Уроки жизни

      «Никогда раньше не вёл дневник. Всегда считал это чем-то девчачьим или для тех, кому нечем заняться по жизни. Что ж, теперь я из последней категории, и разного рода мыслей у меня скопилась целая прорва. Столько всего хочется… нет, жизненно необходимо сказать, но даже не представляю, с чего следует начать. Пожалуй, с наиболее значимых, глобальных вещей. И раз уж затронули жизнь…       Жизнь прекрасна. В ней столько удивительных вещей, радующих глаз и сердце. Каждый день происходит что-то захватывающее, мы познаём столько нового, открываем для себя невиданные ранее стороны. Да, порой жизнь привносит нам пасмурные дождливые тучи, но их обязательно сменит солнце — это закон природы, незыблемый порядок бытия. Радость обязательно сменит горе, но вскоре в вашу жить снова ворвётся счастье. Простое человеческое счастье, оно повсюду. Оно окружает нас, стоит лишь захотеть его увидеть. Это зовётся "умением радоваться мелочам". Но кто в самом деле определяет, что есть мелочь, а что — нечто важное? Только сам человек, каждый для себя индивидуально. Нужно лишь верить в хорошее, и оно обязательно наступит…       И знаете…       Всё это отмороженная галиматья, вышедшая из-под собачьего хвоста. Вы в самом деле решили, что я, как и прочие, начну вешать вам лапшу на уши и учить вас любить жизнь? Даже если она полное дерьмо? Причём таковой она сама по себе и впрямь не является, это правда. Таковой её делают люди. Те, что внушают вам, что всё окружающее нас прекрасно, сами же делают бытие ужасным. И нам остаётся лишь извлекать из неё, из жизни, уроки, дабы иметь простое понимание, где вас поимели и как не позволить поиметь вас повторно. Никому не приятна такая "односторонняя любовь".       Пожалуй, мои слова для вас такой же пустой звук, как когда-то им были все те поучения, что мне приходилось выслушивать всю свою жизнь. Что ж, предлагаю начать с начала и двигаться по порядку…       И под началом я подразумеваю самое что ни на есть начало для любого живого организма на нашей планете — день моего рождения. Я, как и любой человек, смутно помню, как я вылез из материнской утробы. Я даже не могу ручаться, что то, о чём мне рассказали много позже, является достоверным. Но зная свою мать, мне нет причин ей не верить. Так вот, моё появление на свет, как это любят показывать в мыльных операх, было огромной радостью для родителей и ближайших родственников. Море соплей умиления, фотографии и прочая муть. И среди них оказался один человек, кто по натуре своей всегда прямолинеен и равнодушен ко всему, сказал в этот чудный день то, что думал. Как и всегда.       «Фу, какой он страшненький…»       Сам того не осознавая, я буквально с порога в новый мир вынес для себя ценный урок номер один: даже не все родители любят своих детей, что уж говорить о людях в целом. Хотя все они старательно стремятся уверить нас в обратном. Что дети — это наше будущее. Дети — цветы жизни. Все любят детей, бла-бла-бла. Выдавать желаемое за действительное — это патология, не находите?..       «Ни тлёгай иглюшки, ани маи!»       «Нит, я их пельвий увидял!»       «Вадимка, Ванюша, хватит ссориться!»       Детский сад. Место временного лишения свободы для карапузов, дабы их родители могли со спокойной душой уходить на работу и в целом насладиться хоть минутой покоя. Нельзя отрицать тот простой факт, что социализация для детей очень важна, и поэтому, даже имея в семье двух и более личинусов, их всё равно желательно почаще "выгуливать", тем самым позволяя контактировать с "сородичами" и обучаться взаимодействию с ними.       Но как и в любом социуме, у детей также образовывалось собственное "мини-государство": правила, иерархия, распорядок. Родители в нём выступали эдакими божествами, что наблюдают с небес за своей паствой, которая беспрекословно выполняет все их требования. Воспитатели находились на ступеньке пониже, но всё ещё высоко — императоры, наместники богов на земле, — что давало им достаточный авторитет для управления этой непослушной и орущей оравой, при этом дети прекрасно помнили, что в случае чего на них всегда можно донести "истинному богу" — родителям.       Ну а дальше уже шли чины поменьше, вроде местных управляющих. Никто их не запоминает, но все знают, что с ними лучше не связываться: у них есть определённая власть, пускай и не в таких масштабах. В случае детей эта власть определялась силой и энергичностью. А сам чин, как вы понимаете, доставался наиболее дерзкому и сильному задире. В нашей группе, как бы мне самому ни казалось это удивительным, одним из таких задир числился я. Да, потом для меня это станет не меньшим откровением, но что было, то было. Естественно, "претенденты на трон" находились всегда. И самым упорным из них был некий Ванюша. Сейчас уже и не вспомню, что это был за супчик, но драки у нас с ним случались чуть ли не ежедневно. Ну как драки? Препирательства, перетягивание имущества, сопли-слёзы-тычки… младенческая классика. То он игрушки мои попытается взять, то к девчонке полезет, с которой я "поженился", то просто начнёт действовать мне на нервы своим поведением…       Невыносимый тип. В конце концов наше противостояние закончилось тем, что мы на спор решили забраться на деревянную игровую лесенку — из наших никто так и не смог достигнуть вершины: для трёхлетних малышей она была сродни Эвересту, ничего удивительного. Ванюша сдулся уже на четвёртой перекладине; всего было десять. Когда же настала моя очередь и я уже тянулся к шестой, весь покрасневший и взмокший, этот мелкий поганец саданул ступнёй по каркасу, что последний, несмотря на надёжное крепление шурупами к стене, пугающе заходил ходуном. Я закономерно сорвался и полетел вниз.       В себя пришёл уже в больнице. Какой-то нерадивый карапуз оставил рядом с лестницей деревянный стул, забыв задвинуть обратно под столик, и я в полёте удачно так "поцеловался" лбом о край спинки. И каким-то чудом я остался жив, несмотря на проломленную черепушку. Ну, не то чтобы в буквальном смысле — лёгкая вмятина с трещинкой в правой лобной доле. Если вы решите, что я вру — не стану вас винить. Но даже по прошествии многих лет я всё ещё могу нащупать пальцем эту самую вмятину, а при надавливании от неё расходится неприятный такой словно бы электрический разряд. Но врач тогда заверил родителей, что сотрясение головного мозга и трещина скорей всего не скажется на умственных способностях. И всё же это повлекло за собой хороший такой скандал. Разумеется, обвинили во всём воспитателей — не ребёнка же, в самом-то деле.       