kissing a shattered mirror

Мунджо очень легко ненавидеть. Нет, нет, будем честны — Мунджо очень раздражает, и этот факт буквально невозможно игнорировать. Конечно, он производит впечатление порядочного человека, будучи Мистером Привлекательностью со своим спокойным характером, приятной внешностью и вдумчивым поведением. Но Чону, после всего, что произошло и привело к его предполагаемой смерти, знает, что это не так. Чувства Чону к Мунджо всегда были и будут довольно сложными. В первую ночь, когда они выпивали вместе на той крыше, Чону был сбит с толку, и это замешательство так и не прошло. Вместо этого оно сопровождалось целой какофонией дополнительных эмоций. В основном они были неприятными, такими как страх, гнев и недоверие, но даже по сей день Чону не может отрицать тот факт, что в какой-то момент к внутреннему хаосу присоединились и более приятные чувства, такие как понимание и, возможно, даже привязанность. Эти чувства сохраняются и сейчас. Признание этого просто показывает, насколько сломлен сам Чону. Даже после того, как его мучили, преследовали, накачивали наркотиками и безжалостно угрожали, чтобы заставить убить всех, кто живёт в том общежитии, Чону трудно по-настоящему ненавидеть Мунджо. Конечно, он знает, что должен испытывать к нему чувство ненависти. Он должен презирать всё в этом монстре, замаскированном под человека, после всего, что Мунджо украл у него, но… Чону не может избавиться от мысли, что Мунджо мог понять его лучше, чем кто-либо другой. Это одновременно пугает и интригует его. Он убил Мунджо. Он убил его три месяца назад на четвёртом этаже того общежития. Однако сейчас Мунджо стоит прямо перед ним. Он стоит у лестницы, ведущей к квартире Чону, и выглядит таким же спокойным и красивым, как и всегда. То, как Мунджо смотрит на Чону, всегда отличалось от того, как он смотрит на других людей. Раньше Чону этого не осознавал. Оглядываясь назад, он понимает, что это потому, что Мунджо с самого первого дня превозносил его над другими. Странно, как всё случившееся влияет на то, как Чону смотрит на старшего. Его последнее воспоминание о Мунджо — как он сидит на нём на том бетонном полу и смотрит, как он истекает кровью. Отчётливый звук металла, проникающего в плоть, когда он забрал жизнь Мунджо. Один, два, три удара ножом. Первого было достаточно, чтобы заставить мужчину замолчать, но Чону не смог остановиться. Неужели его покушение на жизнь Мунджо тоже было галлюцинацией? Если это так, то почему его объявили мёртвым? Не то чтобы всё это имело значение, потому что, если только сам этот Мунджо не галлюцинация, он очень даже жив. Чону с трудом верится, что на этот раз всё взаправду, потому что Мунджо выглядит по-другому. Когда Чону жил в «Эдеме», было лето, и теперь, когда в воздухе похолодало, Мунджо одет в куртку. Трудно представить себе одежду на ком-то, если ты никогда раньше не видел, чтобы этот человек её носил. Его волосы теперь тоже чуть-чуть длиннее. А сбоку на шее у него виднеется приподнятая, обесцвеченная кожа, образующая довольно неровный шрам. Чону должен был бы прийти в ярость, увидев, что этот человек всё ещё здесь. Он должен чувствовать, что всё, через что он прошёл в том грёбаном подобии общежития, было бессмысленным, потому что Мунджо всё ещё жив, но честно? Он чувствует совершенно противоположное. Чону всё ещё носит браслет, который Мунджо сделал для него. Он прячет его под рукавами куртки или кладёт в карман, когда обнажает запястье, но всегда носит его с собой. Чону всегда чувствовал, что, если он будет держать его при себе, это даст ему некоторое чувство завершённости, потому что всё, что произошло в том месте, поистине казалось иллюзией. Всё это было настолько невероятно, что Чону часто прикасается или играет с отдельными зубами на браслете, когда чувствует себя оторванным от реальности. Это возвращает его к действительности. Но, стоя здесь перед этим человеком, он никогда в жизни не чувствовал себя более цельным. Браслет был последней