я говорю десять

      Открой свои глаза. Внимательно прислушайся к моему голосу. С каждым словом и каждым числом, произнесёнными мной, ты двигаешься всё быстрее и быстрее.       Люси случайно задевает кого-то из толпы, поднимает руки в извинительном жесте и даже улыбается немного, пока не получает озлобленное кряхтение в лицо: тут же посылает нахуй и только протискивается дальше, искренне пытаясь заставить себя не вернуться, чтобы въебашить ему хорошенько по морде.       На счёт десять… ты окажешься за горизонтом.       Чёрт, как-то уж слишком громко сегодня, что она только кривится от пьяных-неопрятных людей вокруг, воняют и плюются случайно от эмоций, пытаясь пройти дальше, пока не понимает: Берлин. Так что, всё становится не таким уж и плохим, учитывая их ебанутые либеральные взгляды и постоянное желание нажраться. Ей, вообще, только что подкинули неплохую такую ешку по знакомству, ну, как неплохую, ей обещали, что она переплюнет все её ожидания, поэтому блондинка довольно смешала её со своим коксом и убежала куда подальше. Эффект почему-то не хочет наступать, а время всё бежит и бежит.       Берлин.       Стоп, а разве сегодня не Рига? Она оглядывается по сторонам, пытаясь вглядеться в здания, и тут же одёргивает саму себя, устало потирая глаза: какая, нахуй, Рига, Люси, ты в ней каталась последний раз полгода назад.       Итак, я говорю… один: твой пульс учащается.       Парнишка в машине слева опускает окно и подмигивает ей дважды, пытаясь узнать номер или типа того, но Люси действительно не понимает, что он говорит и на каком языке вообще, поэтому только тычет ему фак сквозь затонированое окно (да, не увидит, но хотя бы морально она будет спокойна) и пытается попасть ключом, чтобы завести авто.       На табло цифры медленно приближаются к нулю — всего две минуты до старта.       Перед глазами всё меркнет и она только хватается руками за руль, падая головой на него же: громкий сигнал только будоражит толпу, все прыгают и машут руками лишь сильнее, радуясь, что на них обратили внимание. Да нет — у неё просто приход, всё тело дрожит, спина покрывается холодным потом, а она только сильнее сжимает пальцы, аккуратно так, с трепетом: чтобы кожу не поцарапать.       Что за пиздец, что ей впихнули? Два: твои друзья шумят на задних сидениях.       Пока она поправляет зеркало заднего вида, в машину заваливается ещё четыре человека (не считая кого-то из её знакомых на переднем сидении), они протягивают ей какой-то коктейль или типа того, наплевав на то, что она за рулём, и довольно включают радио, бессовестно пачкая салон отпечатками-алкоголем. Похуй, кто там спереди? Вот он и будет платить за химчистку, она, вроде, даже успевает оговорить это с ним до начала заезда.       Её новые друзья счастливы и ловят этот порыв эйфории, им просто дай посидеть в МакЛарене — уже будут ходить с неделю и рассказывать о подобном происшествии.       Зелёный, её машина как всегда последняя, чтобы интересней было, резкий старт, крики сзади, адреналин. Экстази помогает цветам перед глазами не расплываться, собираясь в одну яркую кучу: чётче, сосредоточенней. Три: скорость растёт, где-то позади шумит океан.       Гул мотора перебивает всё ненужное и она только довольно улыбается, мягко водя рулём: лишь бы не переусердствовать, всё равно дрифтовать ближе к концу их маршрута. Оно и странно, столько людей здесь уже разбилось от этой мизерной доплаты, а её каждый раз не убирают.       У неё в голове море — в реальности вокруг сероватые улички бедного района с кучей граффити на стенах; из воды только Шпрее выглядывает иногда своим чёрным даже при свете фонарей.       Быстрее, проносится сквозь улицы и повороты, где-то сходит с пути и едет своим, не особо думая, правильно ли это. Четыре: все твои мысли растворяются в ветре и пыли.       Люси обгоняет почти все машины, знает, что там впереди восемнадцатый и тридцать первый номера, также знает, что они сейчас примерно наравне, поэтому решает дать парням повеселиться немного, всё равно результат один будет.       Как минимум, ей реально нужны деньги, наличными. Да, на карте есть пару сотен тысяч, накопленные за все эти года, но ей очень и очень не стоит сейчас снимать их и показывать правительству, что это уж точно не ошибка в системе. А если её реально спросят, то что она скажет? «Господин офицер, это мне парень отправляет за то, что я хорошо сосу»?       Найти бы такого великодушного.       Мотор гудит как-то не слишком привычно, отчего она хмурит брови и обещает себе проверить его чуть позже; как время будет. Тут главное сейчас не разбиться из-за подобной ерунды. Пять: вдалеке с тобой заигрывают разноцветные огни.       Звёзды перекрывают всё. Шесть: огни мерцают… всё меркнет в голубой-серой дымке горизонта.       Она сама меркнет в этих тусклых огоньках вдалеке, что так рьяно пытаются сказать ей что-то. Семь: ты плывешь по дороге в бесконечность.       Кажется, они выехали за город: оно и к лучшему, Люси даже с маршрутом особо сверяться не хочет, никак не может побороть в себе этот прилив эндорфинов в крови и только вжимает педаль сильнее и сильнее в пол.       Мимо деревья, голову влево — снова дома, просто бессмысленный круг без особых трудностей и красот. Восемь: гул толпы.       Люси не замечает, как они обгоняют остальных, как они въезжают в город и теряются меж этих убогих высоток, позволяя даже сквозь стёкла слышать отдалённые крики людей: они ликуют, они проживают это события сквозь всех игроков, сквозь каждого из той восьмёрки, что сейчас вдавливала педали газа до упора, чтобы аж до пола касалась. Секунды и мгновения, всё пролетает. Девять: вокруг мир более огромный, яркий.       Финиш, скрежет тормозов. Ослепительные фонари вокруг, салюты, бенгальские огни, цветной дым. На счёт десять всё, что ты знаешь, исчезнет. Ты растворишься в горизонте.       Люси на пределе, сладкие ощущения перебивают всё вокруг и она только довольно визжит, понимая, что снова победила. Эйфория раскатывается по всему телу, заставляет кричать и прыгать вместе с толпой, громко сигналить и позволяет людям вокруг испытывать тот же драйв, что и она. У неё пелена счастья перед глазами, яркие картинки вперемешку и только это ощущение тепла вокруг. Вот оно — то место, к которому она стремилась ещё когда-то давно. Она на его вершине.       Сигналки. Визги. Крики. Люси хватает свой кубок и чемодан с наличными, расталкивает всех, кто попадается под руку и даже бьёт кого-то вещами, чтобы пробраться к машине: как же не вовремя подъехали копы. Кажется, странный голубой кот с крыльями пытается помочь найти ей машину, он летает вокруг сотни голов и хвостом указывает направление, она кружит среди лиц, вырывается с неизвестных ей рук и только запрыгивает в автомобиль, пытаясь прихватить и кота.       Приближаются: блондинка ругается, бьёт по рулю отчаянно и с окна кричит разойтись всем с дороги, давя на газ; её не повяжут, уж в этом уверена, как бы не старались, но не её.       Организаторы будут ругаться, что она так смылась с призом. Хотя, скорее будут ругаться, что она не выйдет завтра на связь. Как и послезавтра.       Ебаный Берлин.       Я говорю… десять.