Отсюда я вынес второй жизненный урок: дети могут быть довольно жестоки, и даже не осознают этого. Пока не становится слишком поздно…       «Ну так нечестна-а-а! Подтяни-и-и!»       «Вы, девчонки, такие слабые, ха-ха-ха! Ладно, давай руки».       К слову, после того происшествия у меня начали появляться провалы в памяти. Сейчас я не могу вспомнить большую часть своего детства и значительные куски подростковой юности. Что-то из событий теряется и до сих пор. И я никогда ни в чём не могу быть уверенным наверняка. Но то единственное, что отчётливо въелось в память…       «Вау, красотень!»       «Ещё бы, ведь высота какая… Эй, ты это, осторожней только, тут скользко…»       Кристина. Ну или, как я её всегда звал, будучи шестилетним оболтусом, — Тина. Уже тогда она выглядела довольно мило: короткостриженая шатенка со всегда сияющими тёмными глазами, пухлыми щёчками и маленькими носиком с ротиком, которые она забавно морщила, когда я в очередной раз её дразнил; невзирая на свои лишние, даже для ребёнка, килограммы, у меня получалось взбираться в такие места, куда её приходилось уже подтягивать, что не могло не стать объектом насмешек. Но что поделаешь… она была моим другом. Первым настоящим — да чего уж там, единственным на тот момент — другом. Нет, моя мать частенько "выгуливала" меня в парк, где я играл с детьми других мамочек, пока они распивали свою Балтику — или что там они любили на ту пору?.. — и в полглаза наблюдали за своими чадами. Но друзьями называть их язык не поворачивался — я даже не знал, где они живут. А Тина жила всего-то в три дома от меня — только через улицу перейти, да на нужный этаж подняться. Хе-х, да, городок у нас небольшой, автомобильный трафик в пределах двух-трёх машин за минуту времени — выйти из дома в одиночку не являлось чем-то из ряда вон. Не те времена были, определённо.       «Хья-я-я-я!»       «Осторожней!.. Б-боже, ты меня чуть не напугала, балда!»       Мы, знатно перепугавшись, вцепились друг другу в одежду и с ужасом глядели вниз, не смея пошевелиться — крыша оказалась более скользкой, чем ожидалось, и я едва успел ухватить подругу за куртку, когда та соскользнула одной ногой с края.       Главным развлечением для нас значилось шатание по промышленной зоне. Городок маленький, однако на отшибе, практически у самого леса, располагался какой-то заводик, окружённый гаражным кооперативом. Вот на его крышу мы и любили взбираться по лесенке, приваренной к здоровенной дымоходной железной трубе. Вообще, то место даже сейчас вспоминается с улыбкой — вид сверху открывался живописный: с одной стороны весь наш городок был словно на ладони, с другой же простирался лесной массив, красиво пестрящий и переливающийся жёлто-красно-оранжевыми красками осенью. И в это местечко было приятно возвращаться даже в самую холодную погоду — у основания трубы было довольно тепло и в зимнюю пору, а железные перегородки служили нам упорами под спины. Иногда мы просто разваливались под трубой, греясь и травя страшные или забавные истории. Прекрасное было время.       «Ты волнуешься?» — после недолгого молчания, когда мы наконец пришли в себя, обратилась ко мне Тина.       «О чём?»       «Нам в первый класс идти уже через неделю», — насупившись, видимо, от отсутствия у меня проницательности, протянула она. — «Тебе не интересно, что нас там ждёт?»       «Не знаю», — глупо пожал плечами я. — «Не думаю, что это чем-то отличается от нашей подготовительной школы: сидение за партой, одноклассники… может, нагрузка посерьёзней будет, а так…»       «Ты у нас один в подготовительную школу ходил», — обидчиво пробубнила девочка и, наморщив носик, отвернулась.       «Так она тебе и не нужна», — усмехнулся я, приобняв её за плечи. — «Ты ведь не тупая, как я. Ты и без неё достаточно смышлёная — везде прорвёшься».       «Ты так думаешь?»       «Мне нечем думать, забыла?» — я убрал со лба чёлку и показал тогда ещё хорошо проглядывающую вмятину. — «Я же отбитый».       «Не говори глупостей», — заметно повеселела Тина, погладив мой лоб тёплой ладошкой. — «Ты умнее меня».       «Ну, если только в сложении и вычитании…» — улыбнулся я в ответ.       Прекрасное было время.       Ровно до тех пор, пока мы не пошли в первый класс.       Наши с ней матери достаточно тесно дружили, поэтому я ещё давно попросил пристроить меня в ту же начальную школу, куда хотели записать и Тину. И по счастью, мы даже оказались в одном классе… «Б», если не ошибаюсь. Ну и скукота была на церемонии: сплошь фотографии и бессмысленные разглагольствования учителей о том и сём. Самое "веселье" началось немного позже, когда мы всем классом успели понемногу притереться друг к другу и начали формировать, так сказать, круги знакомств и дружбы. Я старался держаться от этого подальше, хотя не пренебрегал обменом любезностями с соседями по партам и праздными короткими разговорами о всякой ерунде — у меня уже был хороший друг, большего мне на то время и не требовалось. И надо сказать, мы с ней даже в школе хорошо общались, вместе обедали, сидели за одной партой на "продлёнках", гуляли после школы. Вроде бы всё шло своим чередом без каких-либо ощутимых изменений…       Как и любой парень, я был слеп, когда вопрос касался женщин. Незаметно наше времяпрепровождение постепенно сокращалось — у неё начали появляться друзья из девичьего круга. Как-то странно сложилось, но в нашем дворе если и были девочки, то Тина с ними особо не контактировала, предпочитая гулять и общаться со мной — до сих пор не могу понять причину. А вот в классе она сумела наладить общение с одноклассницами. И в какой-то момент я всё чаще стал слышать от неё фразы в духе «прости, я пообещала той-то, что мы сегодня вместе позанимаемся» или «прости, мы уже договорились с теми-то вместе пойти туда-то». Меня это расстраивало, но необычным такое поведение не назовёшь: новые друзья — вполне естественно желать проводить время в том числе и с ними. То, что я воздерживался от нового круга знакомств, цепляясь до последнего за старый, уже сложившийся, — это ведь мои собственные тараканы, негоже их навязывать другим, верно?       «Тин, погоди! Да постой же ты, Тина!»       