И снова назад

Впервые за долгие годы Вейдер стоит среди песков Татуина. Благодаря встроенной в костюм системе терморегуляции он больше не чувствует жара, исходящего от солнц-близнецов, но это не уменьшает его недовольства от пребывания здесь. Он не планирует оставаться надолго: лишь на то время, которое понадобится, чтобы найти своего старого учителя и покончить с их незавершенным делом. А после Вейдер покинет это место, не имея больше ни единой причины возвращаться к бесконечным бесплодным дюнам и беспощадно палящим солнцам. Имперской разведке удалось перехватить сигнал повстанцев с Татуина, отправленный генералом Кеноби сенатору Органе. Послание зашифровано и шифр еще предстоит взломать, но это не имеет значения; важно лишь то, что Оби-Ван Кеноби где-то на Татуине, и Вейдер найдет его. Он почувствовал что-то, подлетая к орбите планеты, но ощущение было нечетким и размытым, за него не получилось зацепиться, поэтому Вейдер приземляется недалеко от Мос-Эйсли (и он бы мог быть благодарен за то, что это не Мос-Эспа – даже если эти воспоминания напитали бы его гневом и ненавистью, учитель не заставит его снова разбередить старые раны, так что Вейдер позволяет этим чувствам утихнуть), и если ему придется пройти сотню миль, чтобы найти свою жертву, он это сделает. Встреча со старой ведьмой Юндленской пустоши становится для него неожиданностью.

***

Объемные черные одежды выглядят слишком тяжелыми для нее и притягивают жар к морщинистой коже, но, кажется, она совсем от этого не страдает. Ее лицо выглядит изможденным, но в ней чувствуются жизнь и сила; она стоит напротив Вейдера, невозмутимо сложив руки перед собой. Ее яркие глаза устремлены на него, словно видят сквозь маску, словно видят его целиком. Она – легенда Татуина, которую Вейдер позабыл, как и свою прежнюю жизнь, поэтому он не боится ее, не уважает. Для него она – ничто. – Ты не пойдешь этой тропой, – она останавливается посреди дороги; Вейдер легко может отпихнуть ее с пути или сбросить с пологого обрыва, по которому взбирался сам, но все же он этого не делает. – В сторону или убью, – световой меч в его руке еще не активирован, но это дело одной секунды, если она не воспользуется моментом (и дело тут точно не в милосердии или страхе). – Нет, – она прижимает иссохшие руки к груди, и ее взгляд, кажется, становится острее. – Ты не пойдешь этой тропой. Вернись назад или не найдешь то, что ищешь. – Я найду то, что ищу, а ты стоишь у меня на пути, – Вейдер теряет терпение, он замахивается световым мечом – жестоко и умело. Через мгновение ее одежда разлетается в клочья, и лишь на это препятствие он натыкается. Ведьма словно растворяется в воздухе, стоит раскаленному клинку коснуться ее кожи. Сила – единственный настоящий союзник, который ему нужен – лениво течет вокруг, послушная воле и зову, но под ногами начинает закипать нечто, суть и форму которого Вейдер не может понять. Остатки ведьминой одежды черной тенью ложатся на землю перед ним, их края колышет слабый ветер над равниной. – Ты эгоистичен и жесток, – голос отражается в Силе, везде и нигде одновременно. – Проклятья хуже твоего пребывания в этом костюме я не смогу придумать. И все же тебе придется заплатить за попытку убить меня. Вейдер держит световой меч перед собой, что бы ни произошло – он может почувствовать, как сила старой ведьмы сосредотачивается на нем – он встретит это и уничтожит, как и все, что было прежде. Оно наступает, но красный клинок лишь рассекает воздух. Оно проникает внутрь, заползает под пластины костюма, просачивается между герметичных швов, растворяясь в коже и кружа перед глазами; серый вихрь вытесняет собой красноту, через которую он смотрел на этот мир. А потом все заканчивается, и Вейдер проваливается во тьму.

