he will remember his love

      Инстинкт самосохранения был у Димы ровно до восемнадцати лет, до покупки первого автомобиля. Гонял он на таких страшных скоростях, что его лучший друг Витя уже в тридцать один год заимел проседь на голове. Неоднократно Дима попадал в несерьёзные аварии: занесёт бочиной то в отбойник, то в ларёк. После каждого ДТП смеялся, «не гоняйте, пацаны, вы матерям ещё нужны», и продолжал гонять. Возможно, потому что воспитывался только отцом, а может, потому что двинутый, тут никто не знает. В тридцать лет Дима доездился на своих «да всего сто сорок» по гололёду в не самом трезвом виде. Дорога не прощает ошибок. В поворот не вписался ни он, ни встречная машина более мелких размеров. Водитель второго транспортного средства погиб на месте, Дима выжил и отделался переломами только благодаря чуду. Морда Мерина в гармошку, ему самому отшибло к херам моржовым память. — Не наглухо, — заверяет доктор. Витя напряжённо смотрит на друга чуть слезящимися глазами. Дима, недавно проснувшийся, в ответ только удивлённо моргает. Всё тело ломит, левая нога вообще не шевелится — загипсована. Лицо саднит — осколки стёкол расписались царапинами по всей правой стороне. — Помнишь? — наивно интересуется Витя, склоняясь к кровати пациента. — Чё помню? — выдавливает Дима и закашливается. — Не помнишь, — звучит без всякой надежды в голосе. — Горе ты луковое, Дим. Говорил я тебе, остолоп, не езди ты так, а ты ещё и за руль пьяный сунулся. Витя вздыхает, выпрямляется и хлопает по карманам джинсов, проверяя наличие сигарет. Диминых сигарет, которые он забрал из его же куртки. Витя курит крайне редко, можно сказать, что не курит вообще, но сейчас без этого как-то не получается. Встаёт и молча уходит, только за дверью позволяет себе пустить слезу. — Ну, хотя бы имя своё я выяснил, — слабым шёпотом говорит Дима, уже начинающий понимать, что к чему.

