длинные волосы

      Чимин забывается уже на третьем бокале. Может, из-за того, что давно не пил, может, из-за того, что Тэхен ему подливает через каждый глоток, и, пока Чимин допивает свой третий бокал, чувствует он себя уже минимум на пятый. Тэхен улыбается загадочно, выбирая из початых бутылок на столике что-нибудь для себя, у Чимина же, откинувшегося на спинку дивана, нестерпимо тяжелеет голова, а в пульсирующих висках отдаются басы фоновой музыки, однотипной и гулкой, и выключить бы ее, на самом деле, чтобы не мутила беспокойные мысли, которые не отпускают даже под дымкой алкоголя. Чимин и сам не прочь допиться до такой стадии, чтобы отключиться нахрен от этого блядского мира: устал он, блять, все до наивного просто. Тягучая, вязкая усталость, набатом гудящая в голове и не позволяющая раствориться без остатка в лености вокруг.       — О, Юнги-хен, ты все-таки выбрался! Рад видеть, — восклицает Тэхен вдруг откуда-то сбоку, и сквозь весь этот гулкий шум, который пеленой застлал все сознание, Чимин вдруг ясно слышит только чужой голос, даже собственные мысли прекращают ленивое копошение: только пришедший Юнги здоровается с Тэхеном в ответ, жмет ему руку и садится рядом, расслабленно разводя колени в стороны и ослабляя туго затянутый галстук на шее. Тэхен уходит прочь, захватив с собой несколько полных бутылок соджу, и их маленькая вип-кабинка теперь давит своей духотой и теснотой только на них, опасно оставшихся вдвоем ближе, чем на километр. Чимин теснится к краю узкого дивана, сжимается в углу, непроизвольно прикрывая лицо приставленной к лицу ладонью, и молчит. Трет виски и одним слитным движением тянется к своему бокалу, оставленному на низком столике.       Чтобы столкнуться с чужой сухой ладонью в следующую секунду и отпрянуть, как от огня. Чимин боковым зрением видит, как Юнги усмехается одним уголком губ, а потом с ним заговаривают:       — Я думал, этот — ничей, — прилетает тихое, почти у самого уха, чтобы не затеряться среди гремящей музыки. Чимин же уверен, что услышал бы его и без этого. Тем более без этого. Чимину все его слова уже ни к чему, только в изнывающее сердце — как иглами, и жалкие обрывки воспоминаний вдруг искрят живо в помутненном сознании. Не истлели, а жаль. Чимин к этому стремился, на самом-то деле, но рука соскальзывала, и спичка, которая сожгла бы дотла все его больные привязанности к одному Мин Юнги, так и не загорелась ярким огнем.       Чимин не отвечает, резким движением забирая у Юнги свой недопитый ром и болтая остатками по мутным стенкам бокала. У него руки пробирает дрожью, мысли в голове роятся еще навязчивей, колышут забеспокоившееся сердце утихшими, казалось, эмоциями и чувствами. От Юнги не было ни слуху, ни духу уже около месяца, по крайней мере для Чимина, который сам интересоваться и не рвался особо: отсутствие интереса с обоих сторон (правда ведь, Пак Чимин?), и остается ли после этого какой-то смысл? Ну, как сказать, конечно. Это было бы справедливо, если бы они изначально были по одну сторону. Но у Юнги — действительно полное отсутствие всего по отношению к Пак Чимину, кроме холодной вежливости, у самого Пак Чимина же к Мин Юнги — цепкое чувство отчаяния и разрывающее противоречие, которое и не дает им быть на одном берегу.       — Игнорируешь? — вкрадчиво спрашивает Юнги, все еще близкий и тихий, параллельно выбирая себе алкоголь для разогрева: Чимин знает, что он всегда приезжает трезвым на их совместные вечеринки — читай, попойки в красивом месте, сегодня это какой-то клуб, который Тэхен выбрал сам, — чтобы набраться до желаемой кондиции уже на месте. Чимин поворачивается к нему и сразу ловит его тяжелый взгляд, поблескивающий в неоне огней затаенным предвкушением — Чимин хочет думать, что скорой выпивки. Юнги выжидающе молчит, склонившись еще ниже к лицу замеревшего Чимина, ненароком бросает взгляд на его губы, с которых все еще не слетело ни слова в его адрес, а сам Чимин сглатывает ком невысказанного и плотнее прижимает маску колкого безразличия к лицу.       — Чего ты хочешь, хен, — вымученно выдыхает он, прикрыв глаза и залпом допив остатки рома в следующее мгновение. — Да, если угодно, — смотрит на него с вызовом, сверкнув яростью задетого самолюбия на дне расширенных зрачков. Все маски, сука, дают трещины от одного только взгляда со стороны, и от этого еще тяжелее.       Юнги смотрит в ответ испытующе, сжав губы в полоску и играя желваками, небрежно наливает себе глоток из ближайшей бутылки и цедит ему на самое ухо, резко приблизившись:       — Если бы ничего не хотел, не приехал бы, — у Чимина каждое его слово больно отпечатывается в сознании и вместе с ромом горечью отдается на корне языка.       — Ну и уматывай, — бросает веско, ядовито, смотря прямо в глаза, чтобы встать, отпрянув от чужого бока, и со звоном ударить по столу опустевшим бокалом. — Теперь он, — выразительно показывает на него пальцем, — действительно ничей. Пользуйся, — плевком яда в самое болезненное.       Чимин верит, что не выглядит жалко, когда, стараясь шагать твердо, уходит прочь из их общей вип-кабинки. Тэхен будет в ярости, но не будет удивлен ни на грамм, когда узнает, что они снова сцепились и что Чимин пьет один где-то у бара, хотя терпеть не может шумные толпы пьяных людей.       Ради него — потерпит. А Тэхен протрезвеет наутро и простит.       Чимин не возвращается даже после пятого гневного сообщения от знатно поддатого Тэхена, где в последнем уже плясали буквы, но суть оставалось прежней — Чимина звали обратно, причем довольно доходчивой нецензурной бранью. Чимин это все читал, сидя за стойкой вместе с кучей народа и уныло болтая очередную порцию рома по мутному бокалу, и игнорировал, почти не испытывая мук совести: она молчит, «убаюканная» алкоголем и мыслями, которые слетались к одному Юнги, как мотыльки к свету. Чимин не может винить Тэхена за то, что они снова оказались столкнутыми лоб в лоб: Юнги — друг детства Тэхена, в конце концов, и не позвать его было бы неправильно, да и Юнги действительно месяц был в каких-то разъездах. Чимин не может по факту, но хмурит брови и пьет четвертый бокал, и думает, что все-таки может. Хотя бы сейчас, наедине с собой.       «есль ты нн прииешь прямо сйчас, то хен прдет за тбой сам», — телефон снова вибрирует уведомлением, и Чимин понимает, что у него больше нет причин торчать в баре: Тэхен бесстыдно выпалил своим последним козырем из рукава, и он неизменно долетел до конечной цели. Снова оставаться наедине с Юнги Чимин больше не готов, сейчас же там есть хоть какая-то компания, поэтому риски сводятся к минимуму.       Больше он оказывается не готов только к тому, что видит в их кабинке, когда возвращается.       На коленях Юнги сидит какая-то девушка, вертя задницей в короткой тесной юбке и нарочно проезжаясь по чужому паху, а сам Юнги, откинув голову на спинку дивана, одной рукой зарывается в ее длинные темные волосы, ниспадающие к плечам, а в другой держит стопку с соджу, которую по итогу выпивает не сам, а предлагает девушке. Она принимает алкоголь с его же рук, прикасаясь к стопке одними губами, где уже бесстыдно смазан липкий блеск. Юнги, ухмыляясь, смотрит на нее, чуть сощурив глаза, и наматывает распадающиеся кудри на кулак. Девушка только тихо ойкает, но льнет к чужой груди, довольно притираясь, как мартовская кошка, улыбается и проводит языком по влажным губам.       Чимина эта картина как будто метко ударяет прямо под дых, и сейчас он хочет только двух вещей: вмазать Тэхену чисто по-дружески за то, что он его сюда «дозвался», и согнать эту девчушку с чужих колен, чтобы вмазать уже второму участнику действа — и гораздо сильнее, чем Ким Тэхену, потому что уже их пресловутая «дружба» с одним Мин Юнги слилась вполне себе в конкретный животный секс (а потом еще, и еще, и… еще, но после красивого совместного вечера в дорогом ресторане) у него на квартире месяц назад. Чимин бы вдарил с чувством, с яростью, которая плещется в груди, распаленная и неутихающая. Если Тэхен и позвал его обратно по глупости и, может, из-за обиды, потому что гости его вечеринки разбрелись по разным углам, то Юнги точно действовал по расчету — Чимин знал, что его выпад заденет чужое самолюбие, но чтобы… настолько?       