***

– Ну здравствуй, малыш, – этот голос слышит Вейдер, когда приходит в сознание. Его разум затуманен и медлителен. Мир ощущается неправильным: он то ли слишком большой, то ли видится с нового ракурса – Вейдер не может понять. К нему осторожно тянутся руки, и он вздрагивает, понимая, что нужно что-то сделать, как-то отреагировать, но не может думать об этом, не может думать ни о чем, кроме неожиданного тепла и того, насколько это много для него. Нежные руки осторожно поглаживают бока, их владелец нетороплив, от него пахнет потом и чем-то терпким, чем-то знакомым, до чего Вейдер пытается дотянуться, чтобы понять. Но вместо этого он издает тихий звук, его мозг словно плавится от жара, и он ненавидит это чувство, ненавидит все в этот момент и все же отчаянно жаждет чего-то, а чего – не знает. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает голос, который теперь звучит намного ближе, и Вейдер видит загорелое лицо и яркие голубые глаза, с интересом глядящие на него. Человек напоминает ему о чем-то, и Вейдер должен что-то сделать, должен куда-то пойти, но все это похоже на попытку ухватиться за пар или туман, которых, как он знает, нет на этой планете. Незнакомец издает жалобный звук, словно маленький зверек, требующий внимания, и Вейдер ощущает его эмоции: страх перед неизвестностью и невзгодами этой планеты, болью и страданиями, пропитавшими ее изнутри. Он чувствует смятение, когда человек нежно гладит его по голове, проводит рукой вдоль тела – есть в этом что-то странное, но Вейдер не понимает, что. – Ну-ну, – приговаривает человек. – Полагаю, я не могу просто оставить тебя здесь, не так ли? Ты выглядишь голодным. Вейдер не понимает, почему слова этого человека внезапно звучат так успокаивающе и обнадеживающе, но тут раздается очередной жалобный звук – несколько подряд, раненных, истошных. Он пытается сопротивляться чужим рукам, борется изо всех сил, но он слишком слаб, бесполезен и не может оставить даже царапины. Его поднимают на руки, осторожно придерживая, и прижимают к твердой груди. Он может слышать спокойное сердцебиение, чувствовать запах разгоряченной кожи и чего-то еще: этот терпкий аромат, который он знает, но не может вспомнить. Становится прохладней, мысли ускользают, а тьма подбирается ближе, чтобы снова поглотить его.

***

Следующее пробуждение Вейдера куда приятнее: здесь намного прохладнее и рядом стоит большая тарелка с едой. Его уложили на мягкую шершавую лежанку; он вытягивает ноги, громко зевает и потягивается, подставляясь под не столь обжигающие солнечные лучи, льющиеся через окно. На тарелке несколько полосок какого-то восхитительно пахнущего мяса, и Вейдер тут же тянется, чтобы схватить целый кусок, не заботясь о том, что прожевать его будет сложно. Это настоящая еда, которую он не ел много лет, позабыл ее вкус, и тем невероятнее пробовать ее снова. Рядом с тарелкой стоит миска с простой, но такой приятной водой; он жадно пьет, пока миску от него не отодвигают, что вырывает из его глотки рычание. – Прошу прощения, – слышится веселый голос. – Я знаю, что ты голоден, но такими темпами тебе станет плохо. Вейдер шипит на человека и тянется, чтобы ударить; его когти царапают тыльную сторону чужой ладони. Человек дергается, не проливая воду лишь благодаря рефлексам, но миску обратно не возвращает, и Вейдер снова рычит. – Подожди, малыш, – говорит человек. Миска с водой вне досягаемости, поэтому Вейдер переключается на мясо в тарелке – разрывает его на мелкие кусочки, поедать которые, конечно, легче. Вейдер опускает голову, чтобы схватить один, но не сводит недоверчивого взгляда с человека. Когда миска возвращается, человек отходит в сторону, спрятав руки в рукавах туники. – Вот так, поешь как следует. Пока это все, что есть, угощайся. Сложно выбрать между благодарностью и яростью, которые борются внутри, так что вместо этого Вейдер решает сосредоточиться на еде. Он хочет больше, он хочет все. Тарелка пустеет слишком быстро, и он требовательно смотрит на человека. Ему не нужны слова, чтобы выразить свои желания. – Полагаю, в ближайшее время надо будет съездить в город. Человек берет в руки кружку, от которой исходит тот самый терпкий запах. Вейдер хочет его, хочет перемахнуть через стол и забрать этот запах себе. Вместо этого он терпеливо ждет, пока человек поставит кружку, на мгновение отвернувшись, а затем проворно запрыгивает на стол, принюхиваясь к содержимому. Он знает, что это. Он знает, просто не может вспомнить. Он делает осторожный глоток, наклонив голову так, что усы касаются стенок кружки, и это отвратительно: это тот старый чай, который любил его бывший учитель, это точно он, это… Картинки заполняют разум Вейдера, животные инстинкты его нового тела переплетаются с человеческими воспоминаниями, до сих пор скрытыми глубоко в подсознании. И он знает, где находится. Татуин. Ведьма Юндленской пустоши. Человек, подобравший его на дороге. Оби-Ван Кеноби. Ярость огнем закипает в венах, когда он понимает, как именно прокляла его ведьма. Он заключен в маленьком кошачьем теле, его разум затуманен животными инстинктами, и сейчас он находится в доме человека, которого пришел убить. Вейдер вопит, выплескивая гнев на всех, кто может его услышать; кружка с чаем падает и разбивается, когда он бьет по ней золотисто-коричневой лапой, и зазвеневших при ударе об пол осколков недостаточно, чтобы утолить поднимающуюся в нем жажду разрушений. Оби-Ван удивленно поворачивается к столу, его брови приподняты, а рот приоткрыт, кажется, он хочет что-то сказать, но Вейдеру плевать, он лишь жаждет уничтожить все вокруг. Он прыгает со стола прямо на Оби-Вана, выпустив когти и обнажив клыки, он стремится к цели каждой частицей своего нового тела, готовый разорвать бывшего учителя на кровавые лоскуты. И вновь его ловят и держат; джедайские рефлексы Оби-Вана не притупились за те пять лет, которые он провел вдали от Вейдера. Одна рука зажата под ним, а другая прижимает его маленькое тело к теплой твердой груди, он может чувствовать биение сердца через тунику, и в нем вскипает ненависть. Он хочет вырвать это сердце из груди; хочет свернуться калачиком рядом с ним и слушать; хочет, чтобы к нему просто прикоснулись; хочет разорвать Галактику на части своими собственными лапами, своими руками. Он рычит так сильно, что у него саднит горло, все еще пересохшее из-за палящих солнц, под которыми он провел слишком много времени: его кошачье тело не в состоянии справляться с этим так же хорошо, как человеческое. Но он застрял, и как бы он ни изворачивался, как бы ни пихался лапами, он никуда не может уйти. – Тише, тише, – говорит Оби-Ван, и Вейдер ненавидит этот голос, ненавидит больше, чем все, что когда-либо ненавидел до того, как остался ни с чем, до того, как его тело и душа сгорели дотла. Ненавидит и одновременно тянется к нему. – Я не причиню тебе вреда. Тише, все в порядке. Вейдер не нуждается в воспоминаниях Энакина Скайуокера, но он не может от них избавиться. Каждый раз, когда бывший учитель приобнимал ищущего утешения Энакина за плечи, этого было мало. Вейдер злится и снова вопит – Оби-Ван думает, что и теперь этого может быть достаточно. Вейдер не хочет этого, ненавидит это, но не может убежать. И что-то в нем успокаивается: рычание становится тише, он больше не сопротивляется. – Хорошо, вот так, – Оби-Ван опускает его на стол, и Вейдер наносит небрежный предупреждающий удар когтями. Он не достигает цели, но Оби-Ван все равно держится на расстоянии. Через несколько минут Оби-Ван возвращается. Не совсем в пределах досягаемости, но достаточно близко, чтобы Вейдер снова предупреждающе дернул хвостом. – Предлагаю перемирие, – Оби-Ван ставит перед ним тарелку с мясом банты и небольшую миску голубого молока. Желудок Вейдера голодно урчит. Он жадно ест, а затем прячется в самый дальний угол этого маленького дома: достаточно далеко, чтобы Оби-Ван не подходил к нему, но достаточно близко, чтобы у них была возможность видеть друг друга. Вейдер зол, и он должен убедиться, что Оби-Ван понимает это. Оби-Ван отпускает его, едва заметно улыбаясь, и эта улыбка Вейдеру тоже знакома.