вещью, которую Со Мунджо оставил ему, и хотя Чону определённо использует его, чтобы напомнить себе, что он ещё не полностью потерял связь с реальностью, присутствие Мунджо сейчас успокаивает его. Верно… Мунджо был единственным, кто сказал ему, что то, что он чувствует, это нормально. Даже если это не так — даже если возбуждение по поводу написания рассказа об убийце или фантазия об убийстве особенно болтливого соседа являются полной противоположностью человечности — Мунджо всегда убеждал его, что он идёт по правильному пути. Это неправильный путь, и Чону это знает, но это также путь, с которого ему не удалось сбежать. Всё это отброшено в пользу нормального поведения, Чону должен позвонить в полицию. Он должен быть испуган и зол. Но он не испытывает этих эмоций. — …Я не понимаю, — это всё, что он может сказать. Он медленно качает головой, даже когда Мунджо несколькими медленными шагами сокращает расстояние в пару ярдов между ними пополам. — Не понимаешь? — спрашивает Мунджо. Он поднимает обе брови и одаривает Чону мягкой улыбкой, засовывая руки в карманы куртки. — Тебе не нужно заморачиваться из-за этого. Я на твоей стороне. Мы с тобой всегда будем вместе. Чону проглатывает то, что, по его мнению, может быть опасением, но он не уверен. Он тратит несколько секунд, осматривая всё вокруг за пределами лестничной клетки, прежде чем, наконец, поднимает взгляд на Мунджо. Как будто он думал, что, отвернувшись, сможет оглянуться назад и никого не увидеть. — Ты должен быть мёртв. Глаза Мунджо полуприкрыты, когда он склоняет голову набок и, по-видимому, обдумывает эти слова. — Ты сейчас не доверяешь своему разуму? Честно говоря, Чону не уверен в этом. В настоящий момент он пытается решить, не следует ли ему доверять своему разуму в настоящем или своему разуму в прошлом. Он отчётливо помнит, как убил Мунджо. Он размышлял об этом месяцами. Он чувствовал себя опустошённым из-за этого. Он не может заставить себя ответить, но когда Мунджо подходит ближе, он не думает, что ему вообще нужно что-то отвечать. Такое чувство, что этот человек знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что он не уверен, что сказать. Поэтому вместо того, чтобы ждать его ответа, Мунджо останавливается на расстоянии вытянутой руки перед Чону и протягивает руку, чтобы осторожно сомкнуть указательный и большой пальцы вокруг его кадыка. В прошлом этот жест всегда заставлял Чону замолчать. Однажды это так напугало его, что он не смог сказать ни слова. Однако сейчас этот жест его успокаивает, потому что он чувствует тепло пальцев Мунджо на своей коже. Живое доказательство того, что старший жив и здоров, заключается в этом прикосновении. Чону не знает, почему это кажется жестом, которым мужчина обращается к нему, но всё, что его действительно волнует, — это следующее, что скажет Мунджо. — Я так горжусь тобой. Разум Чону трудно понять даже ему самому. Он не закрывает глаза на тот факт, что большая часть несчастий, которые он пережил, была вызвана его собственным выбором. Его вспыльчивый характер ставил его в более чем несколько сложных ситуаций, а его неспособность видеть стакан наполовину полным затрудняла контроль над таким темпераментом. Его мать пыталась поддержать его, но после «Эдема» он отдалился от неё. Он не хочет признаваться ей, что в ту ночь совершил несколько убийств. Его отношения с Джиын закончились, как только их выписали из больницы; невозможно, чтобы они остались вместе после всего, что произошло. Над Чону насмехались и издевались, его задирали и ругали слишком много раз, чтобы любой здравомыслящий человек мог это терпеть, не говоря уже о нём самом. Даже после того, как он сбежал из ада, которым было то общежитие в Сеуле, Чону всё ещё остаётся несчастным, подавленным, сломленным человеком. Сейчас он впервые за многие годы слышит, как кто-то искренне хвалит его. Ещё большие страдания Чону являются прямым результатом того, что его хвалит именно этот человек. Но, услышав эту фразу, Чону вспоминает каждое