…

      Когда Люси пьёт и всего на пару минут отходит от своих друзей — знакомых — в туалет, к ней прицепляется какая-то маленькая девчонка. Такая смешная, она стоит посреди дорогого клуба в одних только джинсах и каком-то убогом топе на голое тело, неумело топчется с одной ноги на другую, явно чувствуя себя неудобно на каблуках, и пытается не теребить ту кучу фенечек, что буквально заполонили обе её руки.       Она решается послушать её только из-за этого странного колорита, исходившего изнутри. — Меня зовут Венди Драгнил, и я собираюсь на тебя работать механиком.       И действительно боится сделать шаг в сторону. Ей не послышалось, да? Ох, лучше бы ей послышалось. — Что, прости? — Я младшая сестра Нацу, и я буду на тебя работать, — улыбается.       А Хартфилии неловко до жути: да, они с Нацу вроде как разошлись и все дела, но… брать к себе на работу его младшую сестру? Нет, у неё есть хоть капля гордости к себе и своим выборам, поэтому она не собирается портить этой малолетке жизнь. Так что, да, привычное недовольное лицо и попытка закончить разговор торопливым шагом в сторону. — Слушай, не еби мозги, и так хреново. — Когда мне приступать к работе? — Крошка, никогда, я тебя не беру.       Что за назойливая дрянь. Как ребёнок. А, блять, она и есть ребёнок. — Хорошо, значит в понедельник. В котором часу мне прийти?       Ладно, хочет так. Будем играть по её правилам. — Окей, в понедельник. Умеешь ориентироваться по таким часам? — Люси тычет пальцем куда-то на стену, делая подобие улыбки и внимательно разглядывая циферблат. — Умею, конечно. — Тогда придёшь, когда часовая стрелка будет на «иди», а минутная на «нахуй».       Жаль секундную сломали, Люси не против покреативничать. — Могу и во вторник. — Слушай, я не соглашусь. Чисто из уважения к Нацу. Поверь, я не тот человек, с которым тебе хотелось бы тусить. — Ладно, — что, вот так просто? Супер, она этого и добивалась. — Будешь?       Венди ухмыляется так довольно в ожидании заветного вопроса с её стороны, крутит в руках два косяка и садится прямо на ступеньки, даже не думая о том, что загружает путь в толчок. — Что это? — щурится. — Крутая штучка.       Люси пожимает плечами и падает рядом, внимательно наблюдая за первой. Они молчат в собственных ощущениях, пока на руках не останется лишь пепел, потом Хартфилия наконец-то позволяет себе думать и чувствует, как впервые за этот вечер связывает в собственной голове больше двух предложений за раз.       Ну, типа, у неё ведь и так жизнь уже испорчена, раз она таким образом просит её о помощи, лучше уж тогда с ней, чем с кем-то другим тусоваться.       Так ведь?       Люси не успевает об этом подумать, потому что с головой накрывает эйфория. — А знаешь, мне кажется, мы с тобой сработаемся.       Следующее, что Люси помнит — улыбчивое лицо Драгнила-Старшего и мягкие ладони на своей талии. Она не знает где она и что она здесь делает, не понимает даже как оказалась в этом клубе, но только позволяет себе насладиться таким мимолётным счастьем из воспоминаний, кружась в мужских объятьях под какую-то дешманскую попсу, орущую на полную. Это действительно было приятно. Даже слишком.       Они без слов — также через время поднимаются к кому-то из них двоих в номер и только улыбаются как два идиота, боясь и притронуться друг к другу. Она первая ломает эту глупую игру, еле как стягивает с себя это чёрное платье и тонет в этих прикосновениях по телу. Перед глазами — морской прибой, вода плескает и никак не разливается за берега, манит, дурманит этой свободой и лёгкостью вдалеке.       Она щупает, как никогда, пытается пройтись пальцами по каждому кусочку тела и яростно срывает одежду, зная, что скучала: по этому телу, по прикосновениям рук, по грубости, смешной с этой нежностью. Никто так не умеет, кроме него — она и не скрывает, рисует в фантазиях те их моменты близости, когда дух сводило, а низ живота разрывало от удовольствия.       И сейчас тоже, выгибается под тонкими линиями пальцев и только шепчет его имя, пропуская всё остальное мимо ушей: он здесь, он рядом, он мнёт её грудь и разрешает оставлять царапины на плечах — на своих мускулистых плечах. Люси достаточно попросить лишь раз, и он сразу же подхватит её на руки, пусть немного неумело с непривычки, но всё так же, как и в памяти. У неё колени дрожат, сама она дрожит и только позволяет ему на ухо шептать такие искренности, что он только дразнится на это.       Хартфилии банально хочется, чтобы её неплохо так выебали, до звёздочек перед глазами и помятостей на спинке кровати. Может и по-зверски, но как же ей этого хочется.       Утром у Люси голова болит, а чужие руки вовсе не греют, заставляя долго искать одежду на полу и не менее долго пытаться одеться, чтобы залезть под одеяло хоть так. У неё похмелье вперемешку с отходом, всё тело ломит и хочется хоть яду внутрь, чтобы всё не болело так.       Она шторы отодвигает и на месте замирает, понимая, что на подушке она видит далеко не привычный розовый оттенок.       Поэтому и не сдерживает себя в ругательствах. — Ты ещё, кто, блять, такой?       В её кровати лежит незнакомый парень: в плане, не Нацу. И в плане он вряд ли здесь вообще был.       Блять.

…

— Люси! — до гонки, кажется, остаётся ещё минут десять, поэтому она только недоуменно головой вертит на эту злобу, пытаясь понять, кого она так сильно могла успеть разозлить.       Знакомое лицо, её приветливая улыбка в ответ. — Хей. — Есть разговор. Идём, — он рычит, никак не собирается разговаривать, отчего Хартфилия аж останавливается на секунду, опасливо вглядываясь в мужской силуэт.       Хватает её за локоть и тащит, всё дальше и дальше от людей, так, что ей вдруг становится действительно страшно от того, что просиходит. В реальности она корчит недовольное лицо, пытаясь хоть так скрыть часть эмоций, что бурлят глубже, чем под кожей. — Что за хрень?! Зачем ты связалась с Венди?! — она аж прыскает со смеху, тут же пытаясь сдержать этот странный порыв в себе.       Так, не стоит подобное делать, наверное. Нацу уже точно не в духе для её перепада настроений. — Я связалась? Она буквально умоляла её взять к себе работать, — он сомневается, хмурит брови и ждёт чего-то ещё, пока Люси не начинает смотреть слишком пристально, словно проверяя: тут ещё? — Даже, если так, почему ты позволила ей? 1 Это же Венди!       Да, именно то, о чём она саму себя уговаривала… Жаль не все присутствовали во время её моральных терзаний. Ещё и снова голова болит после кофе. — Успокойся, она уже взрослая и сама имеет право решать с кем ей работать. — Ты сейчас же позвонишь и скажешь ей, что ты её увольняешь. Давай, при мне.       Что, блять? — Ты хочешь сломать карьеру своей сестре только из-за того, что она выбрала твою бывшую, а не тебя? — непонимающе щурит глаза, словно уточняя.       Нацу снова молчит, перебирает какие-то варианты в своей голове и только пальцы рук мнёт, некулюже переминаясь с ноги на ногу. Его это терзает, настолько, что позволяет почти что минутную паузу между ними. — Я просто не хочу, чтобы она водилась с такой, как ты, — Люси аж опешила, вмиг ощущая такой спектр эмоций, что и добавок не надо. — А что не так со мной? — Ты серьёзно? — она не улавливает иронии, глядя глаза в глаза. Как же, блять, болит голова. — Ты сейчас серьёзно? Ты неадекватная наркоманка, Люси, вот что с тобой не так.       Ах вот так, значит. — Знаешь, если бы ты меня не бросил тогда, то этого бы не было. — Но это ты меня бросила, Люси…       Хартфилия не хочет разговаривать дальше, просто ищет идеальный момент, чтобы уйти и находит его сейчас, кидая ему фак напоследок. — И не зря.       Люси не помнит, что это она бросила Драгнила. Не может никак откопать в своей памяти, от того ей и страшно до жути. Такое было, но такое — не норма.       Она бежит к своей машине наугад, скорее чисто из разряда: кажется, пришло время ехать; но как бы она не пытается как минимум не опоздать, ноги не слушаются, оставаясь там, далеко-далеко, в том самом диалоге и в памяти того момента, которого для неё ранее не существовало. Чего это она так зацикливается на подобных мелочах?       У неё нет на это времени, глупо вот так вот… думать. — Ты где была? У тебя заезд через пару минут, — Венди говорит без претензии, скорее с какой-то странной заботой и попыткой обозначить себя в их команде, поэтому Люси даже думает, что ей ответить, прежде чем хватая шлем из её рук. — Общалась с твоим братом. Угомони его, а? — открывает дверь. — Не хочу влезать в эти семейные разборки между вами двумя. — Пф, ему плевать на меня. Он даже рад, теперь хоть сможет с тобой повидаться, заранее имея на то причину.       Хартфилия замирает, так и не садясь в машину. Как же у неё болит голова, чёрт её подери. Ещё и так жарко. — Ты о чём? — О том, что он до сих пор бредит этой любовью к тебе, — блять, лучше б не спрашивала. — Скажи ему, что это не взаимно. Я не горю желанием снова объяснять ему это, если что. — Да, босс, отшить моего же брата вместо начальницы, будет сделано. — Поаккуратней, мне механик не так уж и нужен. Тем более из вашей семейки, — странная угроза. С нотками веселья.       