Волк терпит, терпит, а потом терпит, терпит

Умильное «Олежа, я купил нам дачу!» прилетает неожиданно. Олег отрывается от собачек в инстаграме, которых ему на регулярной основе с насмешкой, как утверждает она сама, присылает Лера, и выгибает бровь. «Зачем?». Дело было вечером, делать было нечего. – Как это «зачем»? – искренне возмущается Сергей. – Ты что, совсем не слушаешь меня? Раскинем там огородик, высадим редиску, огурцы… Крыжовник. – Крыжовник, – повторяет Олег. В голове сам собой всплывает номер Серёжиного психиатра, с которым они не консультировались, по всей видимости, слишком долго. – Крыжовник, – радостно соглашается Разумовский. – Серый, заниматься крыжовником и огурцами будешь ты. Я наёмник, а не садовод. Серый округляет глаза, обольстительно улыбается и говорит: – Ты вообще на все руки мастер, Олеж. Происходящее начинает отдавать сюром. Олег на некоторое время задумывается о том, что, возможно, в тот самый раз врачам и не следовало так стараться вытаскивать его с того света — вон с каким упорством друг детства и партнёр всей жизни пытается свести его в могилу, можно было бы и облегчить бедняге задачу. К сожалению, он уже знает, что согласится и на огурцы, и на редиску, и даже на крыжовник — чем бы, как говорится, дитя не тешилось. Однако на всякий случай откладывает телефон и утаскивает Разумовского в кровать с некими конкретными намерениями, чтобы тот ещё чего не удумал. Наутро за ночь умотавшийся Серёжа сверкает синяками под глазами и не только, но от идеи собственно выращенных огурцов к большому сожалению Олега не отказывается. Приехавшая на тренировку и внезапно узнавшая о далеко идущих планах Нервного Босса Лера злорадно хихикает, посматривая на Волкова, и, вероятно, уже предвкушает внеплановый отпуск и возможность вернуться в кровать прямо сейчас, пока Серёжа не провозглашает, что лишние руки всегда понадобятся, вклад её неоценим как в счастливое будущее Санкт-Петербурга, так и в счастливое будущее их (с Олегом — пытается судорожно вставить она) дачи, и вообще «Кто не работает, тот не ест!». К чему было конкретно это Лера не понимает и понимать не хочет, попытки спорить успехом не оборачиваются, и злорадно ухмыляется уже Олег. Ну, по крайней мере, грядки полоть теперь не ему одному. В гараж спускаются счастливой семьей, в которой всё поровну — Разумовский воодушевлён и полон сил, Олег и Лера подумывают броситься под колёса. Дача находится в ебенях. – Что это за ебеня? – спрашивает Лера, выползая из машины после восьмичасовой езды с терпящим, терпящим, а потом снова терпящим, терпящим и оттого слегка напряжённым Волковым за рулём. – Это не ебеня, – поучительно говорит Сергей, – это Верховье. Лера делает большие глаза и идёт по подобию дорожки, но на деле полоске пыли посреди разросшегося газона, к дому, с сожалением посматривая на белые кроссовки. Олегу Разумовский сгружает рюкзаки и бутылку вина. – Будем отмечать, – поясняет он и, подумав, забирает бутылку обратно и любовно прижимает к себе. Предположение о том, что отмечать он собрался тот знаменательный день, когда довёл таки его до ручки, Олег решает оставить при себе. Тем более что отпраздновать и не получается — Серёжа проводит экскурсию по домику уже с периодическими зевками и, объяснив, что спать Лера будет на первом этаже, потому что наверху кровать больше, а « Ну ты видишь, Олег вон кабан какой, ему места много надо, всё, Леруньк, Олеж, дальше сами», и отправляется спать. Лерунька и Олежа вздыхают синхронно и оглядываются на её будущее спальное место. Скептицизм на лице Макаровой явен настолько, что Олегу становится как-то неудобно — они-то будут спать на нормальной (он надеется) кровати, а Лера на этом подобии… дивана. Возможно, древнего, как сама жизнь. – Ну, сейчас разложу его тебе. Голодная? – интересуется он, прикидывая, можно ли до дивана дотронуться и при этом не развалить его. И не то чтобы молчание Леры его