если бы

      Юнги говорит, что не любит лето. Не любит плавящую жару, палящее день ото дня солнце и отсутствие прохладного ветра. Чонгуку это давно известно, поэтому в морозилке хена в особо жаркие дни всегда валяется несколько пачек какого-нибудь мороженого — Чонгук не любит постоянство, и потому всегда притаскивает разное, на пробу, так сказать, — которое вышеназванный хен потом с упоением ест — иногда даже делится, и, честно говоря, Чонгуку такие моменты нравятся больше всего.       Юнги всегда смеется, когда он случайно мажется пломбиром, оставляя каплю на кончике носа, или когда у него в уголках губ остаются сладкие подтеки, которые Чонгук всегда замечает не сразу. Юнги смеется, утирая их кончиком пальца, и говорит, что, если бы Чонгук был немного постарше, то Юнги бы непременно стебал его за это, но Чонгуку шестнадцать, и потому Юнги благосклонен — младших журить нельзя. А вот заботиться о них — вполне, так еще и поощряется, как правило. И умиляться таким маленьким оплошностям тоже еще можно (тут уже не поощряется, конечно, но все равно приятно), потому что Чонгук повзрослеет уже совсем-совсем скоро, и уже сейчас навязчиво пытается казаться взрослее, чем есть на самом деле. Юнги никогда не скажет, особенно самому Чонгуку, что он грустит из-за этого — иногда больше, чем следовало бы.       — Ха-а, ты все-таки проиграл? — насмешливо тянет Чонгук, сидящий сбоку и с улыбкой смотрящий на хена.       «Вот ведь, ребенок», — с теплотой думает Юнги, ни грамма не обидевшийся на насмешку младшего, но на деле только говорит:       — Вот еще, я поддался тебе, наглая ты мелочь, — и тычет его, смеющегося, в бок. — Пошли по мороженому, м?       Юнги двадцать один год, и он Чонгуку мороженое с губ утирает лет с пяти — так уж сложилось, и не сказать, что кто-то был против. Чонгук же своим хеном всю жизнь гордился и старался соответствовать, хоть сам Юнги и считает, что ему качеств для «соответствия» не отсыпано: он грубоват, хоть и прикрывает это тем, что он просто терпеть не может недомолвки и всегда старается говорить людям то, что они, может, и не всегда хотят услышать, но то, что заслуживают. Юнги не скрывает, что он вспыльчив: Чонгук и сам в курсе, наверное, даже больше, чем кто-либо, поэтому еще в детстве приучил себя не лезть под горячую руку, чтобы потом не огребать за мелочи. Но Юнги помимо этого еще и отходчивый, поэтому, когда Чонгуку все-таки попадало, Юнги извинялся потом перед ним достаточно быстро — однажды даже спустя рекордные двадцать семь секунд. Чонгук считал, Чонгук помнит до сих пор, и больше старается не рисковать, хоть у него сейчас гормоны шарашат так, что мама не горюй, но перед хеном их иногда хочешь-не хочешь, но надо сдерживать.       Особенно когда мнения чертовски полярные, когда непонимание и непринятие бегущей экстренной строкой в голове и проекцией в глазах, что до сжатых кулаков хочется его проявить, но хен, он еще и упертый до чертиков, так что Чонгук с малых лет непроизвольно учился рефлексировать и закапывать несогласие далеко и надолго. Если бы хен только знал об этом, то, наверное, был бы терпимее, но Чонгук, он покладистый, и лишний раз выступать не любит. Стерпится, слюбится, да? Вот и Чонгук верит, что да.       — Э, опять перемазался, — тихо смеется Юнги, усевшись на высокий барный стул, и по привычке болтает на нем босыми ногами. Чонгуку всегда смешно с этого, потому что ему самому стул впору, и ноги стоят там, где и положено — на подставке, а хену, его двадцатиоднолетнему хену, любящему указывать на их разницу в возрасте (но не любящему — в росте), стул немножко, так сказать, великоват.       Чонгук смеется неловко и рдеет щеками, когда чувствует теплый палец на своих губах, утирающий мятный пломбир.       — Хен, почему ты всегда делаешь это? — спрашивает робко, боясь быть неправильно понятым, но Юнги напротив, слизывая с пальца собранную каплю, удивленно поднимает брови.       — Что именно? Кормлю тебя своим мороженым, когда проигравший — я? Или что поддаюсь тебе? — врет напоследок, стараясь угомонить задетое эго.       Чонгук фыркает, тряся каштановой макушкой, и теряется еще больше, когда сталкивается взглядами с хеном: он даже свое мороженое есть перестал, отставив стаканчик в блюдце рядом, и поставил лицо подбородком на руки, уперев локти в стол. Смотрит внимательно, явно не понимая, а Чонгук не понимает вдвойне, поэтому и слов все еще не подобрал.       — Ну… — начинает он, отведя взгляд и сжав шорты на коленях. Свое мороженое он уже доел, и сейчас перед ним валяется только разорванная пустая упаковка.       Юнги же вдруг выдыхает резко и откидывается на спинку стула, сложив руки на груди.       — Чонгукки, — и знал бы только хен, как Чонгуку иногда хочется выть с этого детского прозвища, и выть то ли от тоски по тем временам, уже давно канувшим в лету, то ли от того, насколько это емко выражает отношения Юнги-хена к нему: Чонгукки, незаменимый тонсэн, таскающий мороженое и играющий в видеоигры жаркими днями, потому что хену не хочется даже носа на улицу казать в такие дни, а Чонгукки же не бросит его, правильно? Верный друг и товарищ.       «Если бы ты только знал, Юнги-хен…», — думал иногда Чонгук ночами, смотря за окна своей комнаты, а напротив — окно любимого хена, где уже свет давно не горел, потому что на часах около трех ночи.       Но Юнги-хен, вот же он, все так же сидит напротив, смотрит на него, Чонгука, который будто уменьшается под его пристальным взглядом и сжимает смятые шорты еще крепче.       — Что тебя беспокоит? — говорит он вдруг негромко, снова вернувшись к столу. У него взгляд подернут дымкой беспокойства, которое он старательно скрывает, замалчивает в надежде на то, что Чонгук не заметит. — Я уже несколько дней вижу, что с тобой что-то не так.       «…Как я устал…», — и Чонгук утыкался лицом в подушку, крепко зажмурив глаза, тревожимый несуразной мыслью о том, что хен обязательно узнает о влажных ресницах даже так и засмеет его на утро, когда они увидятся вновь.       — Чонгук? — говорит Юнги уже серьезно, безуспешно пытаясь привлечь его внимание, а тот все сидит, повернувшись к хену в профиль, и кусает губу, задумавшись. Ссутуленный, в большой белой футболке, висящей на костлявых плечах, с копной растрепанных волос — такой близкий, на самом деле, и родной чертовски, что больно до жути иногда становится от мысли, что рано или поздно этот птенец вылетит из гнезда. Что детские щечки опадут окончательно, плечи станут еще шире и будут скованы дорогим костюмом, волосы будут элегантно причесаны, а шею сдавит атласный галстук. Что в черных глазах больше не блеснет искрой юношеский азарт, и Чонгук, Чон Чонгук, а не ласкуша Чонгукки, больше не схватит за руку, потащив за собой куда-то вслед (Юнги бы за ним куда угодно пошел), или не ткнет в бок, в очередной раз победив «нерасторопного Юнги-хена».       «…Любить тебя», — Чонгук улыбался натянуто, греясь в чужих приветственных объятиях с замиранием сердца, клал влажные ладони на чужие острые лопатки, иногда робко зарывался пальцами в короткие волосы на затылке — немного жесткие, потому что хен снова выкрасился в этом месяце.       И любил, чертовски, всем своим большим сердцем и глупой душой, в которой пышущим пламенем эта любовь беснуется уже черт знает сколько времени. Чонгук ненавидит сослагательное наклонение, все эти бесконечные «если бы», которые вереницей тянутся за ним из года в год и становятся все очевиднее, потому что Чонгук неумолимо взрослеет и медленно, но верно учится распознавать свои чувства. Чонгук взрослеет, изучает себя, отчаянно пытается понять, но пока знает только одно — его любовь, она же неуместная чертовски, ненужная и неправильная в корне. А Юнги-хен, он всю жизнь для маленького Чонгука пытался быть примером и эталоном, пытался быть правильным для своего юного тонсэна.       А Чонгук, видимо, этого не ценил. И продолжал ронять редкие слезы в подушку под покровом ночи, боясь до чертиков, что неправильно любимый хен когда-нибудь об этом узнает.       — Ты молчишь слишком долго для того, у кого ничего не случилось, — Юнги неловко сползает со своего стула, чтобы обойти стойку и сжать замершего Чонгука в объятии со спины. — Не хочешь поделиться с хеном? Что я делаю, Чонгукки? Ты так и не договорил.       И Чонгук, замерший кроликом в этих объятиях, не может выдавить из себя и жалкого слова и вместо этого откидывается головой к чужому плечу, зажмурив глаза с набежавшей пеленой слез.       — Юнги-хен? — тихо начинает он надломанным шепотом и чувствует, как хеновы руки вокруг талии сжимают его заметно крепче. Чонгук тихонько стучит по ним кончиками пальцев, призывая отпустить, и тот повинуется.       