***

— И чё, прям никого не помнит? — спрашивает у Вити их коллега. Навестить несчастного собралась небольшая компания из учителей школы, где работают Дима и Витя, а также партнёр пострадавшего. Не то, чтобы медработники были рады такой сходке, но чисто по-человечески разрешили пройти всем. — Никого. Ни себя, ни отца, ни нас. Врачи говорят, что первым он вспомнит того, кого по-настоящему любит, а после этого уже остальных, — Витя переводит усталый взгляд на Диминого молодого человека Дениса, который узнал о происшествии последним из-за того, что по самое горло был загружен работой. Тот на фоне остальных выглядит совсем мёртвым. Бледный, как смерть, взгляд пустой. Видно, из последних сил держит слёзы. — Давайте вы первые, — предлагает кто-то из собравшихся. Витя и Денис переглядываются, кивают друг другу и первыми проходят в палату. — Дим, — зовёт Витя друга, который занят разглядыванием фотографий на экране своего разбитого практически вдребезги телефона. Дима поднимает взгляд. — Врач сказал, что есть шанс вернуть тебе память, если привести тебе... ну... любимого человека. У тебя был... В-вот. Денис. Дима смотрит чуть исподлобья, окидывает Дениса изучающим взглядом и отрицательно мотает головой. Он почти не разговаривает — нет особого желания, сотрясение, да и моральное здоровье, очевидно, пошатнулось после такого. Говорит в основном Витя, когда на очередной двухчасовой встрече рассказывает Диме о том, кто он такой. Тот лишь иногда задаёт наводящие вопросы тихим и почти безжизненным голосом. — Не помнишь? — уточняет Витя. Дима ещё раз качает головой и переводит взгляд в телефон. У Дениса начинают очень сильно слезиться глаза. Этот отрицательный жест сказал ему слишком многое. Он чуть ли не вылетает из палаты, хлопнув дверью. Дима даже голову поднимает, смотрит на дверь так, как будто та живая и сейчас проявила крайнюю степень неадекватности. Витя матерится сквозь зубы и уходит за остальными посетителями. Ровно в этот момент из коридора слышится неразборчивый в палате крик, очевидно, матерный. Одного человека приходится отправить вместе с Денисом, чтобы, упаси всевышний, не сотворил с собой чего. Остальные во главе с Витей проходят в палату. Двое идут вперёд с небывалой уверенностью, как будто не к больному человеку, а к зверушке в зоопарке. Немного мнутся, конечно, когда протягивают руки и представляются человеку, которого знают больше десяти лет. Третий пришедший стоит позади, неуверенно переминаясь с ноги на ногу и смотря в пол. Сомневается в правильности своего решения приехать. На это есть только одна причина: Дима ему небезразличен уже несколько лет, и смотреть на него в этом состоянии попросту больно. За грудиной невыносимо щемит, руки трясутся, хочется закурить. Саша, Валера... Это Диме уже не интересно. Всё его внимание привлекает какая-то чересчур знакомая физиономия с рыжими волосами, стоящая у двери. В голове проносятся кадры воспоминаний. Вот они здороваются за руку, вот вместе стоят в курилке, вот сидят рядом на каком-то собрании. Имя само всплывает в голове, Дима решает ляпнуть наобум. — Артур, — зовёт он тихо, с надеждой глядя на того человека. Щурится немного, чтобы увидеть реакцию. И видит её. В палате повисает гробовая тишина. Названный Артур поднимает голову и, не веря собственным ушам, округляет глаза. — Ты, нет? — уточняет Дима, краем сознания уже понимая: в яблочко. У Артура вмиг ватнеют ноги, а ошалевший Витя уже подталкивает его к Диме. Приходится послушаться, сесть на стул рядом с кроватью. Поперёк горла встаёт ком. Взгляд Димы выворачивает наизнанку. — Дай руку, — просит Дима хриплым голосом. Артур как зачарованный протягивает ладонь вперёд. Дима меняется в лице, осторожно сжимает чужие пальцы в своих. Смотрит в одну точку, думает о чём-то. — Вить, бери остальных, дуйте отсюда в коридор. Артур остаётся со мной на личный разговор, — слова отдают болью в черепе, но он через силу выстраивает и проговаривает распространённые предложения. Все, кого попросили выйти в коридор, покидают палату. Неловкое молчание и игра в гляделки между Димой и Артуром длятся около пяти секунд, но почему-то тянутся они невыносимо долго. Дима первым отводит взгляд. — Надо было раньше тебе всё сказать... Тебе уточняли, что вспомню я того человека, которого люблю? — Артур в ответ кивает. — Ну, я думаю, ты всё понял. Может быть, тебе это не нравится. Может, ты не захочешь больше как-то со мной контактировать. Но всё равно… Спасибо, что ты сейчас здесь, — под конец фразы голос переходит на шёпот. — А че ж не нравится? Нравится, — коротко отвечает Артур, выравнивая интонацию изо всех сил, пока окружающий мир скрывается за туманом слёз. — Ты о чём? — Ну, мозги у тебя явно с места соскочили, — Артур вытирает со своей щеки слезинку. Издаёт какой-то невоспроизводимый повторно звук и мат, после чего сгребает Диму в охапку. — Я тебя люблю, идиотина. Больше всего на свете, — бубнит он в чужую шею, больше не имея возможности сдерживать рыдания. Дима только обнимает его в ответ, игнорируя не самое удобное для объятий положение. Плачет, и от этого снова начинает болеть в затылке. Осторожно гладит Артура по голове, попутно стараясь пересесть поудобнее. Рядом вибрирует телефон. Дима незамедлительно проверяет уведомление, поднимая устройство на уровень глаз, чтобы не размыкать объятий. Сообщение от Дениса. «Витя сказал мне, кого ты вспомнил. Расстаёмся». С точкой на конце. «И хуй с тобой» — думает Дима и сильнее жмётся к Артуру. — Я тоже тебя люблю.