подбадривало. – Может, тут гамак какой есть, а? – неуверенно предполагает она спустя пару минут сердитого сопения и сразу же спохватывается. – Нет, не голодная, спасибо... Гамак они не находят и приходится остановиться на диване. – Да ладно, – в итоге говорит Лера после пары неудачных попыток разложить его и при этом не разбудить скрипом половину человечества или как минимум ближайшее население ебеней Верховья, – посплю так, ничего страшного. Не будет же это страшнее твоих тренировок, в конце-то концов. Олег всё же совестливо пытается несмотря на её слова сотворить хоть какое-нибудь чудо с предполагаемым спальным местом, но в итоге приходит к выводу, что вытянуться во время сна всё же не выйдет. – Валер, ты извини, мы решим этот вопрос завтра, ладно? – говорит он на прощание и с большими сомнениями уходит спать. Наутро Лера с мученическими стонами разминает спину и ноги в то время как Волков жарит блинчики. Он проснулся первым и привычно рано, когда за окном ещё горланили петухи, а над полем, видневшимся из окна спальни, ещё не окончательно встало солнце, и успел осмотреться и отыскать небольшой магазинчик, в котором несовершеннолетняя и очень сонная девчонка за прилавком, равнодушно жующая жвачку, объяснила, что «да, яйца свежие, молоко свежее, дядь, это глушь глушью, у всех хозяйство, ну ты чего?». От магазина до дома сквозь подлесок тянулась тропинка — Олег заметил вдоль разросшуюся голубику и нарвал — Серёжу порадовать. Пахло совсем не как в городе — хвоей и свежестью. И чувствовалось тоже как-то иначе. Они успевают позавтракать и осмотреть близлежащий сарай, в котором обнаруживаются лопаты и тяпки — Лера бледнеет и говорит, что к огороду она ни-ни, на что Олег молча усмехается. Это она ещё не видела действительно воодушевленного Разумовского — вчера так, цветочки были. Как-то ещё в далёком детдомовском прошлом Серёже приспичило заняться охранительно-защитной деятельностью, но, поскольку его самого постоянно приходилось охранять и защищать Олегу (и не то чтобы он сильно возражал — или возражал хоть как-то), его выбор пал на новорожденных котят местной дворовой кошки, которых Серёжа у неё выкрал и притащил в комнату в обход воспитательниц. Девятилетний Разумовский смотрел на Олега своими огромными глазами, которым тяжело было противиться, и объяснял, что так маме-кошке будет легче, а они котят просто выкормят и пристроят. Олег не стал задаваться лишними вопросами и одолжил кусок своей кровати пищащим комочкам. Их сдали, конечно, спустя день соседи по комнате, сердитая Варвара Петровна вернула котят встревоженной кошке и велела Серёжа впредь думать, а потом уже делать. Поэтому Серёжа подумал, подумал и спустя неделю принёс с прогулки найденного где-то под кустом подбитого хулиганами воробья, который прожил у них в коробке под кроватью не более пары дней, а после был похоронен в сопровождении слёз и соплей под тем же кустом. Таких зверёнышей, уместно, но чаще всё-таки неуместно спасённых, было ещё много — воспитательницы ругались, оставляли Серёжу в наказание без прогулок и запрещали Олегу оставаться с ним, но энтузиазма Разумовского это не убавляло. Волков улыбается воспоминаниям и на прищуренный взгляд Леры качает головой — Лера не воробей, Лера обязательно выдержит пару дней Серёжиного воодушевления. Вспомни солнышко — лучик явится, ласково думается Олегу, когда Разумовский сонно вползает на кухню и мимоходом клюёт его в щеку. – Колючий, – констатирует Серёжа, но недовольным не выглядит. Наверное, даже наоборот. – Колючий, – соглашается Волков и затылком чувствует смешливый взгляд Леры. Разумовский щурится, явно намеревается что-то ещё назидательно выдать, но передумывает и уплывает на улицу — умываться. В это время Лера спрашивает: – Слушай, а план у нас тут какой? Мы сюда вообще на сколько? Давай, может быть, поскорее с... – Не буди лихо, пока оно тихо, – прерывает её Олег, замечая, как любопытная