Амазонка

Крики агонии разносились по комнате; куски мяса шлепками падали на землю, разбрызгивая кровь и вызывая у жертвы очередной визг, полный мольбы прекратить. Но крики не утихали. — Что ты там смотришь, Линда? — я натянула одеяло до самого подбородка, мечтая провалиться сквозь матрас. Уже гребаные полчаса я слушаю эти звуки прямиком из ада. Не удивлюсь, если это и правда прямая трансляция оттуда. — Может, хватит? Тебе, как и мне, завтра рано вставать. Линда даже не шелохнулась. Вот совсем. Ни мускула на лице, ни виноватого «ой, прости». Просто продолжала пялиться в экран с таким видом, будто смотрела не третьесортный хоррор, а как минимум документалку о смысле жизни. Недавно она добила последнюю серию «Сверхъестественного» — событие, ради которого мы на неделю забыли о нормальном ужине, питаясь дошираком, — и теперь безуспешно пыталась найти хоть что-то похожее. Я понимала: это как слезть с героина, только хуже, потому что героиновый абстинентный синдром хотя бы не требует искать замену среди низкобюджетных ужастиков. В её глазах не было ни тени интереса к тому, что происходило на экране. Только глухая, вязкая меланхолия — та самая, что накатывает, когда осознаёшь, что любимая история закончилась, а реальность осталась прежней: облезлые стены общаги, скрипучая кровать и подруга, которая сейчас начнёт ныть, чтобы ты выключила свет. Я понимала: она всё ещё не отошла от финала. Но, честное слово, не давать же мне уснуть из-за этого! Завтра экзамен по матану, на который я пойду с мешками под глазами и искренним желанием убивать. Первым в списке жертв будет Линда. Линда всегда была чересчур сочувствующей. Иногда это мило — например, когда она жалеет бездомных котят (у нас за два года их перебывало штук пять, и всех пристроили). А иногда это принимало совсем уж причудливые формы. Чего стоила одна лишь её жалость к Люциферу. Дьяволу. Сатане. Тому самому. Я, конечно, могла понять симпатию к его манере речи — сарказм у мужика отменный, признаю, — и умению действовать на нервы, которому позавидовал бы любой токсичный бывший. Но жалеть того, кто погубил миллиарды? Это, знаете ли, как плакать над участью Гитлера, потому что ему не дали поступить в художественную школу. Вслух я этого не говорила. Не то чтобы я осуждала чужие вкусы — осуждала, конечно, но молча, — просто спорить с Линдой о Люцифере было так же бесполезно, как объяснять рыбе, что вода мокрая. Вот Кроули — другое дело. На его фоне даже Люцифер выглядел как истеричный подросток с папиными проблемами. Кроули был лапочкой. Трагичная история, да, но недостаточно трагичная, чтобы оправдывать всё, что он творил: обращение в демона вытравило из него человеческое, оставив лишь худшее. Это как если бы из торта убрали бисквит и крем, но усилили глазурь из чистого яда. По сути, у меня не было любимчиков как таковых. Хотя Кастиэль нравился больше всех — он заметнее прочих вырос как личность. Из солдата, слепо выполняющего приказы, в того, кто научился любить, сомневаться и ошибаться. Но даже к нему я не питала той слепой любви, что застилает глаза и заставляет оправдывать любые косяки. Кас накосячил — и я это помню. Разрушил мир, доверился не тем, отпустил Левиафанов. Всё по делу. В отличие от Линды, у которой Кастиэль проходил по рангу «святой», даже когда откровенно занимался хернёй. Святой Кастиэль, и точка. Сама по себе Линда была из тех дурочек, что грезят о совместной жизни с персонажем сериала. Плевать, что ей ничего не светит, даже если бы попасть туда было возможно. В её фантазиях Дин Винчестер, наверное, уже который год мысленно выбирал ей свадебное платье. Я не то чтобы её винила — многие этим грешат, особенно когда реальность состоит из подработок, экзаменов и стен цвета детской неожиданности. Но иногда её мечтательность переходила границы разумного. И сейчас, кажется, мы приближались к одной из таких границ. Очередной визг — особенно громкий и противный, словно жертва на