уже успешно выселил), и я обещал ей мастер-класс по запугиванию. – Потому что мир изменился, – я поджимаю ноги под себя, садясь по-турецки, – Его наводнили скептики. Если не латынь, а белиберда, значит, у человека повреждение мозга. Так что латынь, или санскрит, или иврит. Поняла, Ракель? Она кивает, щекоча меня бурунами волос: – Рори. – Что? – Долго нам ещё тут копошиться? – Не знаю, – я пожимаю свободным плечом, чтобы не потревожить её покой. Я и правда не знаю, почему я, мы и демоны делаем это. Но, как я уже говорил, не мы придумываем традиции. Скоро выйдет пятая часть фильма «Порча», и авторы в интервью обещали новый подход. Мы с Ракель, конечно, пойдём, всё же надо повышать квалификацию, тут точно не отвертишься. Будем сидеть где-нибудь на задних рядах и периодически дышать в чью-то макушку, пока у живого не сдадут нервы. Может быть, моя ученица наконец-то освоит технику понижения температуры – а уж запахом палёной плоти я её обеспечу, это я могу смело гарантировать. Какая ирония. При жизни мы с Ракель бы ни за что не сблизились, а вот мёртвые – пожалуйста. Знаю, что ей всего 16, но ведь больше она не вырастет, значит… Нет. Не припоминаю что-то сюжетов про влюблённых призраков. Я закатываю губу и не позволяю себе приобнять девушку за плечо, хотя язык её тела и говорит о том, что она была бы не против (точность моего прогноза примерно 75%). Увы, будем ждать новой части «Порчи» и соответствовать моде, что бы она там ни подкинула, ведь мы всё равно что профессиональные промоутеры, и делаем именно то, чего от нас ждут. А пока в глубинах коридора раздаётся звяканье ключей, и я улавливаю фразу «…с хорошей скидкой». Семья. И ребёнок, по ходу, есть. Здорово, Ракель любит маленьких, пусть себе беседует с ним, пока я занимаюсь родителями. Надо успеть до премьеры фильма, на всё про всё у нас меньше недели, пока правила игры снова не встали с ног на голову. Я оборачиваюсь к Ракель и киваю, что означает «Смотри, как надо». Она неловко улыбается, моё геморройное сокровище. – … и они несли всякую чушь, что в доме есть призраки! – заявляет самодовольный отец семейства, менеджер с рыжими, словно у пикси, волосами. Я делано закатываю глаза и одним мановением мысли опрокидываю ему под ноги солонку. Держись, смертный. Призрачная игра началась.