Частенько стало так происходить, что она незаметно, прямо из-под носа умудрялась исчезать из класса, что я моментально терял её из поля зрения. Порой мне удавалось заметить её бредущей в толпе одноклассниц, но докричаться до неё не представлялось возможным — она слово глохла в те моменты. Я лишь много позже понял, как этот приём называется — игнорирование. Тогда я этого не понимал и искренне думал, что так просто случайно выходит, я просто недостаточно громко кричу, ей меня не слышно…       Болван…       «А ты вообще кто?»       Одним прекрасным днём мне всё это осточертело: я наглым образом выдернул её из толпы подружек и за руку отвёл в сторону, прямо вопросив, что с ней происходит. Я с глупым видом стоял перед ней, вцепившись побелевшими пальцами в рукав её пиджачка, и из последних сил пытался разглядеть хоть что-нибудь в её беспристрастном, ничего не выражающем взгляде, хотя бы намёк на какую человеческую эмоцию. Эта единственная фраза, сорвавшаяся с её губ, полностью обезоружила меня и заставила почувствовать себя рыбой, лишённой живительной воды и вынужденной в беззвучной агонии открывать и закрывать рот, пока жизнь медленно покидает её тело. Я так и не смог найти, что ей ответить, и просто молча потопал прочь, не переставая прокручивать этот, казалось бы, очень простой, но совершенно не укладывающийся в голове вопрос. Уже после кто-то из ребят поведал мне, что я, вот так удивительно, не пользуюсь особой популярность в нашем классе, и девчонки, если можно так выразиться, промыли Кристине мозги, мол общаться со мной — хуже некуда и, как нынче бы выразилась молодёжь, "зашквар".       Это был третий жизненный урок: друзья, впрочем, как и любые другие отношения между людьми — лишь неустойчивая и порой пагубная иллюзия. Они есть, только пока это им удобно и выгодно. И любая дружба может превратиться в пшик, следует только пошатнуть убеждённость одного из участников отношений в соразмерной для себя выгоде. И довериться кому-то — значит сделать себя уязвимым, беззащитным. Это опасно. Это больно. Это несопоставимая цена.       «Вадим, зачем ты это сделал?..»       Так или иначе, а жизнь продолжалась. В друзей я больше не верил, но с людьми общаться не переставал. Были как те, с кем можно просто поговорить ни о чём, так и другие, с кем я не брезговал и обедать. Были даже те, с кем можно было обменяться картриджами или кассетами, а то и вовсе завалиться вместе на чью-нибудь квартиру и поиграть. Но ни с кем из них я не сближался в полной мере, стараясь выдерживать установленные для себя границы. А в случае самой малейшей неурядицы — с лёгкостью разрывал все контакты. И такой подход оказался вполне себе практичным. Грех жаловаться.       «Ну что ты молчишь?..»       Но подобное положение дел нравилось, разумеется, далеко не всем. Стоило мне проявить чрезмерную сдержанность и отчуждённость — это приводило к конфликтам. Дети немногим лучше животных. И подростков это касалось точно так же. Нет, они куда хуже животных. Насмешки и издевательства не заставляли себя ждать. Да, были те, с кем можно было пообщаться и поиграть, однако было полно и иных, кому доставляло удовольствие меня высмеивать, оскорблять… в общем, как любят выражаться психологи — травить. Дети всегда найдут себе повод над кем-то поиздеваться. Для этого не обязательно быть каким-то уникумом. Ты более толстый или худой, ходишь в очках или с брекетами, ты слишком умный или слишком глупый — это неважно. Любое отклонение от нормы послужит триггером. В моём случае их было два: полнота и отчуждённость. Им всегда казалось, что я смотрю на других, цитата: «как на говно». Что ж, возможно и так. Я плохо помню собственное поведение тех лет, вынужденный складывать мозаики из фотографий, пересказов и других не самых убедительных и достоверных источников. Но поминая себя в более зрелом возрасте — не удивлюсь, если эти черты начали проявляться ещё в классе четвёртом-пятом. И как оказалось, в нашем классе я являлся наиболее лакомым кусочком — не припомню, чтобы цепляли ещё кого-то так же регулярно, как и меня.       «Ты хоть понимаешь, почему ты здесь оказался? Думаешь, это всё шутки?..»       Сам не знаю в какой момент, но одним пасмурным дождливым днём мне это всё просто надоело. Что-то переклинило в мозгу. Наверное, последней каплей стало выливание кем-то из одноклассников киселя мне за шиворот. А он довольно клейкий, надо признать, слизкий и противный на ощупь. Я даже не вспомню, кто это был. Как и то, что я с ним впоследствии сделал — это я уже смог прочитать в сохранившемся до сих пор бланке заявления. Интересно, зачем его только положили в ящик со старыми вещами? Тоже мне "драгоценное воспоминание", едрить…       «Мельников, зачем ты спустил одноклассника с лестницы?»       Я лишь пожал плечами, продолжая сутулиться на стуле в детской комнате милиции. Тучная женщина в броских блузке и юбке безрезультатно пыталась добиться от меня внятного ответа, зачем я толкнул одного из одноклассников, что тот кубарем покатился по лестнице. Благо, как до нас потом довели, паренёк отделался лишь вывихом плеча и растяжением в пояснице. Но его родители всё равно подали иск на компенсацию ущерба. Но мне, ребёнку, всё это было до одного места — я лишь прокручивал в голове, как мои руки тянутся к нему; как его фигура забавно кувыркается через голову; как дрыгаются руки и ноги; как он начал скулить и выть, когда растянулся по лестничной площадке. Ничего более моё сознание на тот момент не занимало. Это было прекрасно. На душе стало ощутимо легче и чуть ли не пели весенние птицы.       «Он всего лишь дал отпор хулигану», — вступилась тогда за меня мать. — «Что бы вы сами сделали, если бы вам за шиворот вылили кисель?»       И ответ той женщины, пожалуй, единственное, что вызвало у меня интерес во всей этой истории…       «Я бы в морду дала».       Четвёртый урок вышел весьма занимательным: взрослые — грёбанные лицемеры, ничем не отличающиеся от детей, но имеющие наглость учить их тем нормам, в которые сами не верят. Учат нас не быть агрессивными, но сами всячески прибегают к агрессии и насилию. Учат нас не врать, но сами врут на каждом шагу, порой и самим себе. Учат нас быть добрыми и отзывчивыми… при этом сами и руку помощи на подадут, думая прежде всего о себе.       