Колыбельная для луны

«Директор Чжань, – Юй Танчунь робко ставит кружку, накрытую крышкой, на стол. – Вы говорили, что вам бывает сложно уснуть. Я приготовил чай, он поможет». Сидя возле зеркала и всматриваясь в своё отражение, Танчунь вспоминает сегодняшний вечер и гадает, удалось уснуть Чжань Цзюньбаю или нет. Ещё директор говорил, что ему помогает пение, но что-то большее, чем кружка чая, Юй предложить не посмел. Время далеко за полночь, а ему самому не спится. Какое-то странное волнение переполняет грудь, отзывается в теле выкручивающим мышцы желанием что-то сделать, тревогой, взведенным пружиной порывом. Мысли всё возвращаются к человеку, ставшему вдруг неожиданно близким... Человеку, связанному с истреблением его семьи. Это противоречие сводит с ума. Юй тянется к Цзюньбаю, робко и сдержанно, не смея открыто смотреть в глаза, не смея коснуться, и тут же себя одергивает, зная, что после того, что он намерен сделать, его ждет ненависть и смерть. И всё хорошее отношение будет перечёркнуто напрочь. Но отомстить за свою семью он обязан. Не отступится. Юй Танчунь, не зная, куда себя деть, сначала просто лежит, глядя в потолок и перебирая прохладные бусины чёток, потом добрый час возится с «Браунингом», то разбирая, то собирая уже даже не глядя. В конце концов, сам не заметив, как, садится к зеркалу и принимается наносить сценический макияж. Он начинает сразу со стрелок. Отработанными до автоматизма движениями выводит линии, и те получаются ровными и острыми, как лезвия, угольно-черные, способные вонзиться в сердце и убить… Юй Танчунь улыбается себе в зеркале; губы послушно изгибаются, мягко и очаровательно, но глаза по-прежнему серьёзны и холодны. Неожиданный тихий стук в дверь заставляет вздрогнуть. Кисть падает куда-то на пол, и Танчунь растерянно замирает на мгновение, точно его застали за чем-то постыдным. А потом, плавно выдохнув, подходит к двери, чтобы открыть. – Прошу прощения, – слуга почтенно кланяется, – если вы еще не спите, господин просит вас пройти к нему. Танчунь сначала непонимающе хмурится, но быстро возвращает себе невозмутимость и кивает. Накинув на тонкую рубашку теплый халат, он идет следом за слугой, гадая, что же потребовалось директору Чжаню посреди ночи. Пальцы по привычке движутся, словно перекатывая деревянные бусины, но чётки остались на кровати, и ладонь пуста; Танчунь вцепляется в рукава и сжимает губы в нить. …Его приводят в комнату Чжань Цзюньбая. Тот лежит, растянувшись на кровати, но, увидев гостя, тут же садится. Слуга исчезает незаметно и бесшумно прикрывает за собой дверь. В комнате, наполненной теплым светом, позолотой и дорогой мебелью, повисает густое молчание и тишина, отдающаяся стуком обеспокоенного сердца. Директор Чжань окидывает его долгим внимательным взглядом, в котором вспыхивает знакомый блеск, восторженный и одновременно с этим хищный. И Танчуню думается, что вот наконец и настал момент, когда ему придётся расплатиться за гостеприимство. Ох, ему прекрасно известно, какая судьба постигает молодых актеров, нашедших себе влиятельных покровителей. Но Цзюньбай негромко произносит, разбивая бархатным голосом топкие догадки: – Прошу прощения, что потревожил тебя. – Ничего страшного, я всё равно не мог уснуть, – вежливо улыбается Юй, всё так же стоя у двери. – И я не могу, – признается тот, не отводя пристального взгляда, проникающего мурашками под кожу, оголяющего, препарирующего, такого внимательного, что, кажется, не соврать даже. Тем не менее, Танчунь уже немного привык к этому взгляду: несмотря на то, что он держит в напряжении, от него как-то тепло и сладко... – Директор Чжань что-то хотел? – выдыхает Танчунь, смиренно опуская глаза. А в груди всё вскидывается абсолютно не так, как он выглядит внешне – бурно, непокорно, живо. – Если позволишь… Спой мне. Всего-то?.. Юй поднимает взгляд, наталкиваясь на чужой, и мгновенно ощущает себя свободным. Его позвали всего лишь спеть, а он-то что подумал, глупый! – С удовольствием, – он изящно кланяется, тонко улыбнувшись. – Что бы хотел услышать директор Чжань? – Что угодно. Мне нравится твой голос, – Цзюньбай говорит с такой серьёзностью, точно это не комплимент, а угроза, и всё так же прямо и остро смотрит на него, пронзая чёрными точками зрачков. Юй Танчунь никогда не мог понять этого человека: он то предельно заботлив и чуток, то холоден и отстранён, причем очень часто внешняя мягкость противоречит жесткому выражению глаз, что вовсе сбивает с толку. Оттого Юй чувствует себя то белой мышкой в норе удава, то обласканной дорогой птицей в нежных руках. – Присядь. – Вырывает его из задумчивости короткое указание, которое не спутаешь с просьбой. Цзюньбай кивает на