***

Через несколько дней становится лучше. Он многое вспоминает. Задачи по своим предметам решает так, будто и не забывал никогда этих формул. Даже на итальянском, который он выучил в качестве второго иностранного языка, иногда балакает от скуки, удивляя и восхищая медработников. — Твоё полное имя? — допытывается Колесников. — Якубовский Дмитрий Станиславович. — Кем и где ты работаешь? — Учитель математики, физики и астрономии. Тысяча пятьсот первая школа. — Моё полное имя? — Колесников Артур Богданович. — Какая у тебя была машина? — голос срывается на середине предложения. — Mercedes GLK. Двести двадцатый. Сука, только отремонтированный. — Ну, предположим, это всё тебе Витя рассказал, — Артур переводит дыхание и решает задать контрольный вопрос. Вряд ли Витя уточнил и эту деталь. — Двоечник из 9«Б» класса? — Лахов что ли? — в голосе проскальзывают нотки отвращения. — Да, он, — Колесников облегчённо выдыхает. — Нормально, вспомнил. — Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса, — выносит вердикт Дима, краем глаза замечая, как открывается дверь в палату. Время для посещения закончилось.

***

Теперь абсолютно всё свободное время Артур проводит у Димы в больнице. Когда время встречи заканчивается, и медсёстры начинают выгонять, он не уезжает домой, стоит под окнами. Новый год встречает тоже тут, даёт нехилую взятку работникам, чтобы те разрешили ему остаться на ночь. Спиртное проносит под шумок. Диме разрешают выходить на улицу курить. Со сломанной ногой и костылями это проблематично, но со временем он приспосабливается. В этот вечер Артур допоздна сидит на работе, доделывая отчёты, и время для посещения заканчивается. Но можно ведь пересечься в курилке, по крайней мере, до тех пор, пока их не спалят санитарки. Когда Колесников подъезжает к больнице, Дима уже стоит снаружи с сигаретой в зубах. Артур подходит и протягивает ладонь для рукопожатия. От этого жеста больно морально и почти физически. Вот вроде ещё две недели назад друг другу признались, а неопределённость в статусе отношений никуда не ушла. — Как ты? — спрашивает Артур, доставая из пачки сигарету. — Да как обычно, целыми днями типовые ЕГЭ решаю от скуки. Сегодня Витя заезжал, пожрать привёз. Думаю вот машину новую брать сразу миллионов за десять, чтоб неповадно было, — Колесников недовольно косится на него. Вряд ли в ближайшие полгода он пустит Диму за руль. — У тебя как? — На работе ебут во все щели, — Артур затягивается, не отводя взгляда от кисельного цвета неба. Выдыхает и сигаретный дым, и пар — январь в этом году не такой тёплый, как в прошлом. Тогда в тот же день, десятого числа, температура была чуть ли апрельская. — В отпуск хочу. — А я наоборот... на работу. Хотя, дети явно не будут рады моему выходу. — Почему? Про тебя спрашивают много, даже проведать мылятся. — Не пускай их ко мне, бля. Я выгляжу как... варёный подорожник. По правде говоря, да. Выглядит Дима вообще непрезентабельно: борода отросла так, как не отрастала ни разу за почти тридцать один год жизни, ещё дня три, и её можно будет назвать густой. Тёмные корни осветлённых накануне аварии волос так же стали заметны. Синяки и мешки под глазами страшнее всего самого страшного. На бледной коже ещё виднеются царапины, те, которые не зажили и те, которые не скрыла борода. И взгляд... Грустный. Хоть и всё стремительно налаживается, любимый человек постоянно рядом, жизнью и позитивом взгляд наполняться не спешит. — Мне ты и таким нравишься, — в порыве нежности Артур мягко кладёт ладонь на Димину щёку. Только когда его слишком тонкое для мужчины тридцати двух лет запястье несильно сжимают чужие пальцы, он понимает, что происходит. Дима смотрит в ответ выжидающе и с надеждой. Дыхание восторженно замирает в горле. Артур осторожно шевелит пальцами, проводит подушечками по уху, продвигает ладонь дальше, гладит по волосам на затылке. Дима довольно жмурится, подставляясь под ласку. Артур делает ещё один шаг навстречу. Теперь стоит почти вплотную. Пора. Сейчас, сука, или никогда. Взгляд соскальзывает на губы, растянутые в дурноватой улыбке. Колесников выдыхает слишком громко, заставляя Диму открыть глаза. Открыть глаза и сообразить, к чему всё стремительно идёт. Артур мнётся, то приближается, то отстраняется. Взгляд бегает. Дима понимает, что эти смятения могут продлиться хоть час, хоть два, решает взять всё в свои руки. Тянется вперёд и едва ощутимо касается своими губами губ Артура. В животе у обоих взбунтовываются не бабочки, а целые стаи истошно вопящих птеродактилей. Колесников берёт себя в руки, притягивает Диму к себе так близко, как может, целует настойчивее. Якубовский выдыхает на грани стона, чувствуя, как в паху растёт напряжение. Сам понимает — пора закругляться. Отстраняется, и Артур замечает на его щеках вполне здоровый румянец, появившийся уж точно не от холода. Улыбается и загребает Диму в объятия. Ручка костыля больно упирается в ребро, но на данный момент это абсолютно неважно. — Будем вместе? — спрашивает Якубовский, пряча мёрзнущий нос в воротнике чужой куртки. — Да… Да, Дим. Будем вместе, — повторяет Колесников, успокаивая этим себя самого. Всё хорошо, всё закончилось, они вместе. И одного Диму он ни за что не оставит. Собираясь уезжать домой, Артур с прежним замиранием сердца целует Диму в щёку, а потом, подумав, в губы. Уже сидя в салоне заведённого автомобиля и прогревая его, наблюдает, как Якубовский закуривает. Дожидается момента, когда маленький оранжевый огонёк упадёт на землю, а высокая тощая фигура скроется в здании. Только потом уезжает.