***

Позже Оби-Ван исчезает за дверью, чтобы заняться своими делами, Вейдеру все равно, что это за дела, он зол на то, что его оставили одного. Мысли принадлежат ему лишь наполовину, а другая половина подчиняется некому инстинкту, которому он не может дать название и который заставляет его делать то, что делать не следовало бы. Всего через несколько минут после того, как Оби-Ван уходит, Вейдер выбирается из укрытия в маленькой нише рядом с охлаждающим устройством, которое, как он решил, теперь принадлежит ему. Некоторое время он бродит по двум комнатам, изучая инструменты, разложенные на маленьком столике напротив кровати Оби-Вана (он сбрасывает их на пол); герметичный сундук в центре комнаты (он оставляет на нем несколько царапин); оружие, висящее на дальней стене (оно с громким стуком падает на пол). Все это неинтересно и бесполезно, ничто не поможет выбраться из той ловушки, в которую он попал. Вейдер больше не голоден, но он обнюхивает контейнер с продуктами в подвале, вскрывая его когтями, просто чтобы показать, что может это сделать. Содержимое вываливается наружу, и он съедает лишь несколько кусочков, прежде чем отправиться дальше. Кровать Оби-Вана – следующая цель; он с удовольствием вонзает когти в покрывало – здесь запах его бывшего учителя чувствуется сильнее всего, и Вейдер трется о ткань, позволяя своему запаху смешаться с чужим, утыкается головой в подушку и глубоко дышит, оставляя следы своего присутствия. Часть его упивается этим – даже если его тело крошечное и бесполезное, он может делать это: может чувствовать своей кожей, своей шерстью, может дышать, может ощущать запахи, может снова видеть собственными глазами. Так он избавляется от большей части песка, забившегося в шерсть, но несколько песчинок упрямо продолжают липнуть. Вейдер легко может развернуться и почистить свой мех шершавым языком. Он не обращает внимания на то, что глотает песок, ровно до тех пор, пока не начинает болеть желудок, и Вейдер чувствует, что его нужно прочистить. Он отрыгивает песок и слипшиеся комки шерсти в запасные ботинки Оби-Вана. Затем он стягивает плащ Оби-Вана с настенного крючка на пол и устраивает свою кошачью задницу прямо на нем. Ерзая на месте (запах его бывшего учителя повсюду), Вейдер ждет, когда Оби-Ван вернется и увидит масштаб разрушений. Теперь это место Вейдера, его кровать, и он не откажется от своей территории. Он позаботится о том, чтобы Оби-Ван знал это. Реакция Оби-Вана на бурю, разразившуюся в его доме, оказалась гораздо менее яркой, чем надеялся Вейдер. – Я вижу, ты нашел занятие, пока меня не было, – скучный ответ, такой типичный для Оби-Вана.