И следом, буквально через неделю я вынес ещё один, пятый урок: отвечать агрессией на агрессию — самый эффективный метод сосуществования в первобытном социуме. Коим и является детское окружение — сборище первобытных дикарей. После этого меня стали считать неким социопатом, к которому лучше не подходить. Так я свёл насмешки и издевательства к минимуму, фактически выстроив вокруг себя удобную защитную стену. По крайней мере полгода прошли довольно-таки неплохо. Единственное, что меня огорчило — исчезли и те, с кем я так или иначе общался и играл. Они тоже увидели во мне психа и побоялись связываться. И на следующий, шестой год обучения мне пришлось перейти в другую школу — одиночество в окружении шумной толпы ребятишек сводило меня с ума, что изменения в настроении быстро заметила мать и попыталась предпринять хоть какие-то меры: попросту сменив моё окружение.       «Кем я… хочу стать?»       О, это время я, пожалуй, помню лучше всего. Этот вопрос терзал каждого более-менее сознательного подростка под конец учёбы. И я не был исключением. Помнится, я очень хотел стать милиционером — я всё детство провёл в окружении преимущественно сериалов от НТВ про ментов и бандитов. Справедливости ради, меня никогда не заботила… хе-х, справедливость, вот так каламбур, и до других людей вне моего круга мне никогда дела не было. Но копившаяся год от года неведомая агрессия раздирала меня изнутри — после того происшествия с одноклассником я так ничего и не отчудил; это противоречивое чувство, когда с одной стороны тебя распирает от "жажды", но при этом ты не хочешь причинять никому боль… пока тебя, естественно, в один момент не "прорвёт", подобно дамбе, — и единственное применение этому я видел лишь в служении закону.       «Забудь об этом. С твоим плоскостопием и весом в армию тебя точно не заберут. А без неё ни о какой милиции и речи быть не может».       Жестоко. Но эта жестокость была направлена по праведному пути. Не скажи мне это ещё в начале девятого класса — я бы так или иначе услышал то же самое, но много позже, когда возможность что-то изменить могла быть упущена безвозвратно. Тот, кто это произнёс, по итогу оказал мне пусть небольшую, и тем не менее услугу… вспомнить бы ещё, кто это был. Мать? Отец? Кто-то другой из родственников? Да какая разница. Ведь из этого вытекал более насущный и очевидный вопрос: «ну а кем тогда?». И вот на него я ответ так и не смог найти. А родители или школа не очень-то шли мне навстречу. Забавно. Сколько разглагольствований на тему важности выбора своего будущего, но по факту никакого выбора нам и не дали. Вернее, нам его не продемонстрировали. Ни тебе приглашённых работников из разных сфер деятельности в какой-нибудь «день профессии» — не считая пары незамысловатых плакатов, информативность которых сравнима с собачьими экскрементами, — ни хотя бы семейных посиделок с серьёзным глубоким разговором на тему будущего собственного, едрить твою, ребёнка. Мы, выпускники девятых классов, подобно слепым новорождённым котятам пытались куда-то ползти наощупь, периодически спотыкаясь или даже калечась.       К сожалению, я не просто оступился — я сломал все четыре лапы к чёртовой матери. По сути, из школьных предметов меня не интересовало ровным счётом ничего. Не было ни одного увлечения, за которое возможно было бы зацепиться и отталкиваться от него в выборе профессии. Всё, что у меня на тот момент было — компьютерные игры… Компьютер. Уж не знаю, как я додумался до такого решения, но мой первый колледж был связан с информационными технологиями. И это кардинально отличалось от того, чем я привык заниматься на своём стареньком персональном компьютере. Настолько кардинально, что спустя полгода я уже "сдулся", впустую "слив" годовую плату. Да, ведь я не был достаточно умён — вернее, любознательным к школьным предметам, ведь много позже я понял, что интеллектом отнюдь не был обделён, — чтобы попасть на бюджет, отчего матери тогда пришлось влезть в долги… ради пустого пшика. До сих пор стыдно за собственное легкомыслие и наивность. Однако какой-никакой урок и отсюда сумел вынести. Урок номер пять — да, прошлый пятый был скорей шуткой… хотя, как знать. Будем считать тот как четыре с половиной, да. А что касается следующего номерного, его можно сформулировать так: всем насрать на твоё будущее — каждый сам по себе. Все люди точно так же совершали свои ошибки и учились на них, кто удачно, а кто и плачевно. И того же, судя по сему, эти черти желают своим дражайшим отпрыскам, дабы те так же ошибались и страдали, лишь бы личные победы детей не дались легче, чем когда-то в своё время дались их родителям. Что это? Глупость? Или же умышленное деяние? Зачем? Почему? Что это даёт, кроме бездарно загубленных жизней менее стойких и устремлённых молодых людей? Чего им стоило пригласить пускай и несчастный десяток людей самых распространённых профессий наподобие пожарных, милиционеров, врачей, учёных… Я уж не завожу речь о куда менее явных, вроде менеджеров, бухгалтеров или агентов по продажам. Они всерьёз полагали, что подросток с ветром в голове способен здраво определить собственное будущее, не имя ни опыта, ни знаний о жизни? Серьёзно, едрить?!..       Знаете что? Спустя много лет, когда намечалась встреча выпускников с моей последней школы, я из любопытства решил явиться и даже вежливо пообщаться с совершенно незнакомыми, но некогда бывшими мне одноклассниками, людьми на предмет их "светлого будущего". Добрая половина из них — точно так же не имевшая собственных мозгов, как и ваш покорный слуга… возможно, и ещё тупее — повелись на одну единственную вывешенную листовку от РЖД и с незамутнёнными головами, не видя перед собой какой-то альтернативы, скопом ломанулись учиться туда. Большая часть впоследствии разбрелась уже по другим колледжам и даже ВУЗам. Были и те, что вовсе забросили учёбу и сразу устроились на низкоквалифицированную чёрную работу. Так или иначе, а оступившихся оказалось около сорока процентов, по моим скромным подсчётам. И я полагаю, тот факт, что многие всё же обрели какое-никакое житейское счастье и вполне довольны сложившейся судьбой — ещё великая удача. Делать ошибки, порой катастрофические и непоправимые — наверное, неискоренимое человеческое клеймо.       «Сынок, телефон звонит!»       