Наверное, поэтому Венди и и не воспринимает её всерьёз.       Она стартует резко, также дико набирает скорость и путается в улочках, нарисованных на карте слишком мелко-незаметно. Люси агрессивная, ведёт тоже остервенело и только пугает новичков в сторонах, заставляя шарахаться и крутить рулём слишком далеко, так, что на встречке и с диким матом.       Она знает, и сама такая была, оттого так и делает: забавно ведь наблюдать за их попытками вернуть управление в зеркале заднего сиденья.       Люси окно не открывает, чтобы не чувствовать эту вонь вокруг, но как только пейзаж сменяется на кусочки леса, она только снимает саму крышу, довольно поднимая руки вверх — машину уводит вправо, а она только смеётся и пытается сильнее разогнать одну из своих малышек, понимая, что из Венди механик не хуже своего брата.       Это даже не гонка, просто время насладиться всем, что происходит, и получить за это деньги, пока довольные зрители будут делать ставки и пытаться по каким-то неизвестным камерам выследить траекторию движений этих автомобилей.       Наверное, он уже ушёл. Давно ушёл. Так, нет, нельзя думать о подобном, когда побеждаешь.       Люси снова первая, гонит к финишной черте и только со страху на тормоза лупит, никак не в силах убрать взгляд с дороги: само её существование, сама Люси, стоит прямо пред её капотом и всеми силами шепчет «Ничтожество», протягивая гнилые руки.       Что это, блять, такое? Какого хуя это происходит с ней?       Она и не собирается терпеть, пулей вылетает из машины и понимает, что и шагу ступить не может: стоит на месте, падает на колени и ловит удруженный взгляд толпы, прожигает насквозь и уничтожает не хуже вот той хуйни, что ей привиделась. А Люси ведь и не шутит, она давится упоением асфальта на конечностях и всё пытается сделать вдох, не зная как: словно забыла. Её голова опускается слишком низко, руками она ищет что же так давит, что же её мучает, а не может найти вовсе, понимая, что задыхается. Она саму себя душит, не имеет ничего на шее, что заставляет горло так сильно сжиматься, а ведь знает, что это она. Хартфилия убивает себя. Вот так просто.       Скрежет тормозов, кто-то выпадает из авто рядом и хватает её, прижимает к себе, заставляет считать какие-то дурости и называть вещи вокруг. В темноте и не видно нихуя, но она послушно тычет пальцем в неизвестность, ловя мужские ладони в свои — это он. С ней. Как всегда.       Нацу смотрит прямо на неё, сжимает девичье плечо и улыбается так привычно, а она и радуется этому, как идиотка, пусть и просила Венди послать его куда подальше от своего имени.       Надо бы поесть. Хотя бы немного.       Перед глазами картины из памяти. Тогда, после её первой гонки, к ней подошёл мужчина: она была слишком напугана и тряслась от выброса адреналина, так что и не совсем помнила каким он показался ей в тот момент, теряясь между «красивый» и «внушительный». Кажется, он спросил: «Давно катаешь?», но она была способна только недовольно скривиться, сдвинув брови и приподняв верхнюю губу, чтобы надменно-пугливо переспросить: «Что, прости?».       Он выдохнул ей клуб сигаретного дыма в лицо, она и не отмахнулась, привыкшая к подобным выходкам от брата, и подмигнул: «Прокатить тебя?» — показал рукой на какой-то суперкар позади. Люси знала, что это машина победителя, а ещё догадывалась, что её пытаются развести на халявный секс, но всё в голове настолько зашкаливало и при этом плыло одновременно, что она только ухмыльнулась самими лишь глазами, медленно, с какой-то странной-непривычной элегантностью взяла у него эту самую сигарету из рук и прошлась кончиком языка по верхней губе, шлейфом оставив это: «На этой рухляди или на твоём члене?» витать где-то между ними.       Он прокатил только на втором, намекая на то, что она не может бросить свою машину и всё такое, хотя знал — именно Люси могла.       Так она и познакомилась с Лексом, пусть и долго смеялась с того, что он просит называть себя в честь марки авто.       Тупорыльская сволочь, которая зажлобилась ей на клубнику, потому что они купили слишком дорогое шампанское, и дома заставил пойти помыться, чтобы она не садилась в своих штанах на его белый диван.       Кажется, Лексус её совсем не любил, но он дал ей крышу над головой и еду, разрешал тратить свои деньги с кредитки на всякие бесполезности и даже давал покататься на своих машинах, арендуя дорогие корты, поэтому она не жаловалась и могла пару раз ему отсосать, когда он просил. Да, мерзко, но всё же лучше, чем сидеть на шее отца. Для неё это способ выжить, для него — очередное развлечение, вставленное меж кучей других: чуть лучше, чуть хуже, но суть не менялась.       С Нацу всё было по другому, поэтому и било так сильно по сознанию. В плане, камон, она была очень молодой, глупой и впервые влюбилась, поэтому ей сложно было устоять перед накаченными руками собственного механика. Люси не жалела, что потратила около трёх лет жизни на мужчину, который считал её самой красивой, умной и талантливой во всём мире, помогал ей справиться с пищевым расстройством, которое она заработала ещё задолго до гонок, в те старые дни, когда сбежала из бедности и собственной убогости, когда бросила родителей и поскакала в модельное агенство, когда её на съёмках с дерьмом мешали, а после них говорили похудеть до невообразимых цифр, когда она начала принимать кокаин, чтобы сбросить лишние килограммы и когда её уволили, оставив перед выбором идти на трассу или идти в бордель. Драгнил встретил её после, поэтому и относился к ней также, как к человеку, который всё это дерьмо уже пережил.       Им было хорошо. В плане, действительно комфортно, как это в фильмах бывает разных, она тогда даже не принимала особо и старалась делить свои радости на двоих, увлекаясь ненужными для себя вещами, потому что он их любил, или проводя время с неприятными себе людьми, потому что он их считал своими. Он же позволял ей мелкие женские радости и часто носил на руках, напоминая о том, насколько она — это она.       А потом что-то в голове щёлкнуло и начались эти эмоциональные качели из-за алкоголя или ещё какой дряни. Люси терпела недолго и ясно послала нахуй, когда Нацу перегнул палку. Да, обидно, но… она тоже тогда вернулась к наркотикам и не особо хотела знать, что будет, если смешать их с постоянным похмельем её парня. Уж больно убийственной могла быть эта смесь. Во всех смыслах.       Кажется, поэтому она сейчас и не слушает рассказы Венди о какой-то девчачьей ерунде, а только ищет у себя приложение, где его номер или аккаунт не был бы заблокирован — слишком уж она долго пыталась уничтожить эту связь, чтобы сейчас снова копошиться в грязном белье.       Без раздумий: тысяча баксов на чужую карту и чётко написаное «Отьебись» с надеждой на понимание.       Через пару минут — ответные три штуки; «Знаешь ведь, что не смогу)».       И скобочка. Ебанная скобочка.

…

      Люси снова зависает в зелёном свете, уже скорее ненавистном, дышит тяжело и только лежит головой на диване, поражаясь его мягкости. Люди вокруг танцуют предсмертно дёргаются в неизменном мигании неона и весело поднимают руки под новые треки. — Зай, ты тут? — кто-то садится рядом валится, промазывает и падает на пол, неуправляемой массой пытаясь забраться к ней, так что она пытается перетянуть обьёбанное в край тело к себе и Люси требуется с пару секунд, чтобы увидеть в силуэте Джувию — всё так слепит в глаза, что она и не особо понимает что и где. — Что-то не так, крошка? — Там два парня у стойки… хотят познакомиться. Идём? Красивые, — подруга аж кричит, но всё ещё говорит так невнятно из-за музыки она такого намешала, как она ещё держится вообще. — А что есть? — Есть балтийский чай.       Люси жалобно воет, никак не показывает всем своим видом, что она глотку готова порвать ради водки с коксом.       Блондинка кривится и берёт пару секунд на раздумья, прежде чем схватить Локсар за руки, чтобы придержать: та зависает над ней, щекочет лоб своими волосами и почти что садится ей на колени, склеивая так губы в мольбе. Люси стонет недовольно, откидывая голову назад и мотает ей пару раз из стороны в сторону, влево-вправо, глаза закрывает, чтобы не слепило так и повторяет это «Нет-нет-нет», пытаясь заземлить подругу. — Я только съела две «Люси», не заставляй меня, ты ж знаешь, что я соглашусь, — она хихикает в ответ, падает в объятья и хватает её за шею, зарываясь носом в волосы даже не держит себя, даже не может себя удержать, даже не в состоянии держаться ровно, даже, даже, даже. — Хихих, саму себя скушала? Глупышка, называй кислоту кислотой, меня путают твои шуточки, — голубые волосы Джу в зелёном освещении выглядят и вовсе чудно, а она только падает рядом и снова тянется к ней руками, обхватывает, оплетает, жмётся, дышит, — Эти парни дали понюхать мне такую классную штучку, ты не представляешь, как мне сейчас хорошо… — Разве ты не принимала совсем недавно?.. — Это всё неважно, зай, пойдём, все тебя только и ждут.       