мордочка Разумовского вновь является им в проёме двери. – Вдруг за ночь перегорел уже. «Лихо», зевая, направляется к столу, вытирая на ходу мокрое лицо и вознамерившись, очевидно, стащить пару блинов. «Перегорел» это явно не о нём, потому что, схватив верхний блин с тарелки и запихнув его в рот целиком, он пытается сразу же начать что-то объяснять, но давится, раскрывает рот и округляет глаза. – Ешь, не кокетничай, – сурово говорит Олег и вполне успешно игнорирует сдавленный смешок Леры. – Горячо! – возмущается Серёжа, прожевав с ахами, охами и попытками махами рук остудить блин и тут же переходит к делу. – Собственно, Валерия задала верный вопрос и сейчас получит на него ответ. Олежа, тяпки! – Какие тяпки? – всё же пытается Волков, но натыкается на приподнятые брови. – Ой, да брось, – бодро говорит Разумовский. – Небось уже всё тут облазил в целях безопасности с утречка пораньше. – Ну, тяпки так тяпки, – ворчит Олег. – В дом-то зачем? Давай на огород сразу, покажешь нам с Валерой класс. Класс Серёжа действительно показывает. Демонстрирует им стопочку семян, бодро машет тяпкой — Олег обеспокоенно думает, как бы не убился — ну, или не убил кого-нибудь около себя. К примеру, его или Валеру, или забредшего к ним на огонёк толстого кота, который с удобством устроился на пакете с пачками семян и теперь издевательски лениво наблюдал за ними и махал хвостом. Наверное, считает нас дебилами, тоскливо думает Олег, пока Лера злобно рвёт сорняки рядом. Сорняки по мнению Волкова старше них всех вместе взятых и проросли уже к недрам планеты. – Вот тут будут огурчики, рядом с ними помидорчики, а дальше посадим картошку… Олег, – Серёжа недовольно тычет его в бок острым локтем, – не слушаешь! Я для кого дачу покупал? Свои некоторые предположения по этому поводу Олег решает не высказывать — в целях безопасности. К обеду они успевают ровным счётом ничего — Серёжа хватается за всё и сразу, Лера не вдохновлена, Олег мечтает о Сирии, в которой по его личным ощущениям было не так тяжко и не так жарко. Кот мирно дремлет в тени разросшейся яблони. – Серый, может, ну его? – мирно предлагает Олег, наблюдая поникшего Разумовского, подпинывающего ком земли. – Какой нам огород, без тебя там Питер совсем загнётся. Давай посадим цветы какие-нибудь, будет тебе палисадник. И яблоню ещё одну, хочешь? На лице Серёжи медленно расцветает мечтательная улыбка. – Хочу. И вишню хочу. *** Вино открывают к вечеру. Солнце заходит красиво, с веранды открывается отличный вид, так что Серёжа с удобством обустраивается на диване (разваливающемся, как и в доме) и работает за ноутбуком, периодически поглядывая куда-то вдаль и вздыхая. Олег крутится на кухне и пытается сообразить на ужин что-то из остатков их скудных запасов, взятых ещё в городе, и собранного по дороге домой — это звучит вообще смешно. Думает о напоминалочке самому себе: НИКОГДА не подпускать Серёжу к кухне независимо от того, собирается тот готовить, что исключительная редкость, или ещё что — Разумовский взял вино, сыр, три помидора и здоровенный пакет мармеладок. «Я их в машине хотел съесть и забыл», — смущённо улыбался он и ластился к Олеговой руке. И кто бы знал, что никакой системы в Верховье нет, и магазин вполне может закрыться ещё до сумерек? «Дядь», — сказала жующая жвачка девчонка уже не за прилавком, — «У меня свои дела есть». Дела её ждали в подбитой девятке в виде кучки весёлых подростков и громкой музыки; Олег вздохнул и вспомнил собственную юность — она была одна на двоих с Серёжей, тот носил буйную гриву волос, и Олег периодически находил рыжие волоски на своих вещах и самом себе — Серёжа всегда был до жути тактильным и ласковым, совсем как кот. Жался к нему вечерами, когда людей на улицах становилось немного, притискивался к его спине ночами и по утрам, когда Олег готовил, выцеловывал позвонки и мурчал, практически засыпая, опираясь на Волкова — чувствуя себя спокойно, заставляя