***

В хижине, которую Оби-Ван выбрал своим домом, едва ли больше четырех комнат, но Вейдер следует за ним в каждую, потому что иначе Оби-Ван не узнает, насколько Вейдер в ярости, что его оставляют одного. Что он до сих пор злится на все, что произошло раньше. Кажется, Оби-Вана это нисколько не волнует, он лишь изредка поглядывает на Вейдера; его жизнь совершенно скучна и уныла. Он медитирует большую часть времени, и Вейдер наблюдает за ним, сердито размахивая коротким хвостом, позволяя солнечным лучам убаюкивающе согревать спину. Это маленькое тело теперь накормлено досыта, но он быстро утомляется и засыпает почти где угодно, если перестает себя контролировать. Вейдер еще раз обходит этот небольшой дом и замечает на своем пути растение в горшке, которое Оби-Ван упорно пытается вырастить – он вспоминает, что учитель Энакина Скайуокера никогда особенно не любил растения, но продолжал выращивать их в память о своем собственном учителе. Вейдер отгоняет эту мысль и с ненавистью толкает горшок. Тот тяжело падает, из-за чего земля рассыпается на пол. Растение остается в горшке, но Вейдеру хватает этого, чтобы выразить свое негодование. Оби-Ван глядит на него одним глазом и вздыхает – Вейдер на мгновение испытывает злобное удовлетворение, а затем оно уходит так же быстро, как появилось. Оби-Ван встает, чтобы убрать бардак; он не жалуется, только медленно и упорно приводит растение в порядок и переставляет на новое место, куда Вейдеру будет труднее добраться. Вейдер хочет опрокинуть его сию же секунду. Словно чувствуя настроение Вейдера, Оби-Ван поворачивается к нему и гладит по голове – сейчас это чуть более терпимо, и Вейдер наклоняет голову, позволяя руке Оби-Вана скользить по спине, но на этот раз не шипит, а задумчиво смотрит на него. – Тебе понадобится имя, если собираешься остаться, – говорит Оби-Ван, когда Вейдер садится возле печки. Приближается ночь, дневная жара скоро уйдет; Вейдер ненавидит холод даже больше, чем его когда-либо ненавидел Энакин Скайуокер. Взгляд Оби-Вана становится печальным, о чем бы он сейчас ни думал – это наверняка что-то сложное. – Ты напоминаешь мне того, кого я когда-то знал… Вейдер не отвечает, просто смотрит настороженно и недоверчиво, позволяя новым инстинктам затмить собственные мысли.

