Мы встретимся, обещаю

— Киара… — Мы установим бомбы, а потом быстро метнемся… — Киара, послушай. Голос девушки бодр и энергичен как и всегда. Астерне только запыхалась, потому говорит отрывками, переводя дыхание. Бежит со всех ног к остальной группе в убежище. Она, слыша глухой, убитый голос Наташи, прерывается. — Да? Киара посерьёзнела, мгновенно поняв, что генерал собирается поведать плохие новости. Романофф сжимает рацию в ладони изо всех сил, будто боясь, что она выпадет или исчезнет. Время тянется бесконечно долго и неумолимо быстро. Она чувствует каждую секунду. Слова вертятся на языке, в голове, но девушка просто не может их озвучить. — Наташа, в чем дело? Киара останавливается на половине пути. Наверняка, даже через сотни километров почувствовала боль, сквозящую через рыжую. Только из-за вопроса девушки Романофф находит в себе силы продолжить, ведь что ее терзания по сравнению с нависшей участью над седьмым ботальоном? — На Херасиму выпустили атомную бомбу. У вас осталось десять минут и тридцать секунд. Последние слова сказаны голосом мертвеца, которого оторвали от заслуженного отдыха и заставили восстать. Настолько он сухой и поникший. — Ох, блин… Романофф же слышит, как все падает внутри у Астерне. Слышит, как брюнетка молчит, просто дыша жарким воздухом Японии. Наташа не сдерживается, закрывает глаза, по щеке катятся первые тяжёлые слезы. Невольный всхип — начало болезненного, ломающего, долгого траура — вылетает из горла. Романофф прикрывает ладонью рот, чуть ли не кусает ее, дабы сдержать плач. Потому что она должна оставаться сильной и непоколебимой эти десять минут. У нее вся жизнь впереди, чтобы оплакать потерю. У Астерне действительно все падает внутри. Она переводит взгляд на небо, синее и беззаботное, таящее в себе бесконечность. Представить, что именно из чудесной голубизны, вседа ассоциировавшейся с миром и благоденствием, опустится смерть, невозможно. Девушка смотрит на солнце, на деревья вдали, покрывшиеся розовыми лепестками сакуры. То, в чем сейчас видит жизнь, то, что и есть жизнь, скоро закончится. Через десять минут лёгкие белоснежные облака скроются за километрами густого непроглядного дыма. По воздуху будет витать пепел сожженных тел, а на полу останутся тени из-за мгновенной смерти. От шока отрывает едва слышное рыдание Романофф. И почему-то ее плач кажется страшнее ранее произнесенных слов. — Наташа?.. Киара хочет спросить, как власти посмели, зачем сделали, ведь миллионы погибнут. Хочет разузнать, как спастись, хотя и заведомо знает бессмысленность вопроса. Хочет отрицать и не верить до последнего, пока не увидит в последнюю секунду летящий снаряд. Но у них осталось десять минут, и терять время нельзя. У Киары немногое было, ради чего жить. Друзья, соратники, родина. Она рада лишь, что не имеет родителей, которые бы горевали и оплакивали, не имеет детей, которым суждено остаться без матери. Но жаль, что возможности испытать радости бытия теперь не будет. Обрести полноценную семью, Наташу и их самых красивых детей, не суждено. Да, главное, о чем теперь жалеет девушка, что совместной, долгой и благоденствующей жизни с любимой девушкой не бывать. Они теперь не встретятся, все, чем осталось насладиться — разговором по рации. Киара слышит второй всхлип Романофф. У нее самой почему-то нет слез. Шок ещё не прошел, и Астерне надеется, что не пройдет ещё минут десять. И пока есть шанс, она твердым голосом зовёт Романофф. — Наташа, не плачь, не надо. Мы ещё встретимся, обещаю. Романофф прорывает от слов брюнетки. Хочется выть, потому что нет, черт возьми, они не встретятся. Бесконечность времени и пространства не выделила им какой-то пары десятков лет. Остались минуты, и больше никогда эта Вселенная, эта жизнь не даст возможности увидеться. Киара верит в загробную жизнь, но Наташа - ни капли. — Наташа, даже не вздумай меня оплакивать. Всё нормально, слышишь? Проживи эту жизнь так, как хочешь, а через какие-то дай бог семьдесят лет мы свидимся, поняла? — Что ты несешь, милая? Этот вопрос — все, на что хватает Романофф. Да, она сейчас не та русская, которую учили контролировать эмоции в любой ситуации. Не тот железный генерал, справляющийся со всеми потугами войны. И точно не та бездушная убийца. Потому что все, что могла предложить