экране решила напоследок взять верхнюю ноту, — и я, не планируя, действую чисто на рефлексах. Хватаю подушку и кидаю в сторону Линды. Лёгкий, почти невесомый бросок, никакой агрессии. Подушка попадает точно ей в руки. Телефон вылетает из пальцев и с глухим, мерзким шлепком падает экраном на пол. Время замирает. О Боже. Боже-боже-боже. Внутри меня просыпается ледяной, липкий ужас — тот самый, какой чувствуешь, когда на твоих глазах чужая вещь стоимостью в ползарплаты летит навстречу своей гибели. Я уже вижу трещины на экране, разносящиеся паутиной, слышу будущий разговор: «Ну как ты могла, Роз?», и собственное жалкое оправдание про то, что я вообще-то не целилась. Линда ошарашенно смотрит вниз. Потом на меня. Потом снова вниз. В её взгляде читается такое искреннее, детское непонимание, что мне становится ещё хуже. Она осторожно поднимает мобильник — медленно, словно сапёр, обезвреживающий мину, — и по её облегчённому выдоху я понимаю: всё в порядке. Экран цел. Мир не рухнул. Можно выдыхать. — Прости, я не хотела, — я попыталась улыбнуться, но вышло, наверное, криво и жалко. Что-то среднее между оскалом и извинением. Она не ответила. И в этом была вся Линда — иногда её молчание было дороже любых слов. Она никогда не обижалась по мелочам. Я могла случайно пролить чай на её конспекты, забыть купить хлеб или назвать любимого персонажа идиотом в порыве спора — она лишь пожимала плечами и находила что-то хорошее даже в моём идиотизме. За это я её и любила. Правда любила. Линда снова уткнулась в телефон, пролистывая что-то с задумчивым видом. Я не видела экран, но готова была поставить стипендию — там снова персонажи «Сверхъестественного». Фан-арты? Фанфики? Нарезки на ютубе под грустную музыку? Не удивлюсь, если она сейчас пересматривала сцену прощания в сарае и тихо роняла слёзы на подушку. Сказать того, что вертелось на языке, мне, наверное, не стоило. Но молчать было нельзя — её апатия пугала сильнее, чем любой монстр из сериала. Там хоть знаешь, чего ждать, а здесь — нет. — Неужели тебя так задел финал? Повисла пауза. Такая густая и тяжёлая, что мне показалось, будто воздух в комнате стал плотнее. А потом Линда подняла глаза — и они уже блестели. Чёрт. — Ты не понимаешь, Роз, — её голос дрогнул, и она, пытаясь не заплакать, поджала губы. — Ты начала смотреть всего год назад, а я слежу за их жизнью уже девять лет. Девять, понимаешь? Я так сильно их полюбила за это время, они буквально выросли на моих глазах… Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, рвано, но глубоко вздыхая. Я молчала. Что тут скажешь? Девять лет — это правда долго. Это больше, чем некоторые браки длятся. Это целая жизнь для ребёнка, который за это время успевает родиться и пойти в школу. А Линда всё это время каждую неделю — ну, или как там выходили сезоны — следила за Сэмом и Дином, пока я скакала по другим интересам. — Я знаю, это тот конец, которого они сами желали… — она всхлипнула и прижала телефон к груди, будто это был не кусок пластика и стекла, а сердце самого Дина Винчестера. — Но ведь я могу побыть эгоисткой? Имею право? Мне стало невыносимо горько от её вида. До спазма в горле. Она — моя лучшая и единственная подруга, единственная, кто не бросил, кто был рядом, когда мы вместе выбирались из приюта во взрослую жизнь, вооружённые лишь аттестатами и надеждой, что общежитие дадут. Я могла лишь подойти к ней, сесть рядом на скрипучую кровать и обнять, уткнувшись подбородком в её плечо. Тёплое. Худое. Вздрагивающее от тихих слёз. Её горя я не разделяла. Мне было просто грустно, когда персонажи умерли, не более. Ну да, жалко. Ну да, конец красиво сделали. Но это ведь просто сериал. Выдумка. Красивая, талантливая, местами гениальная выдумка, за которой стоят сценаристы, актёры и бюджет. А Линда всегда воспринимала всё как настоящее. Для неё между «понарошку» и «реально» не было границы — или она просто не хотела её замечать. — Но сами-то актёры