Не по-человечески

Буквы, цифры, огромное множество принятых в медицине сокращений, каких-то кодировок, Скалли смотрит на лист, и не понимает ни одного факта, что скрыт в этих записях. Она молча скользит взглядом по чёрным змейкам-значкам, не в силах сосредоточиться ни на едином термине. Врач с седой бородой сочувствующе глядит сверху вниз. — Объясните, — бесцветным голосом требует Скалли, протягивая лист обратно. — Мне жаль, — первым делом торопливо отвечает доктор, но Дана действительно не поняла смысла этих символов и не особо знает, почему ему хочется ее пожалеть. Она пристально глядит на врача, пока тот, наконец, не начинает говорить, с явным трудом подбирая слова: — Я, боюсь, не могу точно объяснить, что именно не так в ДНК вашего сына. Я такого не то что не видел, представить не мог. Какая-то усложненная конфигурация… Даже не знаю, как будто у ребёнка не два родителя, а три! И как-то не по-человечески… «Не по-человечески». Скалли вздрагивает, заставляя незадачливого врача прикусить язык, и начать извиняться. Она не слушает. Честно говоря, ей абсолютно все равно. — Я понимаю, что вам, как матери, очень сложно с этим согласиться, но… Ребёнок крайне необычен, и его необходимо изучить. Подумайте, пожалуйста над этим, просто рассмотрите возможность, наш научный центр возьмёт на себя все расходы, вы сможете навещать его в любое время… — скороговоркой трещит этот недоученый, а у Скалли в ушах звенит: «не по-человечески», «не по-человечески». — Нет! — вскрикивает она, выхватывает лист и почти бегом несётся прочь. Она кричит отрицание, потому что очень хотела бы согласиться. Слишком хотела бы. «Да, конечно», и все, принести сюда рождённое ею непонятно что, оставить, кивнув: «изучайте!», и уйти, оставить, и уйти. Маленький милый ребёнок, обычный и средне крикливый, очередная старушка сделает ему «козу» и Скалли натужно улыбнётся, ничем не примечательный, гукающий малыш, она не уверена не то что насчет отца, она не уверена насчёт собственного материнства, полно, её ли яйцеклетку вернули в её пустое тело, кого подсадили ей, чьё исчадье, да был ли он когда-то слиянием хоть чьих-нибудь двух клеток? — Просто подумайте об этом! — доносится ей в спину, а после фоном идет невнятное извиняющееся бормотание, пока она не закрывает за собой стеклянную дверь. Она садится за руль и равнодушно выезжает с парковки, едва-едва не сталкиваясь с другой отъезжающей машиной. Водитель в ней бьёт по тормозам и кнопке сигнала, но Скалли не слышит оглушающего звука. Она вспоминает сочувствующий взгляд врача и хочет истерически расхохотаться, кого он видел пред собой? Растерянную мать, не верящую в отклонения своего ребёнка? Не желающую признавать его отличия, а следовательно, уродства, не желающую отделять его от себя ради какой-то науки. Это было бы нормально. По-человечески. На тесте ДНК осторожно настоял Малдер, прежде чем уметнулся на какое-то расследование, к тому моменту Скалли уже было все равно, какое. Она редко брала трубку, а если брала, отделывалась общими фразами. Он каждый раз обещал скоро приехать. Он полтора месяца находился неизвестно где, и с каждым днем, Скалли становилось все более безразлично, где. Как и с кем её тоже не особо интересовало. Скалли рассылает закорючки, описывающие нечеловечность её сына, по хорошим знакомым, настоящим врачам, настоящим учёным. Ребёнок тянется к своей няне-хохотушке куда охотнее, чем к своей ледяной матери, но Скалли не чувствует ревности. Случайно копнув в себе чуть глубже, она с некоторым ужасом находит там отвращение. Эта обнаруженная гадливость к ним обоим, одинаково бестолково не понимающим ситуации, окончательно уверяет её, что с ней все не так. Она смотрит из дверного проёма, как девушка закрывает лицо ладонями, а после выглядывает