С Джувией она была знакома уже как четыре часа: стриптизершей, она подошла за их столик победителей и подарила ей бесплатный танец за «красивое личико», пару раз позволила поцеловать себя и увела к бару от этой мужской компании. Дальше — приятная дымка с этой покалывающей истомой, наполненной смехом и чем-то явно нелегальным. — Ну, зай, мы ведь в любой момент можем уйти от них, — если бы это так работало.       Люси встаёт, поправляет и без того короткое платье в пайетках (это ведь даже не её, Венди дала надеть в честь похода в «Сирену») и пытается саму себя убедить в том, что они только на десять минут, не больше.       Высокий и Богатый, так она очерчивается этих двоих в своём сознании, как только видит размытые силуэты перед собой. Ей протягивают какой-то коктейль за много денег и с кучей дешёвых добавок, поэтому Хартфилия даже не пытается приветливо улыбаться, всё ещё надеясь на что-то более серьёзное и качественное, лишь бы всё это убожество исчезло перед глазами. — Да, Люси гонщица. Она лучшая, между прочим, — обрывки фраз, обрывки жизней, Люси пожимает руки и протирает собственные ладони о платье, сама того не замечая, как начинает так противно улыбаться, наигранно. — Ну, знаешь ли, я тоже могу прокатить твою подругу, — бля, как же это хуёво звучало. Она искренне надеется, что Богатому сейчас стыдно за эти слова.       Даже не кривится. — Ты мерзкий. Больше шансов, что кто-то тебе даст, если рот открывать не будешь.       Высокий заливается смехом и еле удерживает себя, чтобы не упасть со стула, качается, никак не в силах понять что и как, а Люси с головы не может убрать образ настолько самоироничного парня под наркотиками, он был под очень сильными наркотиками, что аж до дрожи. У его друга даже волосы скривились от подобной дерзости, но Джу тут же принимается крутится возле него, мило улыбаясь и обхаживая. Она притащила её сюда, чтобы что? Заставить развлекать парня поскромнее, пока сама будет зарабатывать на этом мудаке?       Так, Хартфилия, пора бы уже и успокоиться: ты в клубе, развлекаешься и отдыхаешь, заработала много денег и завела новую подругу. Зачем себя накручивать на худшее? — Зай, мы отойдём ненадолго. Оставляю тебя в надёжной компании, — Джувия довольно-игриво улыбается и только наклоняется к её уху, пытаясь прошептать-прокричать одновременно: — Кто-то сейчас станет на сто баксов богаче за отсос.       Мерзость. Хотя, с таким успехом и то, чем Люси занимается можно мерзостью называть. И это не учитывая увлечение наркотиками и спиртным.       Высокий пялится на неё, на растрёпанные волосы и потерянный взгляд, и у него прямо на лбу написано, как сильно он думает варианты развести её на секс: она не просто видит между строк, она откровенно считывает с него как с таблички, в каждом движении лица, в каждом вдохе и выдохе. — И давно ты катаешься? — Люси только недовольно кривит брови и приподнимает брезгливо так верхнюю губу, глядя истерзающе-пренебрегающе. — Что, прости? — Давно катаешься?       Да пошло оно всё нахуй.       Она устало слазит со стула и протискивается сквозь толпу впереди, в некоторых моментах даже пританцовывает, чтобы её пропустили легче и уверенно плывёт в этой духоте и вони куда-то против течения и дешёвого пойла, пока крепкая ладонь не сжимает её плечо, заставляя обернуться. — Ты куда? — Высокий пробегает пальцами вниз по её рукам, слишком резко, слишком больно, улыбается как-то с самим недовольством и тянет руку к её бедру, делая пару шагов поближе. — В туалет. Носик припудрить, – ядовито. — Что? — он хватает её покрепче, обжигает запястья и заставляет блондинку недовольно сбросить чужие руки со своих, сдерживая в себе желание или врезать ему, или тыкнуть средний палец напоследок. — Поссать иду, не трогай меня, — быстрее, мимолётней, она продирается сквозь толпу, ощущая на себе этот взгляд и как можно скорее пытается оказаться в тишине, якобы это возможно. Они на отшибе города, здесь везде в радиусе трёх километров притоны с картелями, никаких шансов на уединение с романтичным концом.       Что она, блять, делает? Джувия только что смешала экстази с героином и каким-то дешманским сольвентом сомнительного качества, залила всё это текилой и отсосала какому-то парню за сто долларов, с ней уж точно нельзя хоть куда-либо выезжать.       Даже в ванной, её преследует этой зелёный, он кричит: сама жизнь, возрождение, гармония; он душит этим хризопразовым оттенком её собственных сергь и этим грязноватым ощущением везде, под кожей, над кожей, во всём её нутре. Люси дышит чаще и чаще, хватается руками за раковину и пытается смыть это мерзкое-дурное ощущение сахара на пальцах, трёт и трёт, всё горит и давит, она задыхается, сотни огней перед глазами, темнеет, голова тяжелее, ноги легче, кружится, плывёт, тошнит, убивает.       Она кричит от собственной безысходности, да вот только вместо этого тонущий хрип в общей суматохе — пахнет бесполезностью и мочой, она бьёт кулаками по зеркалу напротив со всей силы, пытается стереть своё изображение и ухватиться руками за осколок: хоть чего-то реального, медленно уползала и уползала, вязла в этой черноте под ногами и не понимала, что за гниль её затягивает.       Холодный пол остужает кипишь мыслей, она лежит среди несуществующих кусков стекла вперемешку с болью и только дерёт ладони ногтями, сильнее и сильнее, до саднящего ощущения безысходности аж до костей.       Кто-то стучится в дверь, всё дрожит, кричит, душит, тянет, давит, убивает. Снова, снова, снова.       Хартфилия даже встать не может, молча давится слезами и пытается нащупать хоть что-то рядом с собой, сжимает собственную шею, посильнее, сил не хватает даже на синяки, хватает себя за запястья, такие тонкие и противные, что хочется сломать их, чтобы почувствовать хоть что-то реальное: сверху на неё смотрят силуэты, оттенки силкового и стризового, где-то мелькает фуксия, где-то циан, такой же ядовито-синий, как и она сама.       Она плывёт, летит в неизвестность, и так хорошо, так безмятежно, что она только еле как открывает дверь и пытается найти Джувию среди тысячи цветов вокруг: её лодыжки щекочет мягкость маков, они такие же невозможные-невесомые, как и яркость цинковых васильков где-то рядом следующие двенадцать часов ей действительно будет хорошо.

…

      Вначале, Люси действительно хотела прокатить подругу на украденной машине Лекса (камон, покричит утром-в обед и забудет), особенно после того, как он накричал на неё за что-то после гонки, жаль не помнит уже, но в итоге та сама уселась за руль, поправляя свои синие волосы в зеркале и довольно крася губы какой-то дешёвой помадой: всё нутро и не пыталось кричать о том, что что-то происходит не так, сияя впереди яркими красками и рисунками, удивляющими сознание.       Потом они поехали по пустому шоссе, кричали от удовольствия, вылезали в открытые настежь окна и махали пустым дорогам руками, пели песни, правда, каждая свою, без музыки и одновременно, дышали этим ветром в лицо и трогали руками саму свободу.       Локсар гонит выше нормы на ворованной тачке без прав и под наркотиками, а Хартфилии от этого смешно до смерти.       Потом знакомый визг тормозов, попытка прикрыть голову, удар, дым, стягивание ремня и шансы выпасть с машины, и тут же закрыть дверь, отползая в сторону, и оценить ситуацию, и, и, и: они угробили тачку Лекса, а утром он угробит их. Тут парочкой отсосов уж точно не отделаешься, как бы смешно не мог звучать этот вариант в её голове. Подруга возится слишком долго, поэтому она заглядывает сквозь открытое окно и забывает все свои переживания, рассматривая умиротворенный силуэт.       Джувия не дышит.       Перед глазами улыбчивая морда Чеширского кота вперемешку с окровавленным лицом подруги, а блондинка только прикрывает рот руками и пытается не заблевать здесь всё вокруг. Чёрт, чёрт, чёрт. Рука дрожит пульс поверить, поэтому она быстро хватает осколок стекла, режется, плачет, давится воздухом и пытается увидеть очертания пара на нём, суёт ей аж под нос, надеется, приглядывается и только сильнее режет пальцы, понимая: это конец. Её собственный конец. Точка без продолжения в том длинном списке дерьма. — Тварь, тварь, тварь…       Труп шепчет ей эти слова, а она и наизусть знает, вырисовывая нечто подобное внутри черепной коробки.       Люси судорожно хватает телефон Локсар (свой не брала в клуб специально вместе с сумкой, чтобы не потерять) и звонит в девять-один-один так неистово, лепечет нужный адрес и падает прямо на траву, пытаясь не блевать: она её убила. Могла ведь сесть за руль, и не в таком состоянии каталась.       Тревога пахнет неизвестностью, когда Люси встаёт на ноги и понимает, что просто сидеть на месте нельзя, перед глазами всё ещё летает морда Чеширского кота вперемешку со стрекозами и лепестками мака.       