***

Этой ночью холодно, и Вейдер не может уснуть. Печка прогорела дотла, он не может согреться и поэтому принимается бродить по дому. На столе стоит кружка, в которой остались только чаинки, Вейдер смахивает ее со стола, но она не разбивается об пол, а Оби-Ван продолжает спокойно спать. Этого недостаточно. Недостаточно шумно и яростно. Он воет так громко, как только может, без причины и из-за миллиона причин одновременно. Он чувствует удовлетворение, когда Оби-Ван вскакивает с постели, взъерошенный и растрепанный, а взгляд бегает по сторонам в поисках того, что его разбудило. Вейдер смотрит прямо, зная, что Оби-Ван его видит, в его глазах отражается тусклый лунный свет. – Не можешь заснуть? – спрашивает Оби-Ван, потянувшись к Вейдеру. Вейдер не может позволить Оби-Вану прикоснуться к себе и царапает бывшего учителя, оставляя две красные полосы на тыльной стороне его ладони. – Понятно, – спокойно говорит Оби-Ван, встряхивая рукой. – Тебе нужна компания, но ты не хочешь этого признавать. Вейдер рычит на него, не в силах выразить словами свои мысли. – Такой грозный, – бормочет Оби-Ван. Затем он улыбается уголком губ, выбирается из постели и идет убирать беспорядок, оставленный Вейдером возле стола. – Возможно, мне следует назвать тебя Мейс. Шутка не предназначена для примитивного кошачьего мозга, но Вейдер, несмотря на это, пока еще сохраняет достаточно воспоминаний, чтобы понять, о чем речь, и это приводит его в бешенство. Он шипит и издает сдавленный звук, будто готов сразиться со всем, что встанет у него на пути, если услышит это имя вновь. Если услышит любое имя из прошлого. Оби-Ван приподнимает бровь, никак не комментируя эту внезапную вспышку. – Хорошо. Тогда Ваапад? Все еще слишком близко. Вейдер шипит и машет хвостом, агрессивно выгибая спину. Уже не так плохо, но он по-прежнему не намерен терпеть это ни секунды. – Шиен? Это... подходит. Вейдер никогда не использовал ту или иную форму боя в чистом виде, его стиль представлял собой смесь всего, что было подвластно ему в конкретный момент. Он брал приемы из разных форм, но в основном полагался на грубую силу, которой у него было в достатке. Он не хочет привязываться к чему-либо из прошлого, но соглашается из-за Оби-Вана, который, кажется, уже все для себя решил. Вейдер знает, что это самое подходящее имя, которое Оби-Ван смог подобрать, чтобы не называть его в честь мертвеца. И для него не имеет значения – его грудь вовсе не сдавливает тугим узлом – то, что Оби-Ван цепляется за это воспоминание даже сейчас.

***

Шиен-Вейдер: грань все больше стирается в замутненном кошачьем разуме, слишком легко погрузиться в эту новую жизнь. Дни проходят как в тумане, гнев постепенно уступает место наслаждению от возможности трогать, пробовать, нюхать и снова ощущать свое тело – весь покрытый шрамами, он может чувствовать их под шерстью, когда вылизывается. Ему кажется, что шрамы есть везде: на его теле, морде и даже ушах, но он может ощутить их лишь тогда, когда Оби-Ван нежно гладит его по спине. Все стало проще, Шиен-Вейдер не знает, как долго находится здесь: как минимум, прошло несколько недель. Скорее всего – больше месяца. Он понятия не имеет, разыскивает ли его Император, он никому не говорил, куда направляется; сейчас он слишком ослаб, чтобы воспользоваться Силой и позвать кого-либо. Даже Оби-Ван, похоже, не считает его чувствительным к Силе. Шиен может ощущать Силу вокруг себя, может потеряться в ее потоках, когда дремлет на солнце, но не может контролировать ее, как было раньше. Сложно думать, когда рука Оби-Вана медленно и нежно касается головы, почесывая то самое местечко за ушами, так что Шиен льнет к прикосновению. Никто здесь ни о чем не догадывается, даже Оби-Ван. Шиену приходится признать, что он может остаться таким до конца жизни – сколько бы ни было отведено этому телу – а значит, он больше никому ничего не должен. Ничто не преследует его, он не обязан ничему подчиняться, нет ничего, в чем он должен себе отказывать, чтобы поддерживать мощь Темной стороны. Больше нет причин цепляться за такие бессмысленные вещи. Когда он осознает это, становится так легко поддаться желанию (и инстинкту) ловко запрыгнуть на колени Оби-Вана, когда тот работает с деталями водоочистителя, разбросанными на маленьком столике в центре комнаты. Рука Оби-Вана снова легко находит его уши, и Шиен довольно мурлычет впервые за все время, что себя помнит. (Тем не менее, он все еще оставляет комочки шерсти и мертвых песчаных ящериц в обуви Оби-Вана).