из-за них, а ребёнок радостно смеётся, и пытается повторить движения, но нет в ней ни приличествовавшего случаю умиления, ни даже гнусной, но человеческой зависти. Няня замечает её и неловко улыбается. «Она меня боится» — равнодушно отмечает Скалли. А ещё думает: «Он уже сидит». И не помнит, как давно. Она же почти боится оставаться с сыном один на один. Боится не его, конечно, себя. Проводит пальцем по его щеке — мягкая, пухлая. Обычный ребёнок — пытается она убедить себя. Она его выносила. Она его несла и называла чудом. Это было так давно. А Малдер тогда, смешно, боялся её волновать. Не спрашивал, только шутил по краю. Она не может просить няню оставаться круглосуточно, из-за её состояния на новой работе её сплавили на больничный. Она не может попросить приехать мать, та материнским чувством ощущает, что с дочерью что-то не так, но не знает всей подоплеки, не понимает, хотя уже практически догадывается, что она не в ладах ни с собой, ни со своим ребёнком. Иногда Скалли завозит его к бабушке и трусливо сбегает, едва переступив порог. Она не хочет втягивать в это мать. Она не готова ей ничего объяснять. Все эти настоящие врачи, настоящие учёные из числа её знакомых упорно твердят то же самое, что и тот, первый докторишка. В её ребенке что-то не по-человечески, хотя к моменту, когда ей четвёртый раз предлагают обследование порожденного ей жутика, она окончательно удостоверяется, что не в норме что-то в ней самой. В одно утро кто-то звонит в дверь, она не хочет открывать, и кто-то открывает своим ключом. Ключ от её квартиры есть только у одного «кого-то». — Скалли, что с тобой? — Я в порядке. Он знает, насколько лжива эта фраза в её устах, он знает. — Как Уилл? — Тоже хорошо, — отвечает она через паузу. Через паузу — ей потребовалось время, чтобы вспомнить, кто такой Уилл. Она не называет так сына про себя. Она забывает, что у него человеческое имя. По страху в его глазах она понимает, что пауза не осталась незамеченной. — У него в самом деле странное ДНК. И неизвестно, какими отклонениями это грозит, — кажется, она пытается оправдаться. Выставить себя в его глазах такой, какой её видят все, перепуганной матерью. — Он все ещё наш сын, — говорит он, подходя вплотную. Он слишком близок к сути проблемы, и не в силах врать, Скалли просто пожимает плечами. Он укладывает её в кровать — посреди дня, видимо, тени бессонных ночей слишком ярко синеют на её лице. — Тебя волнует, наш ли он? — все же спрашивает он, хотя явно намеревался сдержаться и просто дать ей отдохнуть. — Меня волнует, что такое — он, — сухо отвечает Скалли, потому что играть во что-то уже тоже не в силах. — Он ребёнок. А ты думаешь, дети инопланетян сильно отличаются от наших? И кстати, доказано, что дети, зачатые искусственно, не имеют никаких значительных отличий от зачатых естественно. Он гладит её по голове, пока она не засыпает. В одно утро она признает вслух: — Мне плохо. В то же утро на кухне появляется Энди — няня её сына, с какой-то бумажкой в руке. — Эээ, в общем, я подумала… Женщина, у которой работала моя подруга, тоже няней, у неё была послеродовая депрессия. Ей помог один психолог, я спросила номер и адрес, ну так, знаете, если… Она неловко замолкает и переминается с ноги на ногу. С тех пор, как однажды дверь открыл ей Малдер, а не Скалли, с тех пор, как она осознала, что у ребёнка, за которым она присматривает, есть отец, она почему-то перестала бояться. А стала жутко смущаться. Вот и сейчас стоит, переминается с ноги на ногу… — Спасибо, — говорит Скалли. В одно утро она подходит к кроватке своего сына и зовет: — Уилл. Он поворачивает голову, может быть, на звук, а не свое имя, но Дане становится немного проще. Он откликнулся на имя, сказанное своей матерью — маленький человек.