Капля в море

— Я обгоню тебя в следующем бою, — говорит ему Оливер. Он знает, что говорит так каждый раз, когда они празднуют удачно проведенное сражение, а потом Иван снова обходит его по числу подбитых вражеских единиц, и разрыв неумолимо увеличивается. Иван улыбается и кивает ему через стол, и это похоже на искреннюю поддержку — совсем не издевку. Как только можно оставаться таким деликатным, будучи одновременно асом, способным хладнокровно уничтожить целую эскадрилью? Эскадрилья, впрочем, выглядит небольшим преувеличением, но иногда Оливеру кажется, что Иван может все… в отличие от него самого, пусть другим различие между их умениями остается для других незаметным, незначимым или вовсе отсутствующим. Может быть, просто влюбленность застилает ему глаза и заставляет видеть все преувеличенно. Впрочем, никогда прежде за ним подобного не наблюдалось. Все его прошлые влюбленности были каплями в море бурлящих страстей, стремительными и исчезающими так же быстро, как светящийся хвост падающей звезды. Оливер шутил, что никак иначе не могло быть — в их мире ничего не стоило планировать заранее и уж тем более планировать надолго. Конев… конечно, совсем не похож на угасающий шлейф, как не был похож на каплю — скорее уже на целое море. Он был рядом всегда… настолько часто, что одно время почти начал раздражать, но Оливер не хотел бы видеть на его месте никого другого; он не вытерпел бы никого другого — но, самое главное, вполне вероятно, никто другой, кроме Ивана, не вытерпел бы его самого. — Нельзя же так! — заботливо говорит тот, когда Оливер теряет равновесие и падает прямо ему в руки. — Кто знает, может быть, завтра придется снова быть в строю. — Ничего… я быстро отхожу, — Оливер выпрямляется и изо всех сил старается удержать себя в вертикальном положении и сохранить остатки собственного достоинства. — Ты же русский! И должен пить больше всех. — Смысл не в том, чтобы пить больше всех, а в том, чтобы уметь пить, — он снова негромко смеется, и Оливеру ужасно хочется его поцеловать. Может быть, рискнуть? Что он теряет? Ведь любой из них может умереть уже завтра. И всегда можно сказать, что он был слишком пьян, что он не осознавал себя, что перепутал его с очередной девушкой… Он тянется губами туда, где маячит лицо Ивана, но так ничего и не касается. Тот отстраняется слишком проворно. Или же просто ничего не замечает. Конев тащит его в каюту — Оливер едва переставляет ноги; в самом деле, следовало держать себя в руках. Но как можно держать себя в руках, когда каждый день вылетаешь на смертный бой? Только бы его не вырвало на ноги кому-то из командиров… тогда он точно получит взыскание. Но Конев — надежный товарищ, он, конечно, не сдаст его. Оливер чувствует прикосновение холодного полотенца к своему лицу. — Спасибо, — стонет он. Иван склоняется над ним так низко, что можно попытаться поцеловать его снова — и списать потом на неловкое проявление благодарности. Но у Оливера уже слишком отяжелела голова, и силы совсем покинули тело. — Не за что. Мне нужно, чтобы ты побыстрее пришел в себя, — тот продолжает улыбаться. — Только так я смогу понять, способен ли ты все-таки меня обойти. Когда Оливер просыпается, то чувствует себя почти отлично за исключением того, что едва помнит вчерашний вечер. Он ведь не вытворил ничего такого, за что его могут понизить в звании? Но похоже, что ничего вопиющего не произошло. Он вспоминает Конева, сидящего за столом напротив, а затем Конева, склонившегося над ним. Он хотел поцеловать его… хотел поцеловать так сильно, что едва сдержался. Сдержался ли? Что, если нет? Оливер холодеет и вскакивает на ноги, мечется по каюте и едва не сталкивается с Иваном. — Вижу, ты, как обычно, бодр, — тот очень спокоен, и только крошечная улыбка мелькает на его губах. По этой полуулыбке невозможно понять, что