Надо сматываться. Она и так уже вызвала спасателей, так что они спасут её — вряд ли вспомнит хоть что-то, а Люси нельзя садиться, ей просто нельзя. Не после того, как она прошла через всё это дерьмо. Это ведь не так уж и сложно — запустить сердце, так что уже через пару минут всё снова будет в порядке.       Всё будет в порядке.       Ноги заплетаются, но Хартфилия всё равно теряется вдоль шоссе, старается прятаться меж деревьями и идёт обратно в клуб, понимая, что надо смешаться с толпой. Никто не видел, как они уезжают, а значит, она в безопасности. Джувию спасут, а значит и она в безопасности тоже.       Чёрт, и надо же было так переживать. Всё тело ноет от усталости, она уверена, скоро заветный финиш, каблуки непривычно стучат тишиной об асфальт, а звёзды над головой словно выключены, так что она только шагает вперёд, надеется на счастливый конец этой истории и на то, что с платьем Венди всё в порядке.       Люси плохо — она стихи читает; пусть неумелые рифмы из памяти звучат как в бреду, она часто путает слова и временами делает паузы длинные, неуместные, но так оно звучит, что только на слёзы пробивает.       Её курить бабушка научила, как и стихам: неумело повторяла мотивы и только трепетно по голове рукой водила, оттого и читает их сейчас, чтобы вспомнить, отвлечься. А перед глазами запретный сервиз и фотографии с городов, спрятанные за толщиной стекла; тот самый аромат из детства пирогов с яблоками и корицей, песни старые с потрескиваниями на фоне. У неё вкус детства на языке, когда произносит знакомые строки.       В реальности — вагон обид и попытки не уничтожить хотя бы какую-то часть себя. Даже Гёте со своей извечной любовью к природе не приводит в чувство.       Свет фар, тихое рычание мотора. Её трясёт, но совсем недолго. — Хей, красотка, подвести? — Люси оглядывает салон Ровера через приоткрытое окно и обеспокоено-заботливый мужчина тут же открывает дверь и подходит к ней, услужливо подавая руку.       В клуб нельзя. Там облава и её уж точно найдут, ведь копы уже вышли на её след. Они уже её ищут, уже роются в том клоповнике и переворачивают каждого человека, с которым она виделась. Ей конец, это её личный финал. — Да, мне в город. Куда угодно. — Что-то случилось? Поссорилась с парнем? — Нет, я в клубе была. Решила пройтись пешком и немного заблудилась.       Он успокаивающе по плечу поглаживает и только ведёт к машине, к открытой двери пассажирского сидения и почему-то уж слишком резкого толчка, когда она только упирается руками в сидушку в попытках не упасть.       Почему так?.. Почему ей больно?..       Перед глазами дельфины, играются с ней и протягивают-подставляют свои мордочки прямо под ладонями, в лицо бьёт морской бриз, а она так и тянется к этим волнам впереди: они теснятся с огромными пальмами перед взором и заполоняют всю её.       Перед глазами пролетает бесконечность, нет начала и нет конца, она всё ждёт помощи залезть внутрь, всё ждёт, пока он обойдёт машину и сядет рядом, пока подвезёт в безопасное место, становясь невольным свидетелем уже разлагающегося трупа в её руках.       Светает.       Сзади слышится довольная хрипотца, ей на ногу попадает что-то вязкое-липкое, тёплое, и она только вдыхает, чувствуя, как волны осознания катятся причудливыми узорами в голове: её изнасиловали. Её, блять, изнасиловали, а она и не понимала вовсе, даже не пытаясь как-то спастись.       Люси впервые кричит, убирает мужские руки со своей талии, уже чувствуя пару синяков на бёдрах, и только пытается оттолкнуть мужчину раза в два больше неё самой, пока девушку не толкают в неизвестность; беспомощно падает на траву, катится вниз и только пытается увидеть-сфокусировать взгляд на ускользающей дымке того самого Ровера, который… это ведь не Ровер, это старый Форд с облезшей краской.       Люси блюёт, чувствует, что пачкает волосы в эту смесь всего сразу из её желудка и только не может остановить слёзы, пачкая грязными руками лицо, шею, всю себя. Дельфины сменяются бледной травой вперемешку с землёй и собственной бесполезностью в голове, она пытается одеться, согреться, но у неё только это шлюхенское платье с каблуками и собственная никчёмность. Люси рвёт траву, пачкает ногти, хочет хотя бы закричать, но только умирает сильнее, теряя между болью душевной и той, что от насилия. Она просто использованная потаскуха. Ничем не лучше Джувии.       Она слышит отголоски вопросов, зависших где-то за, отмахивается от них и закрывает уши руками, лишь бы не вникать, лишь бы не оборачиваться на то, что пытается её забрать обратно, в тот расплывчатый кошмар с дымкой и непониманием того, что произошло. — Хей, хей, посмотри на меня, всё в порядке, Люси, это я, всё хорошо, — а у неё и сил нет понимать что означают эти слова, поэтому пытается оттолкнуть, хоть как-то спастись, но только не снова погрязнуть в небытие, когда дельфины черед глазами и мужской член впивается в плоть.       Нацу. Видит всё по глазам и только обнимает, пытаясь закрыть всеми силами. — Ты пришёл поквитаться со мной, да? — Нет, Люси, я пришёл тебе помочь. Ты в безопасности, малыш, посмотри: это же я. Твой Нацу, разве нет? — и она смотрит, тянет руки к лицу и молит его, Бога, хоть кого-то, хоть этот образ перед глазами. — Отвези меня домой, прошу. — Давай, иди сюда, я помогу тебе дойти до машины. Всё будет хорошо, не беспокойся. Теперь всё будет хорошо.       Нихуя.       Действительно в безопасности она чувствует себя лишь тогда, когда он несёт её чуть ли не на руках в их старую квартиру, ставит чайник, а сам помогает помыться, не давая ей тереть кожу так неистово-до покраснений, когда ей хотелось убить всю себя, лишь бы не чувствовать те отголоски жестоких пальцев на самой себе. Что угодно, лишь бы не то. И он понимает, проводит пеной по рукам как можно нежнее-трепетнее, массирует голову, пока моет волосы, и постоянно шепчет что-то, словно убаюкивая. Нацу даёт ей их любимый свитер и даже чистые спортивки, поит чаем неспеша и прижимает к себе, давая ей возможность поплакать молча и без лишних эмоций-слов.       Он просто рядом — ей большего и не надо.       С шёпотом сердцебиения и мягких руках на теле, с попытками согреть её пальцы и лёгкой-лёгкой улыбкой на губах, он кричит ей: Люси, теперь всё хорошо, теперь ты в порядке. Она только выдыхает, наконец расслабляясь впервые за ночь. У неё светлячки перед глазами, летают крохотными точками и формируют созвездия, не меньше. Драгнил позволяет себе говорить только тогда, когда она оставляет ненужный поцелуй на чужих губах: пыталась так себя успокоить, что он вполне реальный и существующий. — Ты снова сошлась с Лексом? — он говорит спокойно, а она только прячется носом в мужскую грудь, пальцем водя вверх и вниз. — Что? Нет, что за бред. — Почему ты тогда была возле его машины? Ты попала в аварию? — ей хочется сказать, что они эту машину украли, хочется похвастаться и вызвать улыбку на мужских губах, это самодовольство и гордость за неё, за его Люси, но она почему-то этого не делает. — Да, но… всё в порядке, я не пострадала. Да и мою подругу наверняка забрала скорая. Я смутно помню, но там ведь была скорая, да? — Какая скорая? — Я вызывала спасателей после того, как мы немного… разбились.       Он молчит. Предательски гладит её бедро пальцем и молчит. — Нацу, там ведь была скорая? — Люси, а ты уверена, что вызывала скорую?       И светлячков перед глазами нет. Да и дельфинов не особо много. — Люси?..       Не отвечает. Этот вопрос витает в воздухе и всё никак не растворяется, словно едкий дым от пожара, он заполоняет всё вокруг и только душит и душит, воняет, душит, душит, снова душит. Она не хочет отвечать, потому и не будет.       Потому что банально ответа не знает, от того и страшнее становится с каждым разом. Мозг знает, что не вызвала, потому что Локсар сумку потеряла ещё в первый час их знакомства, но она убеждает саму себя, что это не так, лишь бы не верить в то, что она убила Джувию. Так лучше. Так надёжней. Так приятней. — Из всех людей, почему именно ты спасаешь меня уже дважды? — он смеётся, с хрипотцой, которая может быть только у него одного, так сладко тянется за поцелуем и отвлекает от ненужных мыслей, что она и сама поддаётся, не в силах сдержать улыбку наг убах. — Дважды? — Ну да, вначале после гонки, когда я словила паничку и начала задыхаться, а потом…       Опасливый взгляд. Она понимает, что он сейчас скажет. Понимает и только не может остановить этот поток дерьма в своей голове, облизывая губы. Ей нужна разрядка. Любая. Лишь бы голову в порядок привести. — Но это был не я, Люси. — А сейчас это ты? — она пальцами под футболку лезет, он и не сопротивляется, зная, к чему Хартфилия клонит. Не дурак. — Да, сейчас это я. — Тогда побудь собой ещё немного, ладно? Совсем чуть-чуть.       Нацу не отвечает. Только кивает и растворяет её мысли в поцелуе.