Чимин тенью проходит дальше, теснится к разомлевшему Намджуну, и доверяет его выбору, приняв бокал, скорее всего, с чем-то крепким. Самое то.       — Что-то не так? — тихо говорит ему Намджун, склонившись к уху. — Выглядишь… устрашающе.       Чимин позволяет себе усмешку и делает первый глоток, распознавая в бокале коньяк. Что ж, уже неплохо: после увиденного лучшим решением будет только плавное повышение градуса, чтобы забыться окончательно.       — Все нормально, — бормочет он уже на ухо друга, чуть привалившись плечом. — Спасибо за коньяк.       Намджун кивает и чокается с ним. Чимин выпивает налитое залпом и морщится только от отвращения к Юнги с его «пассией» на диване напротив: Юнги не целует ее, сколько бы она не приникала к его груди и игриво не проводила ногтями по линии его челюсти, но продолжает играться с ее волосами, наматывая темные локоны на пальцы.       Намджун прослеживает за его взглядом, и понимающе усмехается в свой бокал, похлопывая по колену Чимина в ободрительном жесте.       — Согласен, мерзкое зрелище, — снова говорит он у его уха, и его голос звучит для Чимина как сквозь толщу воды. — Не бери в голову, он просто самоутверждается.       — Перед кем? — непонимающе спрашивает Чимин.       — Перед тобой, конечно же.       Чимин молча смотрит на него с огоньком неверия на дне зрачков и наливает себе еще, схватив со столика первое, что попалось. Намджун же смотрит на него, непонимающе вскинув бровь, и снова заговаривает, пока тот не успел сделать первый глоток:       — Во-первых, это соджу, — и отнимает от его губ полный бокал. — Не забывай золотое правило и не понижай, блять, градус, блевать же будешь, — шутливо стукает его по руке, когда Чимин машинально снова тянется к нему. — Во-вторых, я думал, это очевидно. Юнги изначально сюда приехал только из-за того, что Тэхен обмолвился о твоем присутствии.       — Да-да, конечно, — саркастично бросает Чимин, утыкаясь лбом в ладони, когда упирается локтями в столик. — Съебал бы лучше отсюда куда подальше ради меня. Толку бы больше было.       Юнги, конечно же, не слышит ни одного его слова, увлеченно флиртуя с девушкой на своих коленях, которая не прекращает тереться об него своей грудью и бедрами. Намджун и сам еле улавливает его слова, хоть и сидит у самого бока, но по его действиям может сделать определенные выводы: еще не утратил чудесную способность мыслить здраво, он здесь пока выпил меньше всех.       — Чимин-а, — тянет его за руку, поднимая с локтей и усаживая ровно рядом с собой. — Выйдем, покурим? — нерешительно предлагает, смотря в глаза.       — Тэхен точно будет в ярости, — рассеянно бормочет он, в расфокусе смотря перед собой. Картинка, к сожалению, не меняется ни на каплю, только плавно замыливается, сука, из-за непроизвольно набегающих на глаза слез.       Тэхен же вдруг откуда-то со стороны присвистывает одобрительно, чокаясь полными стопками с Хосоком и Чонгуком, когда Юнги, до этого все так же сладко ласкающий девчонку на своих коленях, мокро целует ее в губы (наконец), где все та же ужасная растекшаяся помада, и поднимается со своего места, уводя ее за руку, податливую и уже, на самом деле, готовую пойти за ним куда угодно, а конкретно — до свободной приватной комнаты.       — А пойдем, — только и бросает Чимин Намджуну, вставая со своего места, как только парочка уходит прочь.       