случилось вчера, выдал ли себя Оливер или нет. — Тебе что-нибудь нужно? Воды? Что ж, если что-то и было, Конев не стал от этого менее заботливым, это было хорошо. Однако же он предпочел сделать вид, будто ничего не случилось, — это было плохо. — Нет, ничего не нужно, спасибо, — отказывается Оливер. — Я готов к великим свершениям! Он браво марширует к двери и, разумеется, спотыкается, и Иван опять мимолетно поддерживает его за локоть. — Знаю, знаю, — говорит он. — Может быть, именно сегодня ты меня наконец-то обгонишь. — Да, может быть, — несмотря на браваду, у Оливера ломит виски и сухо во рту, и он очень сомневается, что сегодня пробьет час его успеха, но кто знает… никогда ничего нельзя знать наверняка. Когда он садится за штурвал, то вдруг с поразительной ясностью вспоминает, что никакого поцелуя так и не случилось — конечно же нет, он струсил, побоялся, что скажут о нем; одна неловкость — и прощайте, милые девушки, никто больше не захочет закрутить с ним мимолетный роман. Много мимолетных романов или один грандиозный, но призрачный в своей вероятности? Что ж, кажется, он уже выбрал первое. Почему-то этот выбор совсем не придает ему сил, и операция проходит из рук вон плохо; несколько раз он на волоске — и уж конечно, сегодня разрыв между ним и Коневым увеличится еще сильнее. — Четыре… — выдыхает он, выпрямляясь на не очень твердых ногах. — У меня четыре, Конев, сколько у тебя? — он торопится узнать, будто привычные ритуалы позволят как можно скорее вернуть его в старую колею жизни и забыть все, что мешает этому. — Два, — кто-то отвечает за Ивана странно похоронным голосом, будто сочувствуя такой вопиющей неудаче. — Два? — он все-таки обогнал его! У Оливера вырывается смешок, но быстро вянет, не успев толком родиться, потому что более, чем очевидно, что Конев не мог так оплошать на ровном месте, ведь, в отличие от Оливера, он с самого утра был готов, и собран, и… — Больше не успел. — Не успел?.. — глупо переспрашивает Оливер. — Куда же он делся?.. Он чувствует на себе пристальные чужие взгляды. — Он… не вернулся? — в горле у него так сухо, и похмелье здесь вовсе ни при чем. — Но как… — разве его могли подбить? Такое невозможно было представить. Оливер мог опасаться за свою жизнь, хорохорясь для вида, но Конев не мог погибнуть, такого будущего он не рассматривал. Воистину, в их мире ничего не стоило планировать заранее и надолго. И почему он не поцеловал его вчера?.. Он боялся, что Иван вдруг станет холоден и начнет сторониться его? Или — что посмеется и до конца жизни будет подтрунивать? Так вот он — конец жизни, он уже настал, недолго же пришлось ждать его, верно? Оливер вспоминает, как Иван держал его под локоть и вел очень осторожно, как почти нежно казался лба. Может быть, он просто был очень хорошим другом. А может быть, он готов был ответить ему, но не смог, потому что Оливер так ничего и не рассказал. Без его подсказок тот ни за что бы не догадался — как можно уличить в подобном главного ловеласа Союза Свободных Планет? Что, если… что, если это всегда было взаимно? Он никогда не узнает. Он мог бы подарить им хотя бы несколько лишних месяцев, если бы признался давно. Или хотя бы одну ночь, если бы признался вчера. Но даже алкоголь не развязал ему язык. Зато теперь… теперь он уж точно обгонит Ивана Конева, напротив его фамилии в воображаемой турнирной таблице будут прибавляться числа, а колонка Ивана навечно застрянет, заполнится нулями. Оливер хочет умереть — и одновременно хочет выжить любой ценой, чтобы однажды прийти на его могилу — нет, не однажды, чтобы приходить на нее постоянно и напоминать всем вокруг, какую большую роль тот успел сыграть в течении этой войны. Это меньшее, что он может сделать, пусть его роль и кажется каплей в море — такой же каплей, как и смерть в море других смертей.