его чувствовать себя спокойно. И в итоге всё сводится к тому, что есть им нечего — было бы, не познакомься Олег с разговорчивой бабулькой по дороге домой. Он шёл через подлесок, предпочтя его просёлочной дороге, расслабленный, слушающий переклички птиц, мечтающий, как сладко ночью к нему прижмётся Серёжа и будет жарко дышать в рот — при Лере они себе ничего лишнего не позволяли, хотя Разумовскому, наверное, очень хотелось; Олегу хотелось тоже — и тоже очень. Когда его окликают его сзади, Олег успевает сориентироваться и едва успевает себя остановить — резко оборачивается, мгновенно срезает потенциальный удар, заметив сухонькую старушку ниже его на добрых сантиметров сорок. – Сынок, – сходу спрашивает старушка, – не поможешь донести до дома? Я недалеко тут живу, тебе всяко легче будет... Олег молча забирает у неё сумки, оказывающиеся неожиданно тяжёлыми, и моментально проникается уважением к бабульке. – Не местный? Олег так же молча качает головой. По дороге Ирина Матвеевна, «ну какая я матвеевна, так, просто баб ира» задаёт сто и один вопрос, на которые Олег в основном отмалчивается, ещё немного напряжённый, но и много рассказывает: про соседей, про местную школу, в которую детишки ходят со всей округи — всё пешком, «как в ещё моем детстве, даже по сугробам и метелям, а мы так с дедом моим и познакомились — суровой зима та была...», про лес, в котором водятся таскающие кур лисы, привычные к человеку, про дожди по весне, что подпортили урожай, а когда они подходят к её дому, и Олег уже знает чуть больше, чем планировал знать, велит ждать и стремительно идёт в дом. Волкову неудобно, дома ждёт Разумовский, вполне способный отправить Валеру искать его или, того хуже, отправиться самому — уж с Серёжи-то станется остаться в лесу с сородичами, потерявшись. Но Ирина Матвеевна возвращается быстро и суёт ему корзинку с овощами и клубникой. Вот, мол, говорит, угощайтесь, мы люди гостеприимные, а за дотащенные пакеты спасибо. И приводи обязательно невесту знакомиться — Олег приподнимает брови, окончательно растерявшийся, но баб Ира только подмигивает и выпроваживает его. Домой он возвращается в смятенных чувствах. *** Ужин задаётся. Вечер приятный: они, обдуваемые летним ветерком, плебейски ужинают салатом, запивают его мажорским и любовно выбранным Разумовским вином и дружно смотрят на опускающееся за лес солнце. – Красиво, – вздыхает Серёжа. – Мне тоже нравится, – поддакивает Олег. Расходятся ближе к ночи — с диваном Леры ничего не решают, она страдальчески морщится и просит отыскать ей побольше одеял. Серёжа наблюдает, как Олег пресловутые одеяла ищет и поучительно говорит, что ей надо побольше есть, чтобы всякое разное в кости не впивалось и заодно чтобы хулиганов побивать, и во избежание травм Волков быстренько утаскивает его наверх, всунув Лере кипу каких-то пледов. – Не драконь девочку, – говорит. – Я сейчас кое-кого другого подраконю, – хищно обещает Разумовский, и это звучит ужасно настолько, что, мгновение погодя, они оба начинают хохотать. Отсмеявшись, без всяких переходов Серёжа стягивает футболку, отбрасывает её куда-то на облезлый подоконник, и решительно направляется к нему. Губы у Серёжи влажные, а поцелуи напористые. Олег изумлённо смеётся ему в рот и пытается отстраниться, но Разумовский не даёт — вцепляется ему в затылок практически отчаянно и продолжает целовать. Жмётся изо всех сил, перебирая волосы, поцелуи скашивают со рта куда-то на скулу, в бровь, в глаз — Олегу хорошо и пусто в голове. Блаженно от того, что даже спустя столько лет, столько боли ему все ещё жизненно необходимы эти поцелуи этого человека. – Секс, – оторвавшись от вылизывания чужого лица, напоминает Серёжа; глаза у него шально блестят. – Внизу Валера спит, – напоминает Олег, но они оба всё прекрасно понимают. Олегу нужно не меньше его. Разумовский закатывает глаза и тесно прижимается к нему уже практически полноценным