живы… — моя попытка хоть как-то утешить наткнулась на стену. Нет, не на стену — на бетонный бункер. Линда резко вскинула голову, и в её заплаканных глазах блеснула злость. Искренняя, почти оскорблённая. — Плевать мне на актёров! — отрезала она так, будто я предложила ей съесть живого котёнка. (Ладно, не живого, но всё равно.) Ах да. Как я могла забыть главное правило общежития номер три дробь пять: для Линды не существуют актёры. Дженсен Эклз? Кто это? Джаред Падалеки? Не слышали. Миша Коллинз? Простите, это имя ангела или певца? Она не смотрела ни одного интервью, ни одного кона, ни одного закадрового видео, где эти красавцы-мужчины дурачатся, смеются и остаются совершенно живыми и счастливыми. Я тоже, впрочем, конов не смотрела, но хотя бы знала, как они выглядят, и могла оценить, что Дженсен Эклз в свои сорок выглядит так, будто заключил сделку с демоном. Линда же воспринимала сериальный мир как параллельный: у нас их мир — сериал, у них — реальность. Точка. Не обсуждается. Жаль, что она не желала видеть актёров. Они красивые мужчины — чего уж греха таить. Таких в нашем окружении днём с огнём, и даже с прожектором, не сыщешь. Вокруг нас — уставшие студенты, преподы с мешками под глазами и мужики из супермаркета, которые на кассе спрашивают, есть ли у нас скидочная карта, таким тоном, будто делают величайшее одолжение. От мыслей меня отвлёк очередной всхлип Линды. Она поёрзала, устраиваясь поудобнее на подушке, но телефон из рук так и не выпустила. Маленький светящийся прямоугольник — её портал в другую реальность, где монстры существуют, но их хотя бы можно убить. — Знаешь, Роз, — тихо сказала она, и я внутренне напряглась, узнавая этот мечтательный, чуть отстранённый тон, — я иногда думаю: было бы неплохо попасть туда и всё исправить… Господи, началось. Понеслась душа в рай. В её хорошенькой голове уже наверняка прокручивается сценарий: она появляется в бункере — красивая, загадочная, с пистолетом и трагичным прошлым, — Винчестеры тут же проникаются, а Люцифер лично подписывает акт о капитуляции. Я почти видела этот фанфик у неё в закладках. Название что-то вроде «Та, кто изменила всё», сорок глав, активно пишется, последнее обновление — вчера в два часа ночи. Линда думает только о том, как будет стоять рядом с кумирами плечом к плечу, спасая мир. А то, что её, как лишний элемент, прикончат в первой же серии, ей даже в голову не приходит. Там на Винчестеров планы у самих небес — в буквальном смысле, — и какая-то фанатка с девятилетним стажем в этих планах точно не предусмотрена. Её просто размажут. Желательно демоны. Ангелам, наверное, будет лень. — Брось, Линда, — я даже не пыталась скрыть усталую усмешку. — Винчестеры тебя сами убьют. Ты же понимаешь, что знакомство с ними — уже смертельная опасность? А ты придёшь и скажешь: «Привет, я знаю всю вашу жизнь наперёд!» Они тебя либо за монстра примут, либо за очередного пророка, а пророки у них долго не живут. Проверено. Вспомни Кевина. Линда нахмурилась и с недовольным сопением убрала мою руку. Я почувствовала укол вины — перегнула, Роз, перегнула, — но мозг уже зудел: кто-то же должен спускать её с небес на землю. Не ангелам же этим заниматься, у них своих дел по горло. — Даже так… — она помолчала, и её голос стал тише, глуше. — Они мне как родные стали, почти братья. Жить, зная, что могла бы облегчить им жизнь, просто невыносимо. Она выключила телефон и прижала его к груди, словно это был амулет. Словно чёрный погасший экран всё ещё хранил тепло того мира, куда она так отчаянно хотела сбежать. Отсюда. От общаги. От подработок. От будущего, которое не сулило ничего, кроме диплома и попыток найти работу по специальности. — Как думаешь, есть способ попасть к Винчестерам? Изменить их судьбу? Представь, Роз: вдруг, если сильно пожелать, можно родиться в другом мире? Я закрыла глаза и мысленно досчитала до трёх. Раз. Два. Три. Не помогло. Линда… Иногда она несла такой бред, будто