…

      Ей кажется, что это финиш: жмёт на кнопки неистово быстро, аж привстаёт от этого предвкушения в крови и только ловит пару восторженных вздохов от Венди со стороны, который не меньше её вдупляет в экран. — Ты монстр! Ты просто монстр! — вторая быстро выхватывает джойстик с рук и в неверии глядит на результат на экране. — Вау, ну спасибо. — Да ладно, я любя. Ты же знаешь.       Люси кривится наигранно, щурит глаза и только осуждающе так вздыхает, тыча в неё указательным пальцем — это же показательно скорее, для шутки. — Я запомню на случай, если захочу ещё раз помочь тебе с твоими… вот этим всем? — Венди хихикает, отвлекается на стук кнопок и бормочет что-то себе под нос.       Люси и сама встаёт с нагретого места, отвлекаясь на беспорядок на её рабочем столе, аккуратно раскладывает эту кучу по сторонам и разглядывает каждую вещичку, пытаясь понять: мусор, нет. — Напомни, на сколько ты меня старше? — Завались, а?       Венди не отвечает, только хихикает и довольно ёрзает на своём месте, рассыпая пару конфет на пол. Блондинка ругаться на такое будет, знает же, а всё равно таскает еду в гостиную, пока играет в свои игрушки. Прям как Нацу, ей Богу. Есть в них приятные общие черты, сколько бы она не пыталась себя обманывать или типа того.       Хартфилия вздыхает только и продолжает разбираться с тетрадками и какими-то счетами в руках. — Кажется, сегодня убили кого-то из твоих давних подруг. Была перестрелка, не поделили наркотики или типа того, — она выхватывает только слово «давний», осторожно касаясь пальцами корешков книг: Кана? Леви? Лис? Кто из этих имён навсегда увековечился на каменной плите? Она так давно ни с кем не общалась, что даже страшно думать о подобном, что кого-то могли просто взять и убить.       Нет, она даже не хочет спросить кого именно, даже первую букву не желает знать. Это — прошлое. А Люси сейчас, в отличии от кого-то из них, она вполне себе живая и дышит, и ей надо убрать своё рабочее место, никак не оплакивать человека, который шёл на осознанные риски что тогда, что сейчас. Как будто её будет хоть кто-то оплакивать, разбейся она сегодня-завтра. Фильмы так и рассказывают эти мнимые истории в духе «Вы моя семья» или «Вы — всё, что у меня есть», а она смеётся только с этого, зная, что нет в этом мире понятия семьи; нет в её окружении тех, что не попытаются найти выгоды в смерти близкого. Они стая гиен, дай только команду и все накинутся друг на друга за кусок мяса. Зато нельзя детей трогать, потому что дети — святое. Только вот с этих самых детей выростают уроды и похлеще. Чёрт, что это она…       О подобном думать ведь даже неинтересно, зачем тогда?..       Её спросишь: «Стакан наполовину полон или пуст?» и она только поперхнётся воздухом, недоуменно глядя так с зависшей претензией в воздухе. Бывает порой задашь тот же вопрос, а она смотрит долго-долго, до бесконечности, в пустоту и лишь потом хрипло-надрывисто так скажет: «Мой стакан всегда пуст, сколько не пытайся его наполнить. Протекает».       Она живёт с бедностью на руках даже, когда на кредитке числятся сотни тысяч: на душе пусто, от того и нет насыщения хоть какого-либо. Тонет и тонет, а никто и не спасает — стоит только опустить ноги, как она коснётся дна.       Правда всей её жизни.       Кажись, Люси устала даже винить других.       Венди всё ещё время от времени поглядывает, ожидая хоть какой-то реакции. Люси только вздыхает, убирает руку от книг и складывает руки под грудью. — Странно, не слышала о подобном. — Попробуй зарядить телефон, тебе не обязательно пользоваться только тем номером, на который тебе звонит твой диллер. — Очень смешно слышать это от своего же диллера. — Именно. Улавливаешь намёк, да? — блондинка возвращается к подруге и подходит к ней со спины, облокачиваясь на почти что детскую макушку и оставляя там лёгкий поцелуй где-то. Может, именно такой момент и отложится в её памяти, когда она будет вспоминать кто такая Люси Хартфилия и считать её деньги, плача то ли от счастья, то ли от горя. — Как думаешь, я скоро откинусь?       Без замедлений. — Да. Ты столько употребляешь. — Оптимистично. — Но, хочу тебя расстроить, у меня больше шансов победить в этой гонке.       Люси понимает, к чему она клонит, хочет отшутиться в духе «Скорее обрадовать», но почему-то этого не делает, обнимает лишь покрепче и боится упустить тот момент, когда это тело меж пальцев будет отдавать мертвецким холодом. Дура, высмеивала фильмовские стереотипы, а сейчас неизвестного человека к себе домой пустила, позволяя переделать кабинет как хочет. Она отдала рабочий кабинет, полный воспоминаний и неё самой какому-то ребёнку, который снабжает её наркотиками. Поэтому и притворяется, чтобы хотя бы саму себя убедить. — Ты про игру сейчас? — Да, Люси, конечно про игру, — сарказм; боли не меньше.       Говорит так, как будто не мешает героин с метом и опиумом за один вечер. — Знаешь, крошка, нам будет весело в аду. Какой вообще смысл попадать в этот ебаный рай? Мы там всё равно никого не знаем. — К нам приходили какие-то релегийные фанатики, пока я спала? — младшая весело хихикает под её руками, а Люси только ей волосы лохматит, забавляясь. — Вау, какой игнор на мою замечательную шутку. Обидно, чёрт возьми. — Возьми конфетку, вдруг поднимет настроение.       Хартфилия только пытается строить безразличное лицо и идёт на кухню, копошится долго-долго в ящиках и наконец замечает вазу возле плиты, наполненную экстази. И когда только успела? Нет уж, она не позволит всему этому остаться вот так дома, уж лучше сама в клубе продаст или выкинет на крайний случай, сморозив что-то про провокации и ЗОЖ.       Стоп, этот рисунок… — Это разве не ешки Гэзила? — полминуты молчания. — Возможно. — Ты серьёзно украла ешки своего друга? — Я не говорила, что украла. Просто… мм, одолжила.       Люси только глаза закатывает и кладёт себе пару пластинок в карман, продолжая осуждающе так головой мотать из стороны в сторону, зная, что её видно в отражении какой-то ящика или типа того.       Перед глазами яркие огни и крики людей, кто-то стреляет, следы крови, белый порошок повсюду, маты, удары, линии, трупы. Лицо Каны, мертвецкое-бледное и настолько же в крови, от того и страшно глядеть. Леви, Лисанна, они поочерёдно сменяют картину, а она только отходит подальше, пока не впивается в столешницу, пищит со страху и роняет ту самую вазу с экстази случайно, оставляя после себя сотни осколков на полу. — Всё нормально?       Люси дышит через раз от того, насколько же больно: мысли путаются, движения путаются, она сама путается в том, что происходит, пытается собраться с силами и сделать хоть что-то, но в итоге только падает на колени, прям на стекло, падает и надеется почувствовать кусочки в своей коже, увидеть бордовый на белой плитке кухни, лишь бы не эти лица: мелькают, исчезают, появляются. — Что? — Я говорю, всё нормально? — Да. Да, всё нормально.       Всё не нормально. У неё инстинкт срабатывает на отлично, босиком-кроваво выходит в коридор, хватает курточку и ключи от какой-то из своих машин, что на улице сейчас стоят, впихивает ноги в кроссовки и позволяет себе взглянуть в зеркало всего на миг, чтобы тут же отвернуться — страх в самих глазах. — Я скоро вернусь. — Люси, точно всё окей?       В ответ — громкий хлопок двери и торопливые шаги в неизвестность. Ей срочно надо выпить, она не может уже пытаться сдерживать себя от всего. Да и наркотики — зло, она вообще молодец, что уже две недели не принимает.       В ближайшем баре немноголюдно и она, если честно, даже благодарна за это. Ну, типа, всё лучше, чем… Не знаю, оказаться в толпе обдолбанных людей, которые обязательно захотят познакомиться или впихнуть ей пакетик дури. Она понимает почему, внешность красивая для подкатов, а глаза подходящие для дозы чего-то, вот просто чего-то, тут главное впихнуть и забрать свои деньги. Она даже почти что не осуждала.       Ей больно до жути, всю её убивает что-то и заставляет желудок сжиматься-уменьшаться, так, словно сейчас и исчезнет вовсе. Всё тело горит, а у неё ни огнетушителя, ни стаканчика воды под рукой, просто сиди и сгорай заживо, гори в этом адском пламени и знай, что ничего поделать не можешь. Ей действительно было бы скучно в раю, она убеждает себя в этом изо дня в день и только закрывает глаза на участившиеся голодные обмороки, когда на завтрак кофе, на ужин — орешки или ещё какая полезная хуетень с биомагазина. Джиджи Хаддит, и та больше дерьма за день сьедает, что уж тут говорить про Хартфилию с её пугающей ней.       А она только кривится и пихает в себя пиво в надежде перекрыть хоть что-то в самой себе: кажись, просто напиться хочется, а может она просто скидывает всё на калорийность этого напитка. На голодный желудок всё равно от чего хмелеть. — Хей, Люси, это ты. Я уж думала, показалось, — ох, нет, по части галлюцинаций здесь как раз-таки Хартфилия.       Блондинка оборачивается с натянутой улыбкой и искренне пытается делать вид, что она супер, но получается у неё хуёво. Так, как улыбаются люди перед психикой, когда вены режешь и уговариваешь всех вокруг, что такого больше не повторится. — Привет, Эрза. Не ожидала найти тебя в подобном месте. — У меня выходной, решила заскочить. Ну, знаешь, поболтать с кем-то из старых знакомых. Это интересней офисных будней, знаешь ли.       Она не знала, потому что никогда не работала. Что точно знала, так это то, что Эрза уже второй год на коляске и уже как второй год «чиста» по всем фактам, стоило ей только выскочить замуж за лечащего врача. Иногда она даже завидовала, что ей вот так просто удалось сбежать от них всех, от этой грязи, съедающей изнутри и от той, что пачкает ноги аж по бёдра, потому что они все — люди. Глупо было о подобном думать, но и она мечтала бывало перед сном о том, что она победит: любым путём, закончит этот круг разврата на самой себе и позволит убежать куда угодно, лишь бы подальше отсюда: она могла поехать в любой город, её ждали с дорогими номерами, шампанским и парочкой приватных вечеринок, но при этом Люси не могла выскочить никуда за территорию этих самых границ. Это маршрут с видеоигры, когда ты навсегда зациклен только на том, что от тебя требуется. Ты персонаж — считай любые цифры и убеждай себя как хочешь, но за пределы собственных возможностей и похотей не перепрыгнешь.       Может так действительно лучше для них всех. Иначе бы не выжили даже, а так есть хотя бы ощущение власти. Ложное, да и дерьмовое на самом деле. Зато своё, желанное.       Люси снова тошнит, изворачивает наизнанку и она пропускает с половину какой-то истории от бывшей соперницы, пока пытается прийти в себя как минимум. Она не знает день и время, ничего, только правду о жизни, уже въевшуюся в кровь. Руки сами тянутся — она даже не приказывает этого делать, настолько подсознательно всё происходит. Страшно.       Ощущение таблетки во рту, второй, третьей, придают какого-то странного спокойствия и даже дарят мимолётное чувство сосредоточенности, пока она наконец не понимает: ёбаная срань. Люси даже не извиняется, бежит в туалет и, кажется, блюёт на весь бар, ощущает это осуждение со всех сторон, эти молчаливые крики о смерти в каждой паре глаз; в своей особенно.       Тошнит только сильнее, как бы долго она не пыталась промыть горло проточной водой или типа того. Её там заждалась Эрза, блять, ещё и с этим дерьмом возиться.       Именно поэтому Люси улыбается и руками разводит, ловя нотки понимания в её взгляде: не того, что с сочувсвтием-состраданием и верой в неё, а того, когда проживаешь ситуацию с известным исходом, с прозрением, с брезгливостью, с этим отвращением аж до самих волосков. Ей впервые становится аж настолько некомфортно. — А знаешь, оно и к лучшему, что я разбилась тогда. Смотрю на тебя и понимаю это. — Слушай, если ты и инвалид, то это не помешает мне тебе врезать, — Хартфилия даже игнорирует смысл, пытается всё в шутку свести и неловко так хихикает, ловя беглый взгляд от бармена: тот даже не пытается прервать разговор, наоборот, отходя подальше, как блондинка не подаёт ему сигналы вмешаться с предложением напитка или типа того. Она весь бар купить готова, лишь бы не слышать подобную тему. — Как ты докатилась до такого? Я имею в виду, ты была лучшей. — Я и сейчас лучшая.       Делает глоток пива. Снова тошнит. Снова рвёт наизнанку. Снова болит всё, вплоть до ногтей. — Я не про кубки и твои победы. Я про то, что происходит с тобой. Как Люси Хартфилия превратилась в… это?       И Люси хочет рассказать ей про хреновое детство, про хреновое юношество и про хреновое общество, хочет как-то себя оправдать, излить душу или ещё чего такого бросить.       Но она просто ебашит ей в нос. Кажется, она предупреждала её до этого.