возбуждением, и Олег больше не собирается терпеть. Если подумать, Лера девочка взрослая. То, как Серёжа вызывает в нём дикое, необъятное желание абсолютно всегда и абсолютно любым, но это не столько желание физического обладания, сколько потребность владеть им — и быть в его владении. Если бы было можно, Олег вплавил бы Серёжу в себя, стал бы с ним одним целым. В паре хоть кто-то должен отвечать за трезвость рассудка — особенно в их паре, но он так не может. Это могло бы затмевать его разум и взгляд, но делает их противоположно кристально ясными. Волков кристально ясно понимает, что любит его до безумия. Этой ночью он не хочет торопиться — успокаивает Сёрежу, держит его в своих руках и вылизывает шею по-звериному, по-звериному же утробно рычит, вталкиваясь глубже и обхватывая за живот — чтобы почувствовать. Серёжа под ним послушный и тихий — скулит и ахает театрально, и где только учился? Прошибает осознанием: с ним и учился, всё с ним. Тянет дрожащие руки к его лицу и гладит ласково скулы, шепчет: ну, Волче, только твой, всегда, люблю, тише… Шепчет словно в бреду и не может остановиться. Олег слизывает слёзы с чужих щёк и почти чувствует свои собственные, идущие от самого сердца. – Я люблю тебя, – почти отчаянно говорит на самом пике, так же отчаянно желая услышать признание в ответ. – Я тебя люблю, – у его Серёжи давно знакомая улыбка, синяк под подбородком и ясные голубые глаза. Олега всегда тянет на нежность рядом с ним — но после секса особенно. Он вытирает их обоих простыней (рыжий и разнеженный на это морщится, но ни на чью неряшливость внимания не обращает), позволяет Серёже облокотиться на себя и курить из своих рук. Пепел они стряхивают в консервную банку, а из приоткрытого окна в это время веет подступающей осенью: прелыми яблоками, жжёным сеном, свежестью. Разумовский нежный в ответ — водит рассеянно пальцами по ноге, неудобно заведя назад руку, периодически изворачивается, чтобы ткнуться губами куда-то под подбородок и смущённо сразу же отвернуться. Вертится много, но в итоге укладывается так, чтобы видеть над собой Олега сквозь сонный прищур. – Ложись спать, – мягко говорит Волков и поднимает голову, чтобы выдохнуть дым не ему в лицо. – Я пойду ещё покурю и тоже лягу. – Не хочу без тебя, – морща нос, признаётся Серёжа. Олег задыхается от таких простых вещей. Он всё-таки поднимается, чтобы сменить простынь и принести себе стакан воды на ночь — даже спустя столько лет после войны иногда было страшно очнуться от кошмара с сухостью, дерущей горло, и не найти спасительную воду рядом. Серёжа поднимается следом, вздыхает и цепляет на мгновение его пальцы своими, и Олег глупо улыбается. – Я сам перестелю, – говорит Разумовский, – иди пока за водой. Когда Олег возвращается, то видит его уснувшим полусидя, с укрытыми одними только щиколотками, и замирает. Фигурка уже не настолько тоненькая, какой была в университетские годы или чуть позже, во время запуска «Вместе» и его бесконечных командировок, или еще позже, после Венеции. Серый стал массивнее, плотнее, самостоятельнее, но Волков думает, что даже если однажды Разумовский станет тренированнее его, перестанет в нём нуждаться, он всё равно будет чувствовать необходимость его защищать — это стало настоящим инстинктом. Волчьим. Можно ли говорить, что это такая привычка к любви, устоявшиеся отношения настолько, что чувствуешь другого человека своим продолжением? Когда первое, что ты чувствуешь при виде его — любым: нагим и связанным и в ожидании тебя, перепачканным в томатном соусе, взъерошенным и сжёгшим плиту — это чувство — сплошная, невыносимая нежность. Всепоглощающая любовь. Желание привычно напомнить ему надеть шерстяные носки — полы холодные, он часто болел в детстве; испуг от того, что он обжог запястье, пока сжигал плиту — и вот уже осознаёшь себя мечущимся в поиске аптечки, и хрен с ней, с плитой; стремление защитить его от всего