Чонгук разворачивается на стуле, и Юнги теперь очаровательно ниже него, смотрит снизу вверх своими темными глазами, где неразбавленная тревога уже нехорошо искрит. Ему вдруг стыдно до дрожи в коленях, что он, несуразный запутавшийся подросток, заставил волноваться своего драгоценного хена.       — Ты только пойми меня правильно, — и потому Чонгук заставляет его волноваться еще больше. У Юнги непонимание в глазах и полная растерянность фоном, а Чонгук с раскрасневшимися щеками смотрит на него затравленно, не решаясь продолжить, и ковыряет ноготь большого пальца.       Юнги гладит его по плечам, и Чонгука разрывает от неправильности еще больнее, на лоскуты его яркой неуемной любви, взращенной слишком трепетно, чтобы загубить ее и не дрогнуть ни на секунду.       — Почему… ты не любишь меня, хен? — выходит отчаяннее, чем Чонгук рассчитывал, но Юнги это все равно бьет наотмашь, окатывает, как из ушата холодной водой, и заставляет застыть в ступоре, пока Чонгук все еще не смотрит на него, старательно отводит потерянный взгляд и кусает раскрасневшиеся губы.       — Как это не люблю? — выдает Юнги, и у него голос срывается из-за долгого молчания, а ладони, лежащие поверх чужих плеч, против воли становятся влажными.       Чонгук смотрит на него исподлобья, смущенный и обескураженный, мечущийся и испуганный, когда хен не отпускает его, а только берет под локти и стягивает со стула, ставит перед собой на негнущиеся в коленях ноги, все держит за руки, не отпуская. Чонгука это прошибает насквозь, бьет осознанием слишком поздно, чтобы жалеть, но вовремя, чтобы понять всю глупость своего поступка. Он хочет, всей дрожащей душой желает, чтобы хен его все-таки не понял.       А Юнги, вцепившийся в его похолодевшие ладони, понимает все чересчур явно. Чонгук слишком откровенен, дает читать себя, как открытую книгу, где все исписано заметками, уголки страниц затерты, а у корешка закладки чуть ли не на каждой главе вложены. У Юнги было достаточно времени, чтобы изучить этого мальчишку, отпечатать в сознании его образ и запомнить привычки до такой степени, чтобы понимать его без слов. И все это, черт возьми, он тоже понял, действительно без оболочки слов, по одним его большим глазам, в которых эта необъятная любовь живо плещется, и уже все понятно до чертиков. Юнги не слова чонгуковы лишили почвы под ногами, а тот застывший страх в прикрытых глазах, отведенных в сторону. Неправильный и абсолютно глупый, потому что… неоправданный.       — Чонгук, — тихо зовет его Юнги, осторожно поворачивая к себе за подбородок. — Посмотри на меня, — просит он тихо, и младший поднимает на него глаза, робко закусив губу. Хлопает своими длинными ресницами, не зная, куда деть руки, сейчас безвольно висящие вдоль туловища.       — Ты не любишь меня, хен, — горько шепчет Чонгук, не дожидаясь его слов, и улыбается ему поломанно, кривит очерченные губы в грустной улыбке и негромко вздыхает. Отталкивает его руки, делая шаг назад, и бросает тихое: — так, как, к сожалению, люблю тебя я. Прости меня, хен.       — С чего такая уверенность, Чон Чонгук?       Чонгук чувствует, как у него внутри что-то надламывается, обрывается и кубарем летит вниз, сгорает, поглощаемое пламенем его дурацкой любви, навсегда. Его жжет этим юношеским разочарованием, только в разы сильнее, потому что Юнги-хен — это не соседская девчонка, ответившая отказом. Мин Юнги — его отчаянная любовь, о которой Чонгук точно хотел узнать не так.       Но он все равно чертовски благодарен, потому что если бы в его жизни не было Мин Юнги, то, Чонгук отчего-то чертовски в этом уверен, любви бы он так и не познал.       Если бы Чон Чонгук не любил Мин Юнги, то этот самый Мин Юнги... сейчас не схватил бы его за тонкое запястье и не притянул к себе, будто Чонгук — его единственная ценность во всем необъятном мире.       Мин Юнги, его двадцатиоднолетний хен, не смотрел бы на него сейчас так, бегая взглядом от испуганных темных глаз до искусанных губ. У Мин Юнги бы сердце не колотилось сейчас, как ошалевшее, где-то в груди, и руки бы не прижали Чонгука к своей вздымающейся груди.       Если бы Чон Чонгук не любил Мин Юнги, Мин Юнги бы сейчас не целовал его распахнутые губы и не чувствовал на них легкий привкус мятного мороженого.       Но Чон Чонгук, сгоревший в своей всепоглощающей любви, чувствует, как с каждым робким поцелуем его душа исцеляется, воскресает, как феникс, уже совсем скоро готовый распахнуть свои крылья.