С другой стороны коленок

      Когда прозвенел звонок, я сглотнула слюну вместе со страхом и ненавистью. Они оцарапали моё горло, поэтому я не вымолвила ни слова и не издала ни звука, когда дверь кабинета с тихим, почти незаметным скрипом открылась. Галдящие одноклассники потоком подались к проходу, затягивая туда и меня.       Обогнув стоящий у дверного проема шкаф, я едва нагнулась над одиночной партой с антисептиком, так что волосы закрыли меня от чужих взглядов. Я давила на дозатор, стараясь почти не касаться его, пока жидкость не перестала вмещаться в мою ладонь, и начала медленно и нервно втирать антисептик в обветренные руки. Мне было почти не больно.       Я простояла там не меньше пары минут, пока руки не стали пульсировать, как обкусанные губы после смакования апельсина. Выдохнула. Неровно. Прикрыла глаза, повернулась почти на сто восемьдесят, и как можно более непринужденно прошагала за стол подальше. Сердце, кажется, сделало больше ударов, чем нужно.       Но информатика проходила обычно. Подруга за соседним столом подсказывала мне, где найти затерявшиеся в ворде кнопки, одноклассники ставили на обои какую-то чушь, а сам информатик почти всё время молчал, глядя нам в затылки со стороны своего стола. Класс заполнил гул включающихся компьютеров и тихое клацание пятнадцати клавиатур.       Я уже успела немного расслабиться из-за несложного задания и дружеских шуток, когда учительский голос — низкий и будто всё время насмехающийся — прервал образовавшуюся атмосферу:       — Развлекаетесь, зайчики? — не подумав, я сразу же обернулась и поймала взгляд информатика, направляющегося не к нам. Он улыбался, распихнув руки по карманам — глаза его скользнули мимо меня, будто не встретив никакой преграды. Я стыдливо опустила голову, только заметив, как он наклонился сзади моего одноклассника, расставив руки по обе стороны его стула, — ну, показывайте, что уже успели сделать?       Информатик подходил к каждому, неминуемо приближаясь к нам. Останавливаясь у стола, он всегда одаривал учеников замечаниями или похвалой, ласковым прозвищем или прикосновением. Он обходил сзади, упирая свой подбородок им в макушки, поглаживал плечи, скрываясь за высокими спинками компьютерных кресел, и накрывал пальцы, вцепившиеся в мышку, своей намазоленной ладонью.       Учительские прикосновения можно было счесть за обычные, ни чем не примечательные. Информатик не делал из них события — он трогал ощутимо, но так, будто заранее предполагалось, что нет смысла обращать на это внимание. Как обыкновенное взаимодействие ученика и учителя, поддерживаемое тем, что он обращался так со всеми.       И всё же я сбежала в туалет до того, как очередь успела дойти до меня. В коридоре ноги неслись торопливо, и пальцы сжимали края карманов брюк, пытаясь утихомирить неровный стук туфель.       Дверь туалета открывалась со скрипом, оповещая весь этот узенький закуток о прибытии новеньких. Но меня встретила только дикая тишина. Был слышен надрывающийся женский голос в кабинете по соседству и стук каблуков, но и то, и другое было вне туалетных стен. Я была там одна.       Раковина вмиг послужила мне опорой. Не думая, я вцепилась в нее и перевела вес на носки, склонив голову вниз. Не стоило уходить в такой момент. Я, наверное, выдала себя с потрохами, учитывая, как потряхивало мои колени, из-за которых я так дергано шла. Но неужели они, говорящие обычно так открыто и вызывающе, ничего не сказали бы, заметив происходившее? Был ли вообще шанс, что они могли заметить хоть что-то, чего видеть отчаянно никто не хотел? Есть различие между тем, чтобы шутить над странными учительскими замашками и предпочтениями, и тем, чтобы рассказать об этом всерьез. В конце концов, все они могут даже не думать так, как говорят. Подростковый максимализм и появившиеся благодаря нему излишне пошлые шутки вполне могли заменить здравую оценку чужого поведения. Так или нет?       Я не сказала подруге, хотя хотела. Я не сказала, в общем-то, никому, но ей? Мог ли тогда одноклассник подойти и сказать мне хоть что-то, если видел? Мог ли он хотеть, но передумать? И в то же время возможно ли, что за сидя за монитором мог обернуться в нужный момент?       Я включила воду, подставляя под нее пальцы. Ледяной поток обхватил их со всех сторон, окутал легким покалыванием. Прикрыв глаза, я пыталась сосредоточиться на нём, а не слезах в глазах, пришедших так несвоевременно. Не было в этом ничего страшного. Не было ничего, из-за чего стоило бы плакать.       Заткнув слезы, я вымыла руки и, выпрямившись с легкой снисходительной улыбкой, неспешно пошла обратно в класс. Ноги еще трясло.

***

      Спустя четыре года, когда произошедшее влияло на мою жизнь всё меньше, детали начали забываться, а ненависть потихоньку угасать, я поняла, что так и не рассказала об этом никому. Долго время я была уверена, что лучшая подруга была осведомлена мною на той же перемене, но только летом, затронув эту тему, оказалось, что я говорю об этом впервые. Не помню, что она мне отвечала. Мы сидели по краям двух кроватей и, думаю, она не сразу мне поверила. Может, всё-таки стоит поменьше над ней подшучивать.       Удивительно, как долго я держала это в себе и как легко после того признания посыпались следующие. Спустя полгода, вдруг вспомнив эту историю и её незаконченность, я расписала все в коротких сообщениях интернет-подруге. Никогда раньше я не пыталась облечь все это в текст, но слова выскакивали, как заученные. Тогда я плакала. Тихо, довольно серьезно вкладывая в слезы душу.       Всего пара месяцев понадобилась мне для того, чтобы история стала походить на стендап. Не знаю от чего, но мне отчаянно хотелось показать своим слушательницам те касания. Это нечто сродни необходимости. Почему-то непринужденность и выверенность тех движений, казавшаяся ненавязчивость и подобранное место… вынуждали меня сомневаться. Их липкость и мерзость были для меня очевидными, но видеть, как другие в отвращении дергаются от таких же касаний даже дружеской ладонью, когда я их демонстрировала, поддерживали мое слабое убеждение, что это действительно чего-то стоит. Что мне не показалось. И что я говорю об этом не зря.       Не имею ни малейшего понятия, как это происходит, но свои рассказы я не запоминаю. Помню только чужие вздрагивания и выражение удивления на лицах, но никогда полной реакции или как конкретно я повествовала. Сейчас я даже не уверена, скольким я поведала эту свою историю. Каждая из возможных — моя хорошая подруга. Так что, наверное, я боюсь знать.

***

      Все это было уже не со мной. С ней. С маленькой девочкой из средней школы, которая, сколько бы ни придумывала план отступления на подобный случай, никогда не верила, что это произойдет с ней на самом деле.