***

Оби-Ван разговаривает с ним большую часть дней и выглядит куда бодрее, чем когда Шиен впервые увидел его. Он не уверен, как относится к этому: сердится или же рад где-то в глубине души. Он снова восседает на коленях Оби-Вана, что стало обычным делом; солнечные лучи приятно согревают, и он переворачивается, вытягивая все четыре лапы, и это лучше, чем что-либо в его жизни, кроме еды и, возможно, пальцев Оби-Вана у того самого местечка на его шее. Нет ничего, что он мог бы еще пожелать, он смирился со своей жизнью и думает, что ведьма почти оказала ему услугу. Сейчас у него есть больше, чем было за все последние годы. – Ты напоминаешь мне того, кого я когда-то знал, – повторяет Оби-Ван свои старые слова. На этот раз мягче и чуть менее грустно. – Он точно так же растянулся бы на солнышке, если бы я ему позволил. Шиен поднимает на Оби-Вана золотые глаза, медленно моргая; воспоминания, которые одновременно принадлежат и не принадлежат ему, появляются в голове, но не заполняют ее. Он отворачивается, прежде чем успевает ухватиться хотя бы за одно из них, позволяя себе ускользнуть в простые кошачьи мысли о своем человеке и о том, как ощущаются поглаживающие шерсть пальцы. – Того, кого я очень любил, – Оби-Ван делает паузу, будто ему тяжело даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Но Шиен – всего лишь кот, собеседник, который не должен ничего понимать и нуждаться в чем-то большем. – Он тоже был темпераментным, сложно было понять, любви он хочет или драки. Шиен-Вейдер-Энакин потирается головой о руку Оби-Вана, тихо мяукая. – И он, похоже, сам не знал, что с этим делать. Я хотел бы… – Оби-Ван надолго замолкает. – Хотел бы сделать для него больше, – заканчивает он, и кажется, будто груз размером с Галактику лежит на его плечах. В ту ночь Оби-Ван ничего больше не говорит, он тих и подавлен, только продолжает гладить Шиена по бокам, нежно почесывать уши и грустно улыбаться, когда Шиен тычется в его руку и мурлычет. Вообще-то Шиен-Вейдер-Энакин не собирался делать ничего такого, но он измотан этими бесконечными днями и, если он может утешить своего человека мурчанием, то он утешит. Позже, когда Оби-Ван ложится спать, а Шиен сворачивается калачиком возле печи достаточно близко, чтобы наблюдать за своим человеком, раздается лишь одному ему слышимый голос. – Когда мы виделись в прошлый раз, ты был эгоистичным и злым, как и подобает ситху. Возможно, ты еще найдешь способ снять проклятие, – голос ведьмы эхом звучит в его голове, он чувствует это через Силу. Шиен выскакивает из комнаты, бросается в подвал, прячась под полками, его сердце колотится, а лапы дрожат, но голос пропадает и больше не возвращается.