слово одобрения, которое он когда-либо получал от Мунджо. От того, как старший сказал ему, чтобы он высказал своё мнение, до того, как он назвал его шедевром… всё это внезапно превращается в соломинку, за которую нужно ухватиться. Его хватка становится более крепкой всего за несколько секунд, и он почти подавлен извращённым, сломленным, совершенно возмутительным чувством облегчения. Его сердце выпрыгивает из груди, когда он переводит взгляд на спокойного мужчину, всё ещё прикасающегося к его горлу. Чону поднимает руку, чтобы сомкнуть её на запястье той, что протянута к нему. Медленно он отводит её и подносит к своей щеке. Когда большой палец Мунджо так мягко касается его скулы, Чону не уверен, хочет ли он улыбнуться или заплакать. Эта рука не только убивала людей, но и создавала мир с единственной целью — превратить человека в монстра. Мунджо положил глаз на Чону, увидел в нём хаос недоверия и смятения и влюбился в это, и что-то в этом есть настолько проникновенное, что Чону обожает это в Мунджо в ответ. Вопреки всему, в чём он пытался убедить себя, он обожает это. — Скажи это ещё раз, — наконец бормочет Чону. Он замечает лёгкое колебание Мунджо — чего, как ему кажется, он никогда от него не видел, — и чувствует себя… заинтригованным. Как будто он может ещё что-то узнать о нём. Как будто он хочет знать больше. — Ты хочешь, чтобы я снова тебя похвалил? — спрашивает Мунджо. Чону кажется, что он видит, как уголки губ старшего подёргиваются от веселья. Выражение его лица делает его почти нормальным, но Чону знает лучше. Однако он не отстраняется. В каждом его аспекте так много неправильного. В том, как Чону точно знает, за что его хвалит Мунджо, но всё равно хочет большего. В том, как он понимает, что не сожалеет ни о чём из того, что сделал (даже если бы он действительно убил Мунджо). В том, что в этой ситуации вообще нет ничего спасительного, но Чону так давно не ощущал этого человека. Он проводит рукой немного вверх по запястью Мунджо, пальцы скользят по шраму, едва выглядывающему из-под рукава, и кивает головой. Учитывая то, как Мунджо всегда относился к Чону, не похоже, что он ожидал чего-то иного, кроме похвалы, о которой просил. Но Мунджо никогда не перестаёт удивлять его. Он всегда находит способ поднять планку в любой ситуации. В нынешнем случае это то, как он приближается и наклоняется, чтобы поцеловать Чону. Его губы мягкие, полные и тёплые, а касание такое нежное, что кажется почти неуместным между двумя такими непостоянными людьми. Но когда Мунджо прерывает целомудренный поцелуй и отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть Чону в глаза, у него перехватывает дыхание от увиденного. — Я так горжусь тобой, чагия. Честно говоря, Чону всё ещё не отошёл от этого поцелуя, поэтому, когда Мунджо снова наклоняется и целует его немного более напористо, можно с уверенностью сказать, что он теряет связь с реальностью. Чону может попытаться обвинить в этом многое — например, то, что он не занимался никакой физической близостью задолго до того, как расстался с Джиын, или то, что его разум полностью разрушен, — но независимо от того, какую причину он этому даёт, его сердце пылает от испытываемых ощущений. Вопреки всем мнениям, которые у него когда-либо были о Со Мунджо, Чону всё же обеими руками обнимает мужчину и крепко прижимается к нему. Он всё же наклоняет голову и позволяет своим губам раскрыться в поцелуе. Он всё же наслаждается тем, как их губы соприкасаются, и как тёплое дыхание Мунджо касается его щеки. Чону не знает, как назвать свои чувства к Мунджо. Это не любовь. Это нечто совершенно другое, но почему-то чем-то похожее. Зависимость или, может быть, необходимость. Комфорт. Надёжность. Ничто из этого, кажется, не подходит идеально, но, возможно, Чону и не нужно называть это чувство. Может быть, достаточно того простого факта, что оно так же сомнительно, как и всё остальное в них. В любом случае, Чону не планирует отпускать его теперь, когда получил укус .