…

      Холодно как-то. Люси ёжится и растирает собственные плечи, оглядываясь по сторонам: пусто. На этой вечеринке, как назло, все тусили внутри, поэтому надеяться на забытую джинсовку или плед даже не стоило. Ей и не привыкать особо.       Хартфилия зажигает сигарету слишком долго и также долго держит её в руках, тлеющую, сгорающую дотла и с каждой секундой теряющую саму себя: сделай она вдох, приложи к губам, и уничтожит огонёк; а в ответ убьёт и себя. Один к одному, игра без победителя и проигравшего, когда ставки равны. Забавно, что она о подобном думает, когда просто вышла покурить.       Хотя, может об этом и стоить думать, если всё время твоё тело пытается изжить себя от нехватки хоть чего-то в голове: она бы не отказалась сейчас даже от «шоколада», пусть эту бурду никогда не долюбливала. Ей скажи: «Могу Триган Д подогнать», она съест таблеток пять за раз и весело помашет своей печени, уже собирая со своих накоплений деньги на лечение цирроза. Господи, да ей даже немного кетамина сейчас подошло, как же это всё…       Сигареты только раздражают сильнее, а она ведь и не пила сегодня. Чёртова трезвенница и великомученица. Хоть бери да вместо иконы вешай.       Живцом. Чтобы недолго страдала.       Спину обдаёт мнимым теплом из того, что внутри; её оглушает водоворотом звуков и запахов всего на миг, пока этот кто-то не закроет дверь, пошуршит там, у стены, своими карманами, и не создаст этот шелест картона вперемешку с табаком. Далее — такой же тихий треск зажигалки о пальцы и привычный шёпот дыхания за спиной, такое, отчаянное и скорее даже не с облегчением, а с этим самым ощущением смерти на затылке. Снова повеяло холодом, а она и сказать не может, ветер или это ощущение гнили откуда-то с печёнки.       Подобное, казалось, и есть громче той музыки невпопад. Её аж колотит и морозит, настолько тихий трепет чужой жизни отзывается в голове, в руках, в животе — она вся сейчас сосредоточена на всём и пустоте, что больно, душит. А Хартфилияя и понять не может отчего ощущает это самое родство с незнакомцем в стороне, он оставался силуэтом невзрачным в голове, таким, что только тенью стоял где-то позади и грузно выдыхал, иногда веки прикрывая: она знала, что прикрывал, не мог он удержаться от того бессилия, что застыло где-то в глубине души. Точно также не могла рядом находиться и девушка, уж слишком эти переживания были простыми, такими, что без сотен дополнительных надуманных вариантов, что на языке крутятся, и без десятка подобных же всхлипов от безнадёги; хотя бы беззвучных, для одиночества.       Блядство, пора бы заканчивать с подобными развлечениями, а то так ещё и простыть можно, а в этот рах она точно не собирается «по приколу» лечиться кокаином, смахивая на опыт прошлых веков. Венди, кстати говоря, подобный юмор оценила по достоинству.       Шаги за спиной — тоже мужские, тяжёлые и с отчаянием в глухом звуке подошв, он все ещё прячется за её спиной и выдыхает этот сигаретный дым ей прямо в спину, в волосы, в душу. Она нутром чует, что пахнет этим, также и головой отговаривает себя от того, что всегда пахла чем-то мерзким, что опасное, пусть и знала, что себя не обманет сказками о ванили или каком-то из её ароматов Шанель, чтобы быть ближе к чему-то эфемерно-высокому. — Привет, — по спине мурашки, а она даже давится воздухом от этого низкого баритона. Что-то далёкое-далёкое, с яркими проблесками в памяти и просевшим смехом за ушами.       Люси даже не оборачивается, кажется, это и не ей вовсе адресовано. Она хочет думать, что это не ей, хочет оставить себя саму со звёздами и дешевизной этого балкона, хочет надеяться, что с ней не пытаются познакомиться — не выдержит ведь, уж точно не сможет.       Или он просто такой же простой парень, вышедший покурить, чтобы избавиться от чего-то: стресса, шума, людей, морального убийства себя изнутри из-за того, что ты конченая наркоманка, которая пытается бросить употреблять, но при этом продолжает свое уничтожение путём алкоголя, сигарет, пищевого расстройства и психологических загонов, которые уж точно не собираешься решать у специалиста, потому что тебе нельзя показываться во всех официальных местах, а к сомнительным личностям идти желания совершенно нет.       Что-то её… заносит в мыслях. — Люси?.. Привет?.. — она говорит это «А?» и только машинально бросает приветствие в ответ. Чёрт, кто-то знакомый. Не в тему, очень, блять, не в тему.       Лёгкий кивок головы и она даже тушит сигарету решительно-смело, прежде чем голову повернуть — Драгнил смотрит только на неё, не видит никого-ничего другого помимо её силуэта и настолько боится нарушить этот трепет ветра между ними двумя, что ей и самой страшно. Люси кривится, немного брезгливо, немного с той самой частью отчаяния во взгляде, но на плечах разве что собственный грузный вдох, а на губах привкус дерьма вперемешку с сигаретами.       Хуёво, мерзко, отвратительно. Руки трусит — от боли. От этой внутренней, разрывающей боли, когда стоять не можешь, потому что сама атмосфера пытается вытворить тебя с этой планеты, чтобы не мешался на глазах; когда лежать не в силах, потому что настолько тебя пожирает это чувство, что даже кричать не в состоянии. Её саму трусит неистово-блаженно, из стороны в сторону, незаметным дрожанием атомов и частиц где-то в пространстве, заставляя нездорово чесать ладони и слезами плакать внутрь, обратно в череп. — Люси, мы можем поговорить? — она эту песню наизусть знает, настолько остервенелой кажется ситуация. Плохо, нездорово, дурно, неважно, незавидно, хуёво.       Выдох, прерывистый и скорее уставший, чем нерешительный-с нервами. — Слушай, ну что теперь? — она закрывает руками глаза, закидывает голову в небо, к звёздам, и не в силах разглядеть ни одну их них, сильнее-сильнее прижимая ладони к глазам. — Ты уже подзаебал меня за последнее время.       Он молчит, будоражит своей привычностью и знакомым жестам с его стороны: Нацу поправляет волосы, чешет левую бровь и только разводит в сторону руки, улыбаясь широко до жути. — Вернись, окей? — тихое «Блять», отдающее шумом в этой атмосфере, — Я очень прошу тебя. Я изменился и теперь всё не будет как прежде.       Ей с этого смешно, она только хихикает в ладонь и губы приоткрывает в немом вопросе. — А что было не так?       С подвохом, с таким язвенным отсутствием правильного ответа, что он только кривится неприязненно, понимая, к чему клонит: к откровению. — Да всё было не так, — бросает слишком тихо, стыдясь, — Я тебя бросил тогда… когда был нужен тебе. — Ага. А ещё из-за ревности чуть не убил меня. — Ты же знаешь, я не хотел. — Вот и я не хочу наступать на те же грабли. — Прошу, дай мне последний шанс. Я ради тебя на всё готов!       Нацу игнорирует молчаливое фырканье и отвёрнутую голову Люси, хватает её за ладони, нежно-противно, будит ненужные воспоминания, с трепетом живущие в сердце, и заставляет закусить губу посильнее, пока он не прекратит. Он целует ей пальцы, пытается вызвать хоть что-то, помимо этого безличия в сторону леса, повторяет без остановки это «Люси» и только давит и давит на неё своим существованием, что ей и хуже только становится. И без него тошно, ломает и режет. — Люси, я же люблю тебя. Слышишь? Я тебя люблю! — он отходит, раскрывает руки в сторону и кричит это всему миру, всей планете, улыбается с глупой надеждой на губах и отчаяния в глазах, а ей и не надо такого, они не в романтической комедии, где она бы была не в силах сдержать улыбку и только бросилась бы ему на шею, оставляя с сотню поцелуев где-то, теряясь между лицом, шеей, ним самим. Нет, это не про них, это не про Люси и не про боль, терзающую всё сразу. — Я жить не могу без тебя. Слышишь, я убью себя, если ты мне откажешь, — дешёвые угрозы после романтики бьют и выбивают из колеи лишь сильнее, она разочарованно выдыхает и только поднимает руки к лицу, пытаясь сдержать этот тошнотворный смех, лезущий наружу, — Я наложу на себя руки. Только из-за тебя.       