Терпение

Какузу никогда не был терпеливым человеком. В Организации Акацуки уж точно знали об этом. Дать ему в напарники Хидана, который мог бы вывести из себя даже камень — сама мысль об этом звучала как оскорбление. — Думаю, вы поладите. — голос Лидера-самы был, как всегда, спокоен, но Какузу показалось, что в тот момент в его глазах на мгновение вспыхнул и погас шальной огонек. За их отношениями следили, как за скандальной телепередачей, где все участники одинаково раздражают своими бесконечными ссорами, которые так весело обсуждать, когда экран телевизора погас и нормальные люди могут вернуться к своей нормальной жизни. Вот только для Какузу кошмар продолжался даже за кадром. Сложно было сказать, что в Хидане раздражало больше всего. За пальму первенства боролись медлительность, вечное нытье, жалобы, нахальное поведение, дурацкая религия, внешность, как у сошедшего на землю бога, пожалуй, тоже. У Какузу никогда раньше не было настолько привлекательного напарника, но он знал, чем это обычно заканчивается. Все знали. От этого хотелось выть волком и крушить все вокруг в ярости. Какузу ненавидел безвыходные ситуации. Когда торговцы с точки обмена увидели Хидана впервые, у них от удивления вытянулись лица. Еще бы, он явился полностью перепачканный в крови и, при этом, тут же начал жаловаться на то, что в комнате с трупами грязные полы и воняет. Какузу чувствовал себя, как хозяин нашкодившей собаки. Ему стоило огромного труда не начать оправдываться строгими порядками Организации. — Кто этот, кхм, интересный молодой человек, Какузу-сан? — спросил один из них, переводя взгляд то на торчавший из груди Хидана кол, то на огромную заляпанную кровью косу у него за спиной. Хидан заливисто захохотал. — Интересный молодой человек! Понял как меня надо называть, старый ты козел? — Заткнись! — рявкнул на него Какузу. — Иди постой на улице, пока я разберусь с делами. Хидан хихикнул, прикрыв рот ладонью, и томно посмотрел на него из-под полуопущенных век. Его светлые ресницы слегка подрагивали — так скромно и игриво одновременно, что Какузу почувствовал, как лицо под маской начинает потеть. — Ладно, уж. — он обвел помещение взглядом. — Все равно здесь такая вонища, что и пары минут не продержишься. Жду тебя снаружи, напарничек. — он подмигнул ему и ушел, горделиво подняв светловолосую голову. Торговцы с восхищением смотрели ему вслед. — Значит, это ваш… — Это мой напарник. — ответил Какузу, делая максимальный акцент на последнем слове. Ну еще бы. Молодой и красивый парень и старик при деньгах — это настолько избито, что почти анекдотично. Торговцы послушно закивали, но один из них, видимо, плохо знавший, на что Какузу способен в гневе, вдруг выступил вперед и спросил: — Заглядываетесь на него? — Разумеется, нет. — произнес Какузу ледяным тоном. Наглый торговец опустил глаза и шагнул назад. Разумеется, да. Как можно было не заглядываться на него? Его манера вести себя вызывала шок и раздражение, но разве можно было не замечать, как ловко он обращается со своим оружием, как жестоко он расправляется со своими врагами и как дерзко он идет по жизни? Для него не существовало никаких авторитетов, кроме его странного божества, и Хидан никогда и ни перед кем не раболепствовал. Это качество Какузу мог уважать. Он на своем опыте убедился, что верность стоит очень дешево, но, даже прожив почти сотню лет, не мог сказать точно, является ли безусловная преданность проявлением запредельной глупости или же настоящей силы характера. Какузу раз за разом убеждал себя, что стоит проявить терпение и выдержку, но каждый раз проигрывал сам себе и ловил себя на мысли, что любуется Хиданом, даже когда он лежит с разорванной грудью в середине кровавого круга. В такие моменты с его лица пропадали все эмоции и оно становилось таким спокойным и умиротворенным. И еще более прекрасным. Его красота была еще одной вещью, которую Какузу не мог не признать. Его лицо с правильными чертами, фарфоровая кожа, фиалковые глаза, его стройное, гибкое и сильное тело. Какузу бросал взгляды, наблюдал, иногда даже пялился. Стыдно позволять себе подобную блажь в его преклонном возрасте. Какузу был стар и опытен, у него было много женщин и много мужчин, поэтому и любые зачатки неподобающих чувств он мог распознать почти сразу же. Вот только искоренить их в этот раз не получалось. Да и не особо хотелось. Возможно, Какузу размяк к своим девяноста годам. У него было молодое тело, которое требовало своего, и душа, истерзанная временем и тяжелой жизнью нукенина. Он устал постоянно сражаться с кем-то. С собой уж точно. На удивление, Хидан, казалось, тоже испытывал к нему интерес. Его попытки флиртовать были топорными и граничили с вульгарностью, но его полуулыбки, странноватый блеск в глазах и будто бы не навязчивая привычка всегда находиться рядом хотя бы не были такими невыносимыми, а иногда даже… умиляли? Он не умел скрывать свои чувства и не умел притворяться и быть неискренним. Пожалуй, это тоже могло подкупить Какузу. Их с Хиданом близость была вопросом времени и терпения. Послышался стук в дверь, и Какузу оторвался от работы с отчетами и невеселых мыслей. На пороге стоял Хидан. — Чего тебе надо? — Не