мира, накрыть собой и огрызаться на каждого, кто посмеет косо посмотреть. Олег возвращает взгляд на Серёжу — тот сопит, наверняка неудобно согнувшись, окончательно выпутавшись из одеяла; окно нараспашку и пока что без москитной сетки — утром будет жаловаться на зудящие прыщики. У него прядь спадает на лоб, у ушей волосы смешно взъерошены; Волкову вспоминаются его детские тугие косы, которые он сам учился плести, а после отбивать у дурных детдомовцев, и он внезапно по ним скучает. Его размышления прерывает стук — Серёжа переворачивается на живот, и задетый им телефон падает на пол. У Серёжи трогательная полоска кожи, виднеющаяся из-под задравшейся Олеговой застиранной футболки и торчащие волосы на затылке, которые он наутро будет обиженно называть вороньим гнездом. Как же Олег его нестерпимо любит. Он не спит до самого рассвета, расслабленно оглаживая взглядом чужой сколиозный позвоночник. Открывает глаза, когда солнце бьёт в глаза, а Серёжи рядом нет. Олег разочарованно вздыхает и рукой мимолётно оглаживает смятую часть кровати рядом с собой. Она ещё хранит чужое тепло, и это вселяет надежду на то, что Разумовский не успел развязать третью мировую или как минимум надоесть Лере до её окончательного срыва. Когда он спускается на первый этаж, то никого не видит. В доме тихо и пусто, и даже нет видимых последствий разрушений — и это пугает, хотя Олег как человек, живущий последние н-дцать лет с ходячей катастрофой, последние н-дцать лет считал себя зайцем стреляным. А потом со двора раздаётся лай, Волков выходит на веранду и видит две макушки, склонившиеся над чем-то на земле. «Что-то» со второго взгляда оказывается мелкой лохматой псинкой. «Псинка» — ласково думает Олег и склоняется тоже. У собаки спутанная шерсть, она вертлявая — но видит Олега и подставляет живот. – Мне кажется, она тебя выбрала, – говорит Лера. – Ага, – хмыкает Олег, – животные чувствуют хороших людей. И щёлкает Серёжу по носу. Лера неуверенно фыркает. Сквозь «Ой, Олеж, а мы уже на той стадии отношений?» и «Ну куда нам целая собака, давай сначала половину хоть...» решено счастливую и по смутным ощущениям Олега туповатую собаку брать с собой в Питер. Собака вертится под ногами и порывается пожевать Олегову штанину, пока они собираются домой — Лера, кажется, готова присоединиться к её радости. – Надо её назвать как-то, – неуверенно говорит она, наблюдая, как в пасти исчезает лямка её рюкзака — и спохватывается. – Рано называть, – бурчит Серёжа, – а то назовём, привяжемся, а потом всё, быт, дети, внуки… И стреляет лукаво глазами. – У нас уже есть почти двадцать лет вместе позади и дача, на которой ты следующей весной будешь сажать картошку и крыжовник, – напоминает Олег. Разумовский отмахивается. Любимый, залюбленный, согласный, свой. И теперь у них будет целая собака — не половина. В глубине души он чувствует странное и, наверное, забытое — как будто сердце заходится от восторга, когда тебе пятнадцать, и любовь всей твоей жизни вот-вот тебя поцелует — а пока что ты рассматриваешь прожилки в его родных глазах и боишься вдруг проснуться. Усаживаются в машину, уже отъезжают к подобию дороги — Серёжа вспоминает, что забыл запереть ворота, бежит обратно, возвращается, кладёт руку на колено Олега. Лера закатывает глаза и прикрывает собаке глаза. Впереди несколько часов в дороге и, наверное, многовато хлопот для требующего покоя сердца Олега, но он рад. Наверное, впервые за долгое время действительно рад. У него есть всё. На заднем сидении виляет хвостом безымянная собака, пачкает новенькую кожу, уложив голову на Лерины колени, Серёжа не выглядит недовольным, иногда оборачивается назад и задумчиво смотрит. Лапку с колена не убирает. Закатный свет оглаживает его лицо — Олег думает, что, наверное, никогда не привыкнет на него смотреть. Светлые чужие глаза отражают последние лучи этого лета, и секундный блеск, отдающий в золото, его больше не пугает.