***

Проходит несколько недель, прежде чем Шиен полностью забывает сообщение ведьмы, позволив ему раствориться в тумане своего разума, где исчезли все другие болезненные воспоминания. Намного легче сосредоточиться на нежном мясе, которое Оби-Ван приносит домой (Шиен по-прежнему не одобряет его отлучки: он сердито мяукает, когда Оби-Ван возвращается, следует за ним по дому и осуждающе смотрит, пока его угощают, чтобы задобрить), на том, как Оби-Ван пахнет, когда Шиен сидит у него на коленях, или на тихих мгновениях ночи, когда огромная Галактика вообще перестает для него существовать. Ночь, когда Оби-Вану снится кошмар, меняет все. Это очевидно лишь для того, кто знает Оби-Вана – Шиен видит, как изгибаются его брови, как он ворочается больше, чем обычно; слышит слетающее с его губ имя мертвеца. Шиен не собирался делать то, что делает, но он не в состоянии думать, он может сосредоточиться только на страдающем рядом с ним человеке; он ненавидит то, что происходит, он хочет стереть эту боль, забывая о собственной. Лишь ради того, чтобы успокоить своего человека, Шиен запрыгивает на кровать и сворачивается под рукой Оби-Вана. Он прижимается к груди, прислушиваясь к знакомому сердцебиению, мурлычет низко и раскатисто. Трется головой о подбородок Оби-Вана, чтобы прогнать преследующий его кошмар. Это совершенно бескорыстный момент заботы о ком-то другом, и неважно, узнает об этом Оби-Ван или нет. Как только Оби-Ван затихает, сонно поглаживая Шиена и успокаиваясь под аккомпанемент мурчания, что-то происходит. Шиен не может этого объяснить, но он чувствует, будто мир выворачивается наизнанку, неудобно, некомфортно, но безболезненно. И вдруг становится очень-очень холодно. Вскоре Оби-Ван просыпается, его взгляд расфокусирован, и он мягко улыбается, будто видит особенно приятный сон. Шиен вытягивает ноги; теперь, довольный, что кошмар отступил, он готов прыгнуть обратно в свою нишу. На дворе еще ночь, но он чувствует приятное теплое покалывание в мышцах, словно его согревают лучи утреннего солнца, когда… Постойте, это что, его рука? Она слишком длинная, слишком бледная, его лапы тонкие и неправильные; краем глаза он замечает металлический блеск, отражающий лунный свет, он по-прежнему может дышать и… Ох. Шиен-Вейдер-Энакин оборачивается и смотрит на Оби-Вана, который осознает, кого видит перед собой. Разум Энакина сметает ураган из страха и ужаса: он разоблачен, Оби-Ван все узнает, он уже знает, видит его; Оби-Ван убьет его, никогда не коснется его снова, оставит замерзшим и несчастным, как раньше. Энакин не выдержит этого, он больше не сможет жить по-прежнему, не после того, как у него было все, не после того, как он исцелился и ему снова есть, что терять. Он смотрит на Оби-Вана, его глаза безумны, а Сила вокруг пропитана страхом. Рука Оби-Вана дрожит, когда он протягивает ее, чтобы коснуться лица Энакина сначала легко, а затем мягко поглаживая уже человеческую щеку. – Энакин? – и так много надежды одновременно со страхом слышится в его голосе. Первая реакция Энакина – желание выскочить из комнаты, но он понимает, что просто запутается в простынях; а еще он прижат к стене, и ему придется перелезть через Оби-Вана, чтобы выбраться. Но он все равно обдумывает этот вариант до тех пор, пока Оби-Ван не касается его, и это первое настоящее прикосновение к его человеческой коже за многие годы. Он прижимается к Оби-Вану, но между ними слои одежды, это не то же самое, что прикосновение кожа к коже. Когда рука Оби-Вана скользит по его щеке, Энакин ничего не может с собой поделать: он морщится, чувствуя, что не сможет удержать лицо, и не зная, куда себя деть. И он срывается, тихо всхлипывая и прижимаясь лицом к груди Оби-Вана, прячет голову под его подбородком, сминая пальцами ткань его рубашки. Он ничего не говорит, не знает, что сказать. Просто плачет сильнее, когда руки Оби-Вана, такие теплые и настоящие, обвиваются вокруг него, смыкаясь на спине, а губы касаются макушки. Гораздо позже, когда Оби-Ван признается в этом, уткнувшись в дикие вихры, что снова появились золотым ореолом вокруг его головы, Энакин узнает, что в этот момент Оби-Ван понятия не имеет, какого черта происходит. Он так много времени провел в раздумьях о том, что должен был сделать (что хотел бы сделать!) для Энакина, что когда совершенно обескураженный Энакин появился перед ним, Оби-Ван сразу притягивает его к себе и обнимает. Снова и снова зовет по имени, мягко и тихо; гладит по спине и плечам, проводит теплой ладонью вдоль позвоночника, что помогает Энакину отпустить все лишнее. В этот момент Энакин чувствует только удовольствие от прикосновений, которого не чувствовал, даже будучи котом. Он думает лишь о том, что его обнимает и успокаивает человек, к которому, как Энакину казалось, он никогда больше не сможет обратиться, но который предлагает все, что он пытался уничтожить внутри себя. Энакину требуется много времени, чтобы успокоиться, в нем было гораздо больше горя, чем он себе представлял. И снова это теплое прикосновение, нежнее которого он не чувствовал ничего в течение долгих лет. Измученный Энакин не хочет поднимать глаз, не хочет видеть выражение лица Оби-Вана, каким бы оно ни было, не хочет знать, ненавидит ли его Оби-Ван. Только не сейчас, не когда он снова окутан любовью Оби-Вана, не когда он понимает, что любил Оби-Вана все это время. Он не хочет, чтобы собственные ярость, боль и гнев снова поднялись в нем. Потому что они все еще есть, даже если он любит Оби-Вана и теперь может это признать. Гнев все так же давит на его разум, пытаясь вытеснить все хорошее. Так легко было бы использовать Силу и задушить