могу молчать про сегодняшнее. Какузу насмешливо вскинул бровь. — Кто бы сомневался. — Ты решил поиграть в героя? Я думал, ты весь такой злобный и бессердечный старикан. А тут… — он ухмыльнулся. — Пожертвовал Райтоном ради моей жалкой и бесполезной задницы. — Ты сам только что назвал себя бесполезным и жалким. Хидан сжал кулаки и бросился на него. — Что ты сидишь и ухмыляешься, говнюк?! Ждешь, что я буду рассыпаться в благодарностях? Что буду говорить тебе «спасибо»? Я бы и сам прекрасно справился! — Зачем ты пришел, Хидан? Он поджал губы, вдруг наклонился к нему и поцеловал, почти целомудренно, лишь мимолетно прикоснувшись своими губами к его губам. Потом отшатнулся, словно сам испугался своих действий, уставился в пол и нервно потер шею. Все оказалось еще хуже, чем Какузу ожидал. Какузу взглянул на оставшуюся в ладони ручку. Предстояло принять важное решение. Его терпение уже давно испытывали на прочность, но сейчас наступил переломный момент. — Для «спасибо» этого будет маловато. — Какузу щелкнул ручкой и отложил ее в сторону. Потом сгреб Хидана в охапку и швырнул на кровать. Он завозился со своим плащом, движения его пальцев были хаотичными и неловкими, Какузу схватил замочек и резко дернул вниз. Звякнула молния, и Хидан ловко выпутался из широких рукавов. Теперь его руки были свободными, и он мог стянуть с него верх. Какузу перехватил его запястья и прижал к груди. — Тихо. Хидан закусил губу и заулыбался. — Я вообще-то привык быть сверху. Или в ваши времена только в миссионерской позе можно было трахаться, а? — Только этого мне не хватало. Лежи спокойно. — Какузу схватил его за подбородок и поцеловал по-настоящему. Хидан обхватил его шею руками, подался вперед. Какузу чувствовал, насколько горячее его тело под ним, и от этого напрочь сносило крышу. Он, казалось, уже и позабыл, как много может зависеть от того, с кем ты это делаешь. Хидан дергал его за волосы, нетерпеливо царапал спину и тянул нити в швах на его теле, и даже это было приятно. Какузу оторвался от его губ, спустился к шее, а потом еще ниже. На его груди все еще оставался шрам от недавнего ритуала. Какузу провел по нему пальцами, стараясь быть как можно более осторожным, слегка подул. Хидан под ним напрягся, на животе отчетливо проступили бугристые мышцы пресса. — Только не надо тыкать туда. Он еще побаливает. — он сглотнул. — Пожалуйста. — Зачем ты это с собой делаешь? — Потому что это просто охренительно, понимаешь?! В тот момент не думаешь о последствиях, просто хочешь словить кайф. — он ухмыльнулся. — Как сейчас. Хидан погладил его по волосам в какой-то немного неловкой ласке, заулыбался опять, со вновь вернувшейся дерзостью во взгляде. — Ну что? Нравится небось? — Да. Какузу поднял лицо, оставил одну ладонь у него на груди, а другой погладил щеку. Хидан повторил за ним, словно был его отражением. Его палец коснулся шва на правой щеке. — Ты красивый, вообще-то. Мне нравятся твои шрамы. — он слегка повернул голову, легонько прихватил его большой палец зубами и взял в рот. Какузу застыл, уставившись на его раскрасневшееся лицо и чувствуя прикосновения его языка. Терпение, терпение, терпение — оно ускользало от Какузу, но он не должен был причинить Хидану боль. Обругать его или ударить в пылу очередной ссоры — это одно, и совсем другое — когда он вот так отдается, без всякого остатка, доверяя все самое сокровенное. Какузу готовил его долго. Хидан торопил, нетерпеливо извивался на его пальцах, временами ему казалось, что он вот-вот потеряет контроль и начнет грубо вдалбливаться в податливое тело. Но Какузу сдержался. Вошел аккуратно, стараясь дать ему привыкнуть, двигался осторожно, постепенно наращивая темп. Хидан скулил, стонал, орал во все горло. — Тихо. — хрипло выдохнул Какузу. — Тихо. Он вышел из него и одним движением перевернул на живот. Хидан уткнулся лицом в подушку, пытаясь хоть как-то заглушить крики удовольствия, и рвал дешевые гостиничные простыни. Какузу и сам еле сдерживал себя. Хотелось впиться зубами в выступающие хрупкой флейтой позвонки, до хруста сжать его белую шею. С ним Какузу потерял выдержку, потерял голову, но даже так, он должен был найти силы, чтобы не сорваться. Не испортить все. И не потерять Хидана, которого сейчас обрел по-настоящему. Желание уничтожить, убить когда-то заменило ему все чувства. Но Хидану каким-то образом удалось вернуть то, что, как казалось Какузу, было давно утеряно в прошлом. Да, сегодня он пожертвовал одним из своих сердец и сделал бы это снова, если бы потребовалось. Это было взвешенным и рациональным решением. Сердце, которое так легко заменить, не стоит всего того незаменимого, что ему может предложить Хидан. Он мог бы рвать его тело до кровавых ран, но выбирал лишь нежно целовать его спину с выступающими лопатками, шептать ему на ухо какие-то бредовые обещания о том, какой яркой и насыщенной будет их жизнь вместе, и ласкать, ласкать, ласкать, доводить его до сладкого изнеможения, потому что вдруг стало так прозрачно ясно, что когда приятно Хидану, Какузу тоже приятно. И когда Хидан простонал, достигнув финала, Какузу был на пике вместе с ним. Сегодня Какузу предал свое терпение. Но был верен себе, как никогда раньше.