Намджун поджигает его сигарету, потому что у самого Чимина руки дрожат то ли от внезапного холода, мазнувшего по коже, то ли от выпитого, и подлое колесико так и не поддалось. Чимин благодарно качает головой и глубоко затягивается, закрывая глаза и откидываясь спиной к бетонной стене позади. Он курит только когда выпьет — в трезвости на дух не переносит, а не напивался он уже давно, по правде сказать, и потому сейчас горло и легкие немного дерет с непривычки. Намджун стоит рядом, мелькает огоньком своей сигареты в полумраке переулка, в который они слиняли и в котором ни одного жалкого фонаря, только тусклый неон покосившейся вывески напротив. Где-то вдалеке гудит шоссе и кипит ночная жизнь, промелькают огни летящих авто и глухо звучит музыка, но они сейчас как жалкие отщепенцы, сбежавшие (или покинутые?).       — Не хочешь поговорить? — глухо бормочет Намджун в перерыве между затяжками, выпуская струю дыма в холод между ними.       Чимин только усмехается горько, кривит губы в усмешке и вдруг стекает прямо по стене, стирая кожу куртки об грубый бетон стены, но сейчас настолько плевать, господи. Садится задом на мокрый асфальт, не жалея брендовых джинсов и телефона в заднем кармане, зажимает в пальцах тлеющую сигарету и опускает голову к груди. Намджун тяжело вздыхает где-то наверху и молчит.       — Когда он вернулся? — все же бормочет Чимин, не поднимая головы. Намджун, отвлекшись, отвечает не сразу, но через несколько секунд, бросив сигарету на асфальт и затушив ее носком ботинка, приземляется рядом с Чимином и говорит:       — В среду ночью. Я встречал его из аэропорта, потому что Тэхен не смог.       Чимин фыркает и затягивается, смотря в пустоту перед собой.       — И как у него дела? — голос у Чимина безучастный, пустой и надломленный, и курит он так же безучастно, сжимая сигарету двумя пальцами и лениво стряхивая пепел. Намджун поджимает губы и устало трет переносицу, отворачиваясь. Намджун врать не привык, в отличие от его «дружка».       — Хуево ему, — говорит на выдохе. Чимин усмехается уголком губ, подняв блестящие глаза к свету от вывески.       — Что же он вернулся-то тогда, — едко комментирует, коротко затягиваясь. — В Японии же, судя по всему, было заебись.       — Чимин, — прерывает его Намджун, потому что чувствует, как он распаляется. — Не вини его, хорошо?       — Не винить? — прерывает уже Чимин и устремляет на него яростный взгляд, резко вставая на ноги. — Не винить?! Эта сука крутила со мной шашни здесь, в ебучей Корее, прикрывая это все «деловой поездкой», пока в Японии его, сука, ждала ебучая невеста! Невеста, Намджун! — Чимин, по правде говоря, на самого Намджуна уже не обращает внимания, встав к нему спиной, и вместо этого экспрессивно взмахивает рукой, выражая весь спектр своего негодования, с зажатой в пальцах сигаретой, которая почти истлела. — И все это, блять, я узнал из чертовых соцсетей, а не от него! А сейчас эта сука, эта мразь последняя трахается по пьяни в ебучем клубе с какой-то девицей — ах да, «самоутверждается», ага, точно-точно, извините, забыл, — едко усмехается, а у самого внутри все жжется и шипит ревностной змеей. — И за это, по-твоему, его надо «не винить»?! Да пошел он нахуй! — выкрикивает, не сдержавшись, и зло тушит брошенный окурок, тяжело дыша.       — Ну, вот он я, проверяй.       Чимин резко оборачивается, мгновенно теряя и весь запал пьяной злости, и дар речи. Юнги стоит поодаль, привалившись плечом к стене, и не говорит больше ничего, только вглядывается в полумрак холодного переулка, отчаянно пытаясь поймать чужой ошарашенный взгляд.       — Намджун? — зовет Чимин потерянно, оглядываясь и находя на его месте только растоптанный ранее окурок.       — Он ушел на «невесте», — негромко комментирует Юнги, подойдя ближе. Он прячет руки в карманы и пытливо вглядывается в чужое лицо. Чимин не смотрит на него, сжав губы в полоску, и не поворачивается даже тогда, когда Юнги тихо смеется прямо ему в лицо.       — Чего уставился? — шипит, сощурив глаза, и складывает руки на груди. — Ты все слышал, так что пиздуй, я тут распинаться больше не буду. У меня же ни волос, ни сисек, чтобы тебя хоть как-то заинтересовать, а на колени я к тебе даже под дулом пистолета не полезу.       Юнги же вдруг сжимает его за плечи, не дает увернуться, и говорит прямо над кончиком его носа, четко проговаривая каждое слово:       — Кажется, пришло время объясниться, да? — негромко начинает он. — Признаю, невеста была, но это она, в отличие от меня, сходила на чужой хуй, как только я прилетел в Корею тогда. Мы с тобой, блять, даже знакомы еще не были, а я уже был холостяком, — подцепляет пальцем его подбородок, вынуждая смотреть прямо в глаза. — А следующим вечером Тэхен привел тебя на общую вечеринку, блять, будь она неладна, чтобы «познакомиться». Охуенно познакомились, ты наверняка и сам прекрасно помнишь, что меня ни отсутствие длинных волос, ни груди не волновало, разве не так? — прилетает с тихим смешком, а у Чимина колени разъезжаются, и провалиться бы сквозь землю прямо сейчас, к праотцам на покой. — И да, предвещая очевидный вопрос, — Юнги сглатывает, опуская взгляд и отпуская Чимина. — Я не искал в тебе утешения. Видимо, со свадьбой я все-таки поторопился. А ты… — Юнги вдруг прикрывает глаза, подбирая слова. — Может, это и наивно совсем, но в тебя я влюбился, что ли, получается? Что же, — Юнги же замолкает на мгновение, отворачивается, смотря на стену, и Чимин видит только его глаза, поблескивающие в неоне. — Получается, так.       И вот что действительно ударяет Чимина под дых, выбивая все начисто. Ему все еще хочется исчезнуть с глаз долой, потому что тон этот убийственный, слова, нагим сожалением впивающиеся прямо в сердце, и непонимание, колющее и шипящее, наконец, втягивает свои ранящие иглы.       — А девчонка эта несчастная спит сейчас, одетая и укрытая, в оплаченной мной же комнате, — тихо проговаривает Юнги, переведя дух и снова смотря Чимину в глаза, и неловко кладет руки на его плечи. — Она мне нахуй не сдалась, потому что не за этим я, блять, прилетел, говорил же. Просто я повел себя вот так, как последний идиот, когда ты просто ушел, стоило мне прийти.       Чимин дышит прерывисто, смотрит в чужие глаза в ответ, где колкая обида сменяется на теплоту, которой Чимин не заслужил, на самом-то деле. Он чувствует, как в уголках собственных глаз собирается влага, и обмякает в руках Юнги, поникая и стыдливо опуская голову.       — Мне не волосы длинные и уж тем более не сиськи от тебя нужны, понимаешь? — тихо говорит Юнги ему на ухо, прижав к своей груди и осторожно гладя по спине. — Мне бы только прощения. Наверное, его заслужить тяжелее, чем волосы и грудь, да? Прости меня, Пак Чимин. Если сможешь.       Чимина же это бьет еще больнее, чем все, что произошло за короткий вечер, вонзается прямо в израненное сердце, которое так и не получилось зализать от рваных ран и в котором птицей сейчас бьется его самая большая ошибка в жизни, надеясь вырваться из оков. Чимин отрывается от него, смотрит, распахнув глаза, полные непрошеных слез, и говорит еле слышно:       — А почему ты мне даже не писал? Не звонил?..       — А ты бы ответил? После всего этого? После того, как я, блять, улетел в Японию, ничего не сказав? И этих чертовых фото, которые просочились в сеть, — отчаянно бормочет Юнги, оглаживая большими пальцами его скулы. — Прости меня, прости, Пак Чимин, — и секундно приникает к его лбу своим, закрывая глаза.       Чимин молчит, вместо этого утыкаясь в чужую шею и рвано вздыхая, когда чувствует теплые ладони, крепко сжимающие его талию под курткой.       — И надолго ли ты в этот раз? — тихо спрашивает, лежа в развороченной постели и обнимая поперек живота, игнорируя истерично забившееся в глубине груди сердце.       Юнги молчит с секунду, сцепляя свои пальцы с пальцами Чимина у себя на голой груди, чтобы прижать их к губам и глухо ответить:       — Я не купил обратный билет. И продал квартиру в Токио неделю назад.