судьба: свою половину, своего человека, а вместе с ним и место в этом мире - вырывают из рук. Война закончилась час назад. Капитуляцию подписали. И только США не знали об этом. — Говорю тебе, просто потерпи. Давай поговорим, куда ты теперь отправишься. Лети в Герм… — Киара, пожалуйста. Брюнетка шумно выдыхает. Она садится на землю, снимает рюкзак, кладет рядом. Рукой ощупывает прохладную и мягкую траву, тот небольшой кусочек, который остался нетронутым гранатами, неиспачканным кровью. Нужно найти слова для утешения, потому что тяжело не ей. Она просто сгинет, вступит в неведомое ни одной живой душе. А переживать утрату будет Наташа. Киара лишь сейчас полностью убеждается во взаимности своей любви. Астерне всегда знала, что обладает плохой привычкой идеализировать людей, ожидать и видеть только хорошее. И влюбляется, будто ныряет в омут с головой, — окончательно и бесповоротно. Ждать подобной глупости от других нецелесообразно. Да и девушка не такого высокого мнения о своей личности, чтобы ожидать несокрушимой любви к себе. Но оказывается, она таки нашла своего человека, который не благоговеет, как она, но ценит и оберегает не меньше, добавляя в их дуэт необходимую горсть здравомыслия. Киара возносит глаза к небу, будто отыскивая там ответы. Молясь, чтобы нужные фразы озарили сознание. — Я ухожу в лучший мир, к богу, на небеса. Пожалуйста, порадуйся за меня. И не волнуйся, позже у нас будет вечность впереди. Я буду тебя ждать. Наташу тошнит от количества слез, буквально выворачивает. Рыдания душат, не давая вздохнуть, потому что слова Киары абсурдны и невинны. У Наташи нет такой веры в высшие силы, дабы утешать себя мифами о рае и аде. Есть только тот факт, что через восемь минут тело любимой разорвет на молекулы, и она в последний раз слышит ее голос. — Наташа, услышь меня. Все нормально. Это ничего. Романофф уверяет, уговаривает себя успокоиться. Семь минут. Нужно осушить слезы, потому что потом будет жалеть, что не справилась с собой в эти последние секунды. Она никогда не была плаксой и не будет сейчас. Кое-как сглатывает комок в горле и обрывчато и неразборчиво говорит: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Мне так жаль… Астерне вслушивается до боли в самый любимый и драгоценный голос, пропитанный невыразимым горем, в лучшие слова на свете. Возникает даже радость, что финал именно таков: война окончена, Наташа жива и невредима, а ей хоть и не повезло, но смерть будет моментальной и под признания в любви от Романофф. — Я тоже тебя люблю. Ну так давай, что ты будешь делать? Переедешь в тот красивый дом во Франкфурте, да? Им удается более-менее поговорить о переезде, новой работе в качестве тренера в КГБ и стремлении Романофф выучить китайский. Наташа выходит из комнаты, дабы не смотреть на циферблат и слушать лишь родной голос. Толкует больше Киара, у Наташи периодически сводит горло от не умещающегося комка. Остаётся тридцать секунд. — Поверь в то, что мы встретимся, пожалуйста. А до этого я буду каждым дуновением ветра целовать тебя в щеки и вдыхать аромат волос запутавшимся листочком. Буду ангелом-хранителем твоим и твоих детей, уберегу от стольких огорчений, от скольких возможно. А если и кого-то из близких тебе людей не станет, знай, что я встречу его здесь и провожу к его семье. Киара знает, что слова идут не из ее разума, сама она никогда не думала о подобном. И ей нужно, чтобы Наташа уверовала. Она знает, что единственное, что сохранило рассудок на войне, — вера в Бога и надежда на свидание со всеми умершими товарищами. Единственное, двигавшее вперёд, заставлявшее не наделывать в штаны от ежедневных бомбардировок и пуль в сантиметре от головы, не бояться, а идти и сражаться, выкладываться на все сто, — вера в предначертанное. Без нее Киара бы согнулась калачиком и выстрелила бы себе в голову после смерти Тристана в первый же день войны. Она неописуемо слаба в моральном плане, не идёт ни в какое сравнение с воеводами и тем более Черной Вдовой. — Я поверю. — Хорошо. Привет там Ванде и Бартону. Эх, Бартон классный чувак, жаль, не встретились. — Он скажет то же самое. — Ладно, люблю тебя, не прощаемся. — Люблю тебя. Проходят две секунды в тишине, и связь обрывается. Рация вещает, что канала, на который звонят, уже не существует.