место рядом, а сам откидывается на подушки полусидя, и Танчунь покорно усаживается на самый краешек кровати, кладёт ладони себе на колени, безукоризненно выпрямив спину. – В детстве мне иногда пели перед сном, – вдруг произносит директор Чжань, и кажется, будто на какое-то неуловимое мгновение выражение его лица меняется, точно лишившись морозной вуали и обнажив тяжелую усталость. А потом – вновь идеальная ледяная гладь. Но сердце Танчуня реагирует на эту драгоценную искренность болезненным трепетом, тень улыбки касается его губ, и он едва не совершает глупость, признавшись, что, когда он был совсем маленьким, ему перед сном пела няня. Это могло бы повлечь вопросы о его семье, а врать совсем не хочется. Не этому человеку. Не сейчас. Взглянув на своего покровителя из под густых полуприкрытых ресниц, по-актерски манерно, проникновенно, Танчунь, тем не менее, не перешагивает грань между скромностью и откровенностью, умело сохраняя нейтралитет, оставляя недосказанность. Театральное искусство стало частью его личности. Иногда ему даже кажется, что в нём ничего настоящего не осталось. Кроме, наверное, желания отомстить. А потом, оказывается, есть еще кое-что – щемящее чувство тёплой нежности за грудиной, что возникает лишь рядом с Чжань Цзюньбаем. Вот как теперь. Но Юй Танчунь не позволяет себе развить эту мысль дальше… Тишину комнаты расчерчивает кристально-чистый, как горный ручей по весне, голос, но при этом бархатно-мягкий, негромкий, чуткий. Слова легким потоком сливаются в песню, которую Танчунь никогда ни для кого не исполнял – колыбельную. Ту самую, из далекого, кажущегося полузабытым сном детства. Немного склонив голову набок, он улыбается и делает лёгкий взмах кистью, словно направляя музыку в воздухе, рисует кончиками пальцев узор, сплетая нить звука в историю об уставшем Солнце, что, усердно освещая людям путь весь день, поздно вечером улеглось в объятия прохладной серебряной Луны и уснуло до утра. Черты лица Чжань Цзюньбая смягчаются, исчезает извечное ощущение напряжения, и взгляд его наполняется теплом. Он наблюдает, не скрывая восторга в глазах и слегка приоткрыв темно-малиновые губы. И Танчунь приходит к выводу, что ему вовсе не нужен полный зал зрителей, а достаточно лишь одного. У него как восходящей звезды оперы хватает почитателей, но директор Чжань, несомненно, самый главный из всех. Колыбельная подходит к концу, и Солнце в ней, ярко сияя днём, безмерно скучает по объятиям Луны, мечтая вновь раствориться в них и исчезнуть до рассвета. Неожиданно Юй Танчунь ловит себя на мысли, что он тоже хотел бы оказаться в объятиях человека, для которого сейчас поёт… Наверное, будучи маленьким, он вовсе не понимал смысл этих стихов, либо сейчас своей горячей головой присвоил детской песне что-то совсем несвойственное. Хотя… кто сказал, что она детская? Чувствуя, как от вопиюще смелых мыслей начинает пылать лицо, он прикрывает веки в надежде, что тьма остудит жар накатившего стыда, но вдруг ощущает прикосновение к своей щеке. Удивлённо распахнув глаза, Танчунь тонет в чёрном, блестящем колкими звёздами взгляде, и чудом сдерживается, чтобы не отшатнуться, вот только затихает на полуслове – кружево песни тает, растворяясь в звенящей тишине. Он замирает, едва дышит, чувствуя, как кончики чужих пальцев гладят его щеку, вычерчивая прохладный узор на коже. И не смеет возразить. Не хочет. Доктор Чэнь предрекал ему угасание к середине морозов; Юй упрямо сказал, что дотянет до цветения слив. Каких-то несколько месяцев осталось быть для кого-то солнцем. Так почему бы не позволить себе то, чего так хочется? Тонко дрожащей рукой Танчунь накрывает ладонь Цзюньбая, прижимается к ней доверчиво и отчаянно, но та ускользает, ныряет на затылок, пропуская сквозь пальцы его короткие жёсткие волосы. Директор Чжань приподнимается на локте, решительно подаётся навстречу – и губы обжигает поцелуй, сухой и горячий, как летний ветер, неспешный, но властный. Танчунь вцепляется ладонью в его плечо и растерянно замирает, позволяя целовать себя, не зная, что делать. Не умея. Но стоит ему расслабиться, отдаться ласке, как Цзюньбай так же внезапно отстраняется. – Ляг со мной, – произносит он тронутым волнительной хрипотцой голосом и выглядит ни капли не взволнованным, лишь легкий румянец касается его скул, что, впрочем, в полумраке комнаты едва заметно. И это вновь не просьба, но даже если бы и было ею, то Юй не смог бы отказать. Он опускается в открытые объятия, как в неизвестный омут. Его обвивают сильные, невозможно нежные руки, он ложится головой на часто вздымающуюся чужую грудь и отчетливо слышит, как горячо и взволнованно бьется сердце Цзюньбая. Равно как и его собственное.