перечиталась фанфиками с очередной сьюшной попаданкой. Знаете этот типаж? Попадает в сериал, в первой же главе спасает главного героя, к третьей главе в неё влюблены все, включая Люцифера, который ради неё складывает крылья и открывает пекарню где-нибудь в Канзасе. Вот примерно в такой реальности сейчас жила моя подруга. Мне стало тоскливо. Не от её слов — от осознания, насколько сильно она ушла в этот побег. Вот она, сидит на кровати в общаге, в пижаме с застиранными до бледности зайчиками, на стене — плакат с Джоном и Мэри Винчестер, счастливыми и живыми, в изголовье — потрёпанный томик каких-то мифов и легенд, на столе — банка растворимого кофе за три копейки. А в голове — планы по спасению вымышленных братьев. И ведь не переубедишь. Да и зачем? Может, это единственное, что даёт ей силы не расклеиться. У каждого свой способ держаться на плаву. Я облизнула сухие губы. Гребаный недосып. Гребаный экзамен завтра. Гребаное желание ответить ей честно. А честно — что? Что даже если бы попадание было возможно, нас бы просто раскидало по случайным телам? Что я, скорее всего, стала бы деревом в лесу, где кого-то снова убили, а Линда — свидетелем номер три во вступительной сцене, которую монстр прикончит до рекламной паузы? Что шанс родиться в теле главного героя или хотя бы рядом с ним — примерно один на миллиард, и это при условии, что мультивселенная вообще существует, что само по себе спорно? Нет. Не честно. Слишком жестоко. Оставалось лишь надеяться, что она не станет обсуждать это с кем-то ещё. Я-то пойму. Я привыкла. Я знаю, когда нужно просто помолчать и дать ей выговориться. Но другие? Другие могут и в дурку упечь, причём с чистой совестью. Реально — мы без семьи, сироты, два года как из приюта. Еле держимся на плаву, вечно не успевая из-за работы толком учиться. В таких условиях заикаться о желании родиться в другом мире — верный способ получить направление к психиатру. Но, к счастью, общежитие нас спасало. Комнаты были не в лучшем состоянии — краска на потолке трескалась, трубы гудели по ночам, словно там поселилось привидение, — но мы с Линдой смогли сделать небольшой ремонт. Поклеили обои. Купили самый дешёвый ковёр. Повесили гирлянду, которая мигала тёплым жёлтым светом и делала комнату чуточку уютнее. За университет платило государство — спасибо стипендии и нашим баллам на выпускных. Так что жаловаться на недосып в таких условиях — грех. Смертный грех. Мы хотя бы не на улице и не в приюте, где в одной комнате десять человек и никто никогда не выключает свет. — Эм-м… наверное, не знаю, — я пожала плечами, пряча за этим жестом всю ту смесь жалости, тревоги и глухого раздражения, что бурлила внутри. — Забудь об этом, завтра экзамены. Я поднялась с её кровати, чувствуя, как затёкшие от неудобной позы мышцы простреливает тупой болью. Спать. Спать. Спать. — Линда, будь добра, когда закончишь, выключи свет. Спокойной ночи. Она кивнула. Просто кивнула, не пожелав мне того же в ответ. Но я не в обиде. Линда есть Линда. Я добрела до своей кровати — три шага, которые в полутёмной комнате казались путешествием через всю вселенную, — и рухнула лицом в подушку. Одеяло приятно пахло стиральным порошком, который мы в прошлом месяце купили по скидке. Завтра экзамен. Завтра матан, который я, скорее всего, завалю, потому что вместо подготовки сидела и слушала, как Линда в сотый раз переживает финал «Сверхъестественного». Но почему-то злости не было. Только усталость и странная, тягучая тревога, засевшая где-то под сердцем. Бог знает, какие мысли бродили в её голове. И, честно говоря, я не была уверена, хочу ли это знать. Я облизнула сухие губы, быстро завернулась в одеяло и закрыла глаза. Сон пришёл быстро — спасибо изнеможению, — а где-то на периферии сознания, уже засыпая, я слышала лишь шёпот Линды. Она говорила что-то неразборчивое, тихое, похожее на молитву. «Дурочка…» — мелькнула мысль, прежде чем темнота окончательно поглотила меня.