Оби-Вана или призвать световой меч, который, как он знает, хранится в сундуке, чтобы вонзить его в Оби-Вана, разрезать на кусочки так, как разрезали его самого. И поэтому он прижимается лбом к ключице Оби-Вана в безумной надежде, что если оставаться в таком положении достаточно долго, то это продлится до бесконечности. Энакин чувствует, что Оби-Ван пытается освободиться, и хочет крикнуть, чтобы он остановился, чтобы не прерывал момент. Он хочет заорать: «Не смей все портить!», но Оби-Ван все равно делает по-своему. – Как это возможно?.. – спрашивает он. – Энакин, что в Галактике… – Я правда не знаю, – тихо хрипит Энакин. – В Юндленской пустоши я встретил ведьму… потом стал котом… потом оказался здесь… и ты тоже был здесь… и… я не знаю, – он действительно не хочет об этом думать и с тихим болезненным стоном снова прижимается ближе. – Ведьма? – спрашивает Оби-Ван, плохо скрывая неверие, как бы говоря: «Конечно, мы видели и более странные вещи» (на самом деле нет). – И все это время ты был котом?.. Энакин морщится, недовольный тем, что у него отобрали ту малую частичку комфорта, которую ему снова удалось добыть в этой Галактике. – Да. – Ты понимал? – Иногда. Это приходило и уходило. Многое было на… инстинктах. Образ Шиена, вылизывающего себя на солнышке, всплывает в Силе перед ними обоими, и Оби-Вану хватает такта промолчать… ах. – Это, вероятно, объясняет мурчание, – говорит Оби-Ван, осторожно проверяя границы, в которых он может подразнивать Энакина. – Я не ... – начинает Энакин, но на самом деле не знает, что собирается сказать дальше. Не хотел? Конечно, хотел. Не понимал, что делал? Понимал. Гораздо чаще, чем не понимал. Не хотел быть здесь? И это тоже ложь. – Я не знаю, – снова говорит он. – Я просто... Я не ... – его голос становится громче, и он чувствует, как Сила беспорядочно кружит вокруг него. – Тише, – успокаивает Оби-Ван, снова проводя рукой по спине Энакина. – Все в порядке. Ты не должен. «Не должен что?» – мысли беспорядочно проносятся в голове Энакина. Но прикосновение чувствуется таким правильным и желанным, он не ощущал себя так хорошо, даже когда был котом. – Что ж, полагаю, мы должны хотя бы одеть тебя, – говорит Оби-Ван, словно это отвлечет их от проблем. Энакин не собирался этого делать, но он не в силах остановиться. Он отчаянно всхлипывает и крепче прижимается к Оби-Вану, когда тот начинает отстраняться. Это первый раз, когда кто-то прикасается к нему, человек к человеку, с тех пор, как он надел броню. – Пожалуйста, – умоляет он хриплым голосом. – Просто… не сейчас... пожалуйста... Оби-Ван садится обратно, вероятно, не совсем понимая, в чем дело, но если это то, что нужно Энакину, они посидят так еще. Оби-Ван полностью одет, но Энакин находит все, что только может. Он прижимается лбом к шее Оби-Вана, уткнувшись лицом в расстегнутый ворот рубашки, он пытается приоткрыть еще немного кожи и прижаться щекой к груди Оби-Вана. Его левая рука тянется вверх, касаясь бороды, прижимаясь к месту, где шея переходит в плечо, неважно, где, главное – кожа к коже. Его тело тоже прижато к Оби-Вану – ноги обвиваются вокруг, бедра прижимаются сбоку в попытках впитать как можно больше. Энакин чувствует, как много вопросов хочет задать Оби-Ван, но не решается разрушить этот хрупкий, деликатный момент, даже ради того, чтобы узнать, что происходит. Он видит, что Энакин отчаянно нуждается в прикосновениях, и поэтому, стянув рубашку, тут же обнимает Энакина, который расслабляется, как только чувствует сомкнувшиеся вокруг него руки. Он прижимается к Оби-Вану, чьи ладони теперь лежат на его талии, он обнимает Оби-Вана за плечи, уткнувшись лицом в его шею; ему не нужно ни на что смотреть, ему тепло и безопасно, и ничто не может отобрать у него этого. Только не здесь и не сейчас. Так проходит полдня, Энакин словно погружается в туман. Ни один из них ничего не говорит, Оби-Ван лениво гладит Энакина по волосам, спине и бокам, а Энакин жадно прижимается к нему, один или два раза почти зарываясь носом в ямку на шее Оби-Вана – не совсем поцелуй, но определенно больше, чем просто тактильный голод. Ему все равно, остальное сейчас не имеет значения. Энакин почти засыпает; он совсем позабыл, как любил свернуться калачиком под теплыми солнечными лучами и дремать, и сейчас, когда он в постели Оби-Вана, обнимает Оби-Вана, окруженный его запахом, это чувствуется еще лучше, и он выпаливает: – Я люблю тебя. Руки Оби-Вана лежат на его спине, и Энакин чувствует его резкий вдох. Энакин пытается понять, что это может значить. – Я все еще так... Я до сих пор... Я не ... Ты все еще... Но я... Каким-то образом Оби-Ван понимает его. – Ты все еще злишься. Но ты… – он замолкает, оставляя за Энакином выбор продолжать или нет, как это было с Шиеном. – Да, – отвечает Энакин на все вопросы. Он очень любит Оби-Вана. Но он так зол. Но он этого хочет. Но он сбит с толку. – Ты хочешь этого? – спрашивает Оби-Ван. Он нежен и осторожен, будто Энакин все еще может наброситься на него в любой момент, даже если прямо сейчас он вцепился в Оби-Вана как майнок в звездолет, вероятно, Энакин даже вонзил бы в Оби-Вана когти, если бы они все еще у него были. – Да, – отвечает Энакин, такой отчаянный, такой обиженный, но куда более целый, чем был столь долгое время. Больно чувствовать, как все это вновь расцветает внутри, но он не может отказаться, не может вернуться к тому, кем был. – Значит мы разберемся со всем. И в этот момент Энакин понимает, что Оби-Ван снова его учитель, человек, за которым он будет следовать, которому он будет доверять, который будет рядом, будет помогать ему, вести и любить его. И он прав.