В какой-то момент я полагал, что однажды повернувшаяся ко мне задом госпожа удача вновь обратила на меня своё бесстыдное блудливое лицо. Потерянные деньги было жаль как моим родителям, так и мне, к своим восемнадцати уже начавшему понимать всю важность и сложность капитала. Но на мои глаза вовремя подвернулся один из немногих ещё сохранившихся технических лицеев… причём абсолютно бесплатных, что меня и подкупило. Да ещё и учиться всего ничего — два с половиной года. К двадцати – двадцати одному я уже мог отучиться и устроиться радиомонтажником или сварщиком аппаратуры, тут уж куда душа позовёт. Нахлебавшись горького опыта с тщетными мечтами и окончательно растеряв все свои детские грёзы о "работе мечты", я принял своё первое взвешенное решение: какая разница, где работать, пока это приносит тебе деньги? Хочешь счастья — ищи его в другом месте. Но искать его сподручней с полным кошельком. И засучив рукава, я принялся штудировать совершенно неинтересные мне предметы и припаивать провода к платам-микросхемам на совершенно неинтересных мне практических уроках. Первые три-четыре месяца тянулись медленно, скучно, убого… но с чувством безопасности за собственное будущее, а это для меня было наиважнейшим фактором.       «Опять заведущая небось… забей, позже разберусь, я сплю».       Но преодолев рубеж первого полугодия, мои старания, как и успеваемость с посещаемостью, начали понижаться с каждой последующей неделей в геометрической прогрессии. Потому что смешивать дневную учёбу и, буквально, ночную работу оказалось делом не из простых, а я по жизни человек расслабленный, не привыкший вкалывать до белого каленья. Отчего же я в таком случае вовсе взялся работать по вечерам, спросите вы? Спасибо папашке, что аккурат к моему восемнадцатилетию решил более не изнывать в нежеланном браке с "хождением налево", а узаконить отношения с одной из своих любовниц. И поскольку семья держалась преимущественно на нём — что ж вы хотели, когда он, железнодорожник, зарабатывает в районе сорока тысяч, а мать, замначальника почтового отделения, какие-то десять-двенадцать или около того? — мы с матерью оказались попросту отрезаны от не то что комфортной… хоть какой-то жизни. Ведь мне не нужно напоминать, как этот человек относился ко мне всю мою жизнь, исходя из его первой реакции, стоило мне только очутиться на этом свете? Очень бы не хотелось.       Жизнь моментально усложнилась. Прощай "райские хоромы" из четырёх комнат — привет одна комната на двоих в обшарпанной коммуналке у чёрта на куличиках. Добираться до места учёбы стало ещё трудней ввиду повальной экономии на всём, включая общественный транспорт — с моим весом пешие прогулки в семь утра казались сущим адом. И даже экономя на всём, что только можно, я был вынужден выйти на работу. Повезло ещё, что нашлись складские помещения, где брали сторожа на неполный рабочий день. Хотя слово «везение» тут вряд ли уместно. Я думал, что смогу отсыпаться прямо на посту. Чёрта с два. Рация постоянно выдёргивала из полудрёма маловажными или вовсе глупыми сообщениями, да ещё служебная сторожевая собака имела поганую привычку лаять на малейший шорох листвы. Из-за таких вот дежурств мне приходилось спать на парах, выбирая для этого наименее востребованные предметы вроде русского или литературы… экзамены по которым, тем не менее, требовалось сдавать, чтоб их. Но в конечном итоге у меня попросту стало недоставать сил даже добредать до лицея, и спать я заваливался сразу на родную квартиру — вот она располагалась не в пример ближе: минут десять неспешной ходьбы.       С лишними десятью тысячами баланс сил немного уравновесился, но будущее взамен становилось более туманным. Я не могу винить отца за то, что он буквально игнорировал само моё существование — тогда может и злился, но сейчас даже понимаю. Насильно мил не будешь, вот так бывает, чего уж теперь. Как не мог винить и мать, что держалась за свою несчастную почту и эти гроши, что смелись называться зарплатой… и что едва-едва сравнимы с моей получкой. А я напомню — у меня на то время была лишь подработка с половинчатой ставкой. В конце концов, кому нужен детсадовский педагог и турагент — вот так вот, получи два диплома, а по итогу нигде работать не сможешь: либо слишком мало платят (педагог), либо тупо не пробиться из-за подавляющего блата (турагенство). К слову, от матери я могу вынести ещё и шестой урок: знай своё место и свои возможности. Не думай, что мир ложится подле твоих ног. Не суйся туда, где тебе ничего не светит. Она вот сунулась. И полученные знания простаивают в голове, а дипломы собирают пыль в шкафчике. Прекрасное светлое будущее, едрить твою налево, очередная душа загублена и влачит жалкое бессмысленное существование. Или не совсем. Ведь по итогу, когда она попала на почту, ей там понравилось. И она держалась за неё всеми своими силами в самые трудные времена: то народ сократят, то само отделение обнесут, а после начнут обвинять всех подряд, создавая натуральные междоусобицы. Много подобных историй у неё скопилось. Правда, которые она уже никогда не расскажет… земля ей будет пухом.       «Ничего, как-нибудь выкрутимся».       Итог предсказуем. Отчисление за систематическую неявку и пару заваленных проверочных по тем самым не особо важным предметам. Но тут и одних прогулов набралось столько, что я пришёл, забрал документы и вышел практически без единого слова, не считая приветствия и прощания. Потому что никакие слова тут уже не требовались — обе стороны всё воспринимали и без них. Что ж, нет худа без добра. Зато с чистой совестью перешёл от половины ставки на полную, забрав себе полноценные ночи, поскольку привык отсыпаться в светлое время суток. И с двадцатью тысячами разгуляться уже было где. Мда, а будучи монтажником имел бы на кармане более сорока. Но будь доволен тем, что имеешь, ведь могло быть и куда хуже, верно?       «Куда я тебе, интересно, её приведу? В этот сарай?!»       Когда ты молод, ты не задумываешься о, казалось бы, простых вещах вроде семьи, детях, обеспеченной старости. Всё это такое… далёкое. «Куда уж в мои годы», всплывало в голове двадцатилетнего меня. Но с каждым прожитым годом невольно начинают посещать назойливые мысли в духе: «А что дальше?». Не буду лукавить — я никогда не пользовался популярностью у противоположного пола по многим вышеуказанным причинам. И всё же на любое … найдётся своя муха. Поначалу всегда просто: вы встречаетесь на нейтральной территории, общаетесь, весело проводите время в разного рода заведениях, от дешевых до бьющих по карману… чего порой не сделаешь ради одного известного дела. Но вот когда доходило, собственно, до дела — тут уж начиналась труба. К себе домой кого-то привести нереально: одна комната, и ведь нечасто выпадает так, что когда я выходной — мать на работе… не выгонять же её из дома по причине «хочу с девчонкой побыть наедине», как-то неловко и даже откровенно стыдно. Не говоря уж о том, что сама халупа оставляла желать лучшего — райончик, прямо скажем, "высший сорт". И комнаты соответствующие. Ремонт не сделать — чужое жильё, как никак. Для какой-то красивой мебели попросту нет места: кровать, стол с ноутбуком и маленьким телевизориком, да платяной шкаф — вот и все богатства. Впрочем, будто нам много требовалось — мы люди непритязательные. Но то мы, а то другие. И вот мысль, что обо мне будет думать пассия, меня окончательно добивала.       «Спасибо, сестрёнка, выручила. С меня причитается».       Так уж вышло, что какое-то время я навещал старую семью… или новую? Теперь вместо нас там жила другая женщина и её дочка, лет на пять младше меня, тогда только-только заканчивавшая школу. Ей подобное развитие событий тоже давалось не то что бы легко, поэтому я и заметить не успел, как мы… сдружились? Ну, друзьями нас сложно было назвать, учитывая частоту нашего общения — в лучшем случае раз в неделю списывались, обсуждая какую-нибудь дурь или беседуя о высоких, как нам тогда казалось, темах… конечно, насколько вообще позволяли мозги ветреного подростка и ещё более ветреного молодого человека. И всё же наши отношения достигли того уровня, когда она могла мне скидывать информацию о доступности квартиры, чем я в нужный момент и пользовался — уж старой квартиры стыдиться было грешно, "полный фарш", как было модно тогда выражаться. Конечно, девчонка в такие дни была дома и сидела в наушниках, пока за стенкой её "братец" — а как ещё ты можешь обозначить якобы живущую с тобой в одном доме девушку так, чтобы твоя подруга не устроила истерику? — "культурно заваривал чай" с очередной… да кого я обманываю, с редкой девушкой. Риск, что отец с новой женой не вовремя вернутся домой ни на шутку тревожил каждый раз, как пассия изъявляла желание прийти ко мне, хорошо хоть оно носило, мягко скажем, нечастый характер. А с другой стороны — возможность "покуралесть" прямо на его кровати и запачкать его простыни доставляло какое-то необъяснимое удовольствие, будто таким образом я возвращаю ему некий неуплаченный долг… или же напротив — забираю таковой у него. Я так и не определился. В любом случае, я вспоминаю эти дни с улыбкой.       «Это бессмысленно…»       Но как я и говорил, это только пока ты молод. И однажды всё когда-нибудь кончается. Мне было где-то двадцать семь, когда Екатерина, девушка, с которой у меня выдались наиболее длительные — чуть более трёх лет — отношения, впервые завела речь о совместном проживании и «переходе на новый уровень». Ох уж эти уровни, никогда их не понимал. В моём восприятии есть лишь две точки: «нам хорошо вместе» и «нам плохо вместе». Всё. Именно поэтому те немногие отношения, что удавалось завести, как правило длились не дольше полугода — за это время обычно всё скатывается к точке «нам вместе плохо». Зачем работать над отношениями, если ты не планируешь что-то серьёзное, а просто… не знаю, плывёшь по течению? Расслабляешься? Поминая первое правило, что всем друг на друга насрать, я просто использовал подворачивающихся мне людей для самоуспокоения, когда требовалось человеческое тепло и общение, и в свою очередь я позволял им использовать меня в ответ, не задаваясь лишними вопросами. Пока мы оба получали равноценную выгоду — это и была точка «нам хорошо вместе». Как только я понимал, что кто-то из нас получает меньше или больше другого — за этим следовало спокойное, без криков и истерик, расставание. Учитывая мой доход и внешние параметры, это удавалось вполне легко — никто по мне особо не горевал. И я старался поскорее забыть "отработанный материал".       Но в тот момент речь зашла совершенно об ином, о чём-то, чего я никак не мог ожидать. Такое может произойти с кем угодно, думал я, но только не со мной. Сказанное ею ошеломило меня и вывело из колеи. И когда я наконец в должной мере собрался с мыслями… Два слова. Несчастные два слова вырвались из моих уст и повисли в тишине вечернего парка. И покуда я вглядывался в недоумённое лицо Кати, заодно пытался осмыслить, что они значат. Да, потому что я и сам до конца не понял, что же хотел этим сказать. Но ведь не зря именно они всплыли в моей голове.       «Да что тут объяснять, Катюш? Просто взгляни на меня. Ты всерьёз видишь у этого будущее? Ты себе представляешь, что такое семья? Знаешь, сколько всего нужно иметь, чтобы не просрать всё к чертям? Нет? А я знаю, дорогуша. Ведь я как раз всё и просрал… Я на дне. У меня ничего нет. Ни собственного дома, ни достойной работы. Я, чёрт возьми, живу в сарае и работаю грёбаным сторожем. Просто гулять и ловить от жизни всё, что только можно — это одно, но большее я просто не потяну… Да, я тебе врал, и что? Все врут! Только не говори, что ты ни разу мне о чём-то не врала, ой не надо!..»       Я взорвался. Не знаю почему. Возможно, весь мой гнев и ненависть, что обрушились на, как мне виделось, чистосердечную и открытую девушку, изначально были направлены на меня самого. Я не задумывался об этом. Не было необходимости. Но тогда я понял, что действительно ненавижу прежде всего себя. Можно сколь угодно перекладывать вину на родителей, педагогов… саму жизнь. Но по итогу это не значит ровным счётом ни-че-го. Была ли у меня возможность поступить иначе? Попробовать приложить бо́льшие усилия? Поступать более ответственно и обдуманно? Ну или хотя бы попробовать подняться на ноги снова, испытать судьбу ещё раз? Возможно, я смог бы закончить заочно какой-нибудь простенький техникум. Пойти на завод и иметь хотя бы тысяч тридцать – тридцать пять. Этого вполне бы хватило, чтобы считать себя человеком. Достойным человеком, имеющим право на незамысловатое счастье вроде семьи, детей, ипотеки, игры в карты с друзьями по выходным, выхождение в свет с сыном или дочерью на плечах и с любящей женой под руку. Но всё это казалось таким сложным, недостижимым. Не более чем предсмертными судорогами уже умирающего на больничной койке…       Чего уж теперь об этом думать.       «Мне… нечего предложить тебе, если ты хочешь зайти настолько далеко. Я не смогу дать тебе того, что ты хочешь. Это… путь в никуда».       