***

Последняя ночь перед выпиской. Дима, сдружившись со своим лечащим врачом, заимел возможность безнаказанно выходить в курилку после отбоя. На ночном февральском небе ни одного облачка, с тёмного полотна на землю смотрят, будто ещё и подмигивая, яркие звёзды. Якубовский задумчиво вглядывается в небо, лениво затягиваясь табачным дымом. — Вон Большая медведица, — вдруг говорит он. — Самое простое. Артур отвлекается от созерцания своего же автомобиля на парковке и поднимает голову, щурится. — А можно раздуть слона из мухи и назвать все звёзды в ней, — продолжает Дима. — Слева направо, вниз и справа налево: Алькор, Мицар, Алиот, Дубхе, Мерак и Фекда, — произнося заумные названия звёзд, он водит в воздухе пальцем, напоминая порядок, в котором диктует. — И как ты всё это запомнил? — Так же, как и ты запомнил даты и определения по истории и общаге, — Якубовский улыбается. — А это чё? — Артур, зажмурив один глаз, указывает пальцем на неизвестное ему созвездие. Ладно, будем честны: в рандомное место на небе. Дима повторяет за ним, закрывает один глаз, чтобы понять, о чем идёт речь. И действительно различает знакомое скопление звёзд. — Кассиопея. Вообще легко: направо, вниз, направо, вниз. Мерак, Дубхе, Фекда, Мегрец и Алиот. — А теперь переведи с кыргызского, — изрекает Колесников, заставляя Диму рассмеяться. — Это азербайджанский, полиглот херов, — подхватывает шутку Якубовский. От этой формулировки Артуру становится ещё веселее. После кратковременного приступа хохота наступает тишина, нарушаемая только негромким завыванием ветра, далёким шуршанием покрышек по асфальту и какой-то едва различимой руганью в соседнем корпусе больницы. — Главная звезда в созвездии Волопаса, кстати, называется Арктур, — Дима опирается спиной на стену и переносит вес на правую ногу — на левую, перевязанную уже эластичным бинтом, всё ещё больно наступать. — Давай добивочку, — Колесников ещё заинтересованнее смотрит в небо. — Легенда о созвездии Дракона. По греческой мифологии. Гера поселила дракона в саду Гесперид для того, чтобы он охранял золотые яблоки дерева. Геракл охотился за этими драгоценными плодами, и в процессе их добычи он убил дракона. Но Гера поместила животное на небе в знак благодарности за работу. — Ебёна матрёна... Ты вообще всё вспомнил? Даже то, чего не знал? — Я это знал, — возражает Дима и смеётся. — А ты хоть что-нибудь не знаешь? — Есть одн... А, не. — Чего? — Хотел сказать что-то о смысле жизни, не знаю, мол, в чём он заключается... Но понял, что ты и есть мой смысл жизни.