Хартфилия мычит в собственные ладони, поправляет прическу наугад и только поднимает руку с просьбой заткнуться, мотая легонько головой влево-вправо.       Нет, не сегодня. С неё хватит этого дерьма вперемешку с цирковым выступлением. До жопы ей эта любовь, она это давно знала и продолжает знать сейчас: и когда она пьяная писала ему смс, тупые смс, не в силах сдержать слёзы, и когда он в ответ на них делал ей больно, и даже, когда он танцевал с ней в их мастерской, даря милые безделушки и обещая целый мир к ногам. Люси знала это слишком хорошо, чтобы сейчас только стоять напротив и смотреть так безэмоционално-непонимающе. — Это будет твоя вина, Люси, — Драгнил тычет в неё пальцем, задыхается от буйства собственных эмоций и не понимает вовсе, почему она их не принимает, — Всё из-за моей любви к тебе. — Хорошо, только отстань.       Он стонет, кричит в невесомость и тянет собственные волосы, пытаясь собраться. Блондинка и не понимает, смотрит и смотрит, теряется почему это происходит сейчас и не может заставить себя уйти. Ей срочно надо вернуться внутрь и уехать домой, в безопасность, к Венди.       А она и с места сойти не в силах, что уж там за руль садиться. — Почему ты ушла тогда? — игнорирует, пытается отгородить себя морально-психологически, как-то вне реальности, и в итоге только задыхается в собственном возмущении, делая шаг вперёд, поддаваясь. — Серьёзно? Почему я тогда ушла? — Да, я ведь не пил тогда месяц, почему ты ушла? — Господи… — и это он спрашивает такое? У него хватает смелости на подобные вопросы? Хорошо, ладно, спокойно, Люси, главное, не давать слабину, — Мне стало скучно. И сейчас мне это неинтересно, если что. — Но ведь я люблю тебя. — И? — он снова примыкает губами к пальцам, к тем самым кольцам, что он дарил когда-то давно и к тем самым веснушкам где-то ближе к запястью. — Эта любовь убивает меня, а я всё равно тебя люблю. Ты меня слышишь, да? Я тебя люблю. И мне плевать, если она меня уничтожит, потому что я люблю тебя, Люси. Тебя, не кого-либо другого, одну тебя. — Я устала слушать твои сказки, — как же она устала. — Нет, я люблю тебя. Это правда, Люси. Это чистейшая правда. Прошу, прости меня.       Очень и очень устала. Болит и болит, без остановки. — Ты правда меня любишь? — с надеждой. — Да. Я готов на всё ради тебя, настолько люблю. — Тогда, пожалуйста, отпусти уже меня.       Не слышит. — Я понимаю, я дурак, я такой дурак. Мне душу рвёт от того, насколько я противен самому себе. Прости меня, пожалуйста, только позволь показать, что я другой. Всё будет так, как хочешь ты. Нам ведь было так хорошо вместе!.. — Нацу, не утруждайся, пожалуйста. Прежде уже не будет никогда, понимаешь? — Люси и сама хватает его ладони, сжимает так, чтобы отрезвить, и молит, молит его перестать, — Просто прекрати унижаться и давай сделаем вид, что всего этого не было, окей?       А он и не слышит, одёргивает свои ладони и руками шевелит так рьяно-резво, бьётся в моральной агонии и только кулаки сжимает. Отходит от неё, отдаляется, создавая это ощущение свободы, даёт вдохнуть кислорода побольше и только бьёт по перилам с такой силой, что ей снова страшно за свою жизнь. Такое было уже когда-то, она тогда давилась слезами и соплями, молила о пощаде и надеялась, что синяков не останется, пока он тянул за волосы, пока он рычал ей в лицо гадости и грозился прикончить. Инстинктивный шаг подальше от края, к двери, к людям, к ложному чувству защищенности и надежды на толпу. — Ты мерзкая шлюха, Люси. Ты была со мной только из-за денег, да? Я тебя полюбил, а ты меня кинула, когда наигралась.       Ну уж нет, на этом всё, прекращаем цирк. Она сюда не для этого пришла и не с подобными мыслями уйдёт, потому что подобные дешёвые манипуляции — не для её, не для той Люси, что месяц не употребляет и пытается как-то сменить документы, чтобы наконец-то податься в универ; это для той проекции из прошлого, которая уже не существует. Уже нет. — Так, нет, я не собираюсь слушать твой бред. Давай, чао.       Он хватает за запястье: больно, сжимает в пальцах её кости и держит, не пуская. Он всю её вот так просто взял — и зажал. — Отпусти меня, — боль мешается с эфемерной и реальной, путается, путает её, путает его. Люси кричит-сопит, сгибает ноги в коленях и тащит свою руку к себе, пытается, пытает саму себя и его. — Ты грязная потаскуха, вот ты кто! Посмотри мне в глаза и скажи, что тебе не стыдно! Давай! За всю ту боль, что ты причинила! — Отпусти меня, ненормальный. Ты слышишь, что ты несёшь? — отчаянно. — Ты испортила мою жизнь, дрянь! Я стал таким из-за тебя! Довольна?! Ты собой довольна?!       Люси ебашит ему в нос, и пока он рычит со злости и мешает собственные слюни с кровью и слезами, убивается от собственной никчёмности и просто лежит на плитке, утыкаясь лицом в холодное подобие мрамора подешевле: вот её жизнь, прямое отображение из зеркала. Разве что одета покрасивее, она сбегает, как делала это всегда. Она бежит и бежит, не зная где ей надо остановиться, где эта самая безопасность, где отсутствие собственной никчёмности от того, что она ещё жива?       В клубе душно и от того ещё хуже: её ломает не просто психологически от пережитого и желаемого, ей кости выворачивает наизнанку, проламывает сквозь кожу и оставляет эти гнилые-мёртвые обрубки всем на обозрение: вот она — идеология вашей жизни, смотрите, упивайтесь, радуйтесь собственной Богине.       В голове строки, мешаются и путаются, образ бабушки становится одним-единым с чем-то порочным и таким доступным, она шепчет Цветаеву всему миру, но не слышит и сама собственных слов.       Всего лишь одна таблетка — ничего такого же не будет. Ей просто надо пережить этот разговор, а там всё снова вернётся в норму.       Она знает — про себя ведь говорит.       От того, кажись, и страшнее это всё, когда пытаешься в откровения с тем самым Я где-то внутри. Обманет не обманет, дилемма с чётким знанием ответа.       Всё нутро кричало: Люси, не туда.       Эта боль съедала, она буквально пожирала её изнутри, заставляя органы гнить, разлагаться в этой мерзости внутри. От неё уже нет Люси Хартфилии, есть только остаток оболочки и куча ненужных денег, пару кубков и мнимое признание в совершенно не том обществе. Как бы не говорила, что всё в порядке, как бы не уговаривала себя бросить и как бы не давала самой себе надежды на прекрасное будущие, не было уже ничего такого; не для неё. Она самой себе раковую опухоль засунула в тело, взяла и руками плоть разорвала, растирая эту заразу по желудку, печени, оставляя где-то в лёгких.       Нет у неё права на счастливый конец, когда сама же пихала крысиный яд в глотку, поддаваясь на искушение странное, непозволительное-неправдивое; животное.       Она на треке: как не разгоняйся, как не поворачивай, всё равно приедешь туда же, откуда и начал.       Десять.