Тот вечер стал для нас последним. И самым запоминающимся для меня из относительно свежих воспоминаний. Потому что именно тогда в моей голове произошёл странный диссонанс. Я никогда не забуду, как она бросила мне на прощание: «Научись прежде всего любить себя, возможно, когда-нибудь, ты научишься любить и людей вокруг». И исчезла из моей жизни, не оставив о себе ни малейшего воспоминания, кроме этих слов. Однако это лишь подтвердило третье и четвёртое правила: «Всякие отношения лишь иллюзия» и «Люди – лицемеры». Ведь я отчётливо запечатлел в памяти эту мимолётную брезгливость на уголках её губ, когда я распалялся о том, где на самом деле живу и кем работаю. И что, если бы я и впрямь себя любил — ты бы не ушла? Осталась бы со мной? Стала бы жить в крохотной комнатушке со мной и матерью? Или, ещё лучше, приютила бы меня у себя в качестве нахлебника? Чтобы потом высказывать упрёки в сторону моей никчёмности?..       Как же я устал. Тот случай опустошил меня надолго, что всё моё времяпрепровождение ограничивалось лишь работой да выпивкой. Много выпивки. Можно сказать, я питался исключительно дешёвой бормотухой и простенькой закуской к ней, насколько позволяли скромные финансы. Потому что ютившиеся в моей голове мысли напросто не позволяли заснуть на трезвую голову. Алкоголь стал моим снотворным, антидепрессантом и просто лучшим другом в одном лице. Хорошо хоть это не сильно сказывалось на работе — начальство редко можно увидеть, а мой сменщик сам тот ещё любитель "накатить". День за днём. Месяц за месяцем. Я оглянуться не успел, как мне уже за тридцать, а мать отработала свои последние часы и "ушла на заслуженный покой" — инсульт прямо на рабочем месте, откачать так и не успели. Что ж, женщина за пятьдесят — не тот возраст, когда можно сказать «отжила своё», однако какой-то печали или же просто грусти не было. Словно это событие — обычный эпизод сериала под названием «Жизнь», который ты не воспринимаешь как нечто реальное. Похоронами занялась её сестра — видимо, тётушка была не самого лучшего обо мне мнения… ну да и насрать, я видел-то её пару раз за жизнь. Для меня лично ничего не поменялось. Разве что в доме стало чуть тише. Мать и так не особо-то шумела, молча поигрывая в свои "шарики" на ноутбуке или читая очередной любовный роман, пока я или бдел на работе, или посасывал горловину бутыли. Единственное, мне пришлось взяться за оплату счетов, ведь раньше я просто перекладывал ей в сумку половину заработка, а остальное начисто пропивал. По сути, я только и делал, что работал да пил — всё остальное ложилось на её хрупкие плечи: готовка, уборка, стирка… чёрт знает, что ещё. Не мудрено, что это я довёл её до… И вот от этих мыслей становится уже больно, они мешают мне засыпать по приходу с работы. Не о самом факте её "ухода", но о причинах оного.       Что со мной не так? Сколько ещё так может продолжаться? Этот нескончаемый повторяющийся порочный цикл. В какой-то момент я перестал обращать внимание на даты, ориентируясь исключительно по получаемым конвертам — чёрный нал; обеспеченная пенсия мне явно не светила, зато и налоги деньгу́ не прожирали. Месяц? Год? Единственное, что меня волновало: тепло ли, чтобы не застёгивать куртку, или холодно, дабы шапку не забыть прихватить? До умывальника я добирался лишь перед работой: освежиться от очередного "весёлого" вечера перед монитором с бухлянским. В бритье надобность отпала вовсе — ночью один хрен ничего не видно, а куда-то выбираться в светлое время суток уже не тянуло. Стагнация — так, кажется, зовётся этот процесс? Или это уже натуральная деградация? Один чёрт не развитие. Я даже не с первого раза попадаю пальцами по клавишам, когда взялся всё это записывать на своём стареньком, уже успевшем запылиться компьютере — мелкая моторика пострадала первой и руки ходят ходуном. Вот уж верно говорят о пьянке — до добра она не доводит. Повезло ещё, что "котелок" пока "варит"…       Сколько ни обдумывай, а я всегда возвращался к исходной точке. Всё сводилось к одному: к тщетности происходящего. Что могло бы всё изменить? И могло ли вообще? Те уроки, что я выносил из своей жизни и которые служили мне своеобразным ориентиром, маяком — возможно ли сделать так, чтобы они утратили свою значимость? Чтобы никто и подумать о чём-то таком больше не смог?       Самое очевидное — проблема в самих людях. Они говорят одно, а делают совершенно иное. Нужно что-то менять. Здесь как в старом советском анекдоте: «…вы или крестик снимите, или штаны наденьте». Или стремитесь поступать так, как сами же и напутствуете другим, либо прекратите этот фарс — давно уж не смешно, господа-товарищи. Подход к донесению той или иной информации. Большинство проблем на пути юности как раз и возникает от недостаточного информирования. Безалаберность ли это родителей или министерства образования? Трудно сказать наверняка. Могу сказать лишь одно: все в той или иной мере хороши. Всем следует начать вкладываться чуточку больше. Родители должны найти время и поговорить с чадом о важных жизненных вещах, с которым ему предстоит столкнуться. Министерство образования должно более доходчиво просвещать юные умы. Знания по математике и литературе, разумеется, важны. Но и понимание, что ты хочешь от жизни и сможешь ли ты это получить, как по мне, важно не меньше. Иначе какой прок от знаний, если тебе негде будет их использовать, потому что ты провалился в грязевую яму, из которой тебе уже не выбраться? Разумеется, это не панацея. Ведь всё ещё остаётся агрессия. Сама подленькая сущность рода человеческого. Равнодушие ко всем и вся. Не все люди такие, с этим я спорить однозначно не буду. Но их всё ещё предостаточно, чтобы создавать себе и другим неприятности. Возможно ли это изменить? Увы, здесь я бессилен, сколько над этим ни раздумывал. Остаётся лишь уповать, опять же, на родителей, чтобы те больше интересовались своим чадом, закладывали в него нужные ценности… в которые сами бы сперва поверили. А то это как слабовидящий разъясняет за красоту мира слепым — нелепость. Им следует сперва самим научиться "видеть", иначе это лишено всякого смысла.       Пока я всё ещё в относительно здравом уме, пусть это послание — можно сказать исповедь — найдёт нужный отклик. Мои ошибки. Мой опыт. Мой путь. Пожалуйста, не дайте кому-нибудь ещё повторить всё то, о чём я поведал здесь. Все те, кто будет жить после меня — удачи вам. Рассчитываю на вас. И пусть жизнь будет к вам благосклонней, чем она была ко мне».

***

      В комнате повисла гнетущая пауза. Светленький юноша в простеньких джинсах и пуховой куртке, продолжая сжимать побелевшими пальцами компьютерную мышь, с недоумевающим взглядом развернулся лицом к стоящему позади зрелому темноволосому мужчине в расстегнутом пальто поверх строгой серой рубашки и коричневых брюк. Пока остальные сотрудники полиции в защитных латексных перчатках осматривали коммунальную комнату в многоэтажном доме, двое ведущих следователей, буднично изучая личные вещи на наличие какой-нибудь важной информации, внимательно пролистали один единственный сохранившийся текстовый файл на пустом рабочем столе. А молодой паренёк так и вовсе некоторые куски текста невольно проговаривал вслух. Когда же запись оборвалась на бог знает какой по счёту странице, спустя десятки секунд молчаливых раздумий общую мысль обоих оперативников высказал старший:       — Ну и дурь.       — Значит, версию с убийством можно смело исключать, товарищ капитан?       — Да кому такой… урх, "самородок" сдался, чтобы ради него рисковать "вышкой"? Мозги хоть иногда включай, Сеня, в самом-то деле.       — Виноват, Валерий Степанович, просто… — колёсико мыши вновь зашуршало, когда молодой бегло промотал текст в самое начало. — Знаете, мне даже жутковато стало от осознания, что то… нечто в ванной и изложенное в этом… дневнике или что это?.. Боже, и всё это один и тот же человек. Как же жизнь порой корёжит людей. Сколько ему было-то? Чуть за сорок?       — Сорок один, — мужчина раскрыл найденный ранее и перекочевавший в карман его пальто обшарпанный паспорт без обложки. — А выглядит на все шестьдесят.       — Но что более жуткое — на секунду я представил, как если бы сам оказался на его месте. Знаете, товарищ капитан, я ведь тоже бывало сомневался, поступал ли я правильно и не жалею ли о чём-то. И понимание, что наделай я больше ошибок… и окажись в подобной ситуации…       — Вот только не разводи сопли, малец, — старший следователь с чувством опустил тяжёлую ладонь на плечо подопечному и деловито покачал головой. — Дерьмо случается. Кто-то сдаётся, а кто-то продолжает уверенно вставать, падать, затем снова вставать… Такова жизнь. Пойдём. Нам ещё следует тут как следует прибраться и всё оформить. Чёрт, неужто так сложно просто повеситься? К чему вся эта… грязь? Ох, ну и запах…       — Степаныч, — мужчину окликнул один из судмедэкспертов, доселе осматривавший личные вещи покойного и передавший ему паспорт. — Только глянь — наш "клиент"-то не промах оказался.       — Конкретней? — насупился следователь, забирая из рук подошедшего работника полиэтиленовый пакет с какими-то документами.       — Мужик, походу, решил пуститься во все тяжкие и перед смертью оформил нехилый такой кредит на двадцать лет. Мы с ребятами откопали в шкафу копии договора и бланков. Причём, что забавно, — погляди на дату.       — Неделей ранее? — вскинул бровь мужчина и бегло прошёлся по заполненному мелким текстом и проставленными подписями листу. — Стало быть, это не суицид на почве банкротства?       — Ещё чего, — хмыкнул судмедэксперт, поправляя съехавшие на нос очки. — Спланированная акция. Своеобразная крупная афера, я бы сказал. Банку не позавидуешь, если их коллекторы не смогут отыскать указанную сумму…       — Не найдут, — уверенным голосом огласил старший следователь. — Не за этим же он собирал все нужные бумажки и производил хорошее впечатление на служащих банка, раз уж ему одобрили… Ух, ё моё. Так или иначе, это уже не наша головная боль. Макс, давай закругляться, мне ещё жене цветы покупать на годовщину…

***

      Женщина безмолвно сидела на кухне, дождавшись, пока муж с ребёнком не уйдут в давно уж как запланированный зоопарк — из-за нехватки времени супруги договорились, что будут чередовать родительские обязанности, позволяя друг другу наслаждаться редкими выходными наедине с собой, — и с отрешённым видом перебирала пальцами по измятому бумажному пакету, что несколько дней назад обнаружила в своём почтовом ящике. На нём не было никакой маркировки или надписи, но женщина сразу поняла, от кого он. Хрустящим оранжеватым купюрам с изображениями памятника и моста, казалось, не было ни конца ни края — остановившись пересчитывать на сотне, она прекратила эти ставшие бессмысленными движения пальцев, а рассеянный взгляд потухших серых глаз в который раз задержал внимание на свёрнутом в прямоугольник тетрадном листке. Она нисколько не сомневалась, кому именно было адресовано рукописное письмо, несмотря на отсутствие какой-либо подписи на внешней стороне — содержимое посылки красноречиво говорило само за себя. Лист остался покоиться на дне пакета, но женщина, прочтя послание в тот же день и до сих пор старательно сдерживая рвущиеся наружу эмоции, раз за разом вспоминала каждое прочитанное слово, будто заученное для школы стихотворение…       «На обеспеченное будущее твоему ребёнку. Прости, что я так ни разу и не заглядывал к вам, уже как лет десять прошло с момента нашего последнего контакта. Я боялся, как буду выглядеть в глазах твоих и твоего сына. К слову, он у тебя растёт хорошим мальчиком, как жаль, что я так ни разу и не смог поприсутствовать на его дне рождения. Я иногда наблюдал тебя с семьёй в центральном парке, после того как впервые застал вас там в прошлом месяце. Вы любите это место. А сынишка у тебя такой красивый — слава богу, он весь в маму. Не в обиду твоему мужу. Прости, если написанное мной выглядит странно, но вы правда смотрелись очень мило вместе, что невольно залюбуешься. Полагаю, в этом есть заслуга и твоего мужа, отдаю ему должное. Уверен, он хороший человек, раз на твоём лице всегда такая искренняя и прекрасная улыбка. Знаешь, то, о чём мы говорили до того, как наше общение по определённым причинам оборвалось… Мне бы хотелось, чтобы ты когда-нибудь передала это своему сыну. Чтобы он, в отличии от меня, никогда не сомневался в чём-либо и воспринимал всё происходящее с более радостными чувствами. Наши с тобой размышления. Мои ошибки и опыт. Пусть это послужит хоть чему-то хорошему. Ты не глупая девчонка… прости, теперь уже женщина. Почему я и продолжал писать тебе в юности, даже когда всё казалось ужасным и отвратным. Я искал утешения во многом: сперва в женщинах, потом в работе, а затем и в выпивке. Но в конечном счёте я понял, что получал его только от тебя. Забавно. Возможно, ты общалась со мной лишь потому, что я сын твоего отчима, у которого вы долгое время жили, и ты считала себя чем-то обязанным мне. Что твоя мать заняла место моей матери, а ты — моё. А быть может наше общение искренне доставляло тебе удовольствие. Когда ты впервые назвала меня «братом», пускай лишь в присутствии одной из моих тогдашних девушек — это почему-то сделало меня счастливым. Даже если всё это было неправдой — я не хочу этого знать. И к счастью или нет, уже не узнаю никогда. Заранее прошу прощения, если до тебя каким-то образом дойдёт то, что касается одного меня. Я бы хотел оставить кое-что в тайне ото всех. Даже от тебя. Но в наш информационный век все обо всём узнают быстро. И лучше не говори обо мне моему племяннику… пускай даже мнимому. Лучше пусть вообще не знает, что был такой человек — Вадим Мельников. Но то, что этот человек делал и как поступал — я надеюсь, что это не останется пустым звуком и сможет хоть немного стать неким ориентиром, маяком, разгоняющим тьму. Спасибо тебе за всё. Прости за хлопоты. И прощай».