Пепел

      Одинокая фигура стоит высоко, в руинах белокаменного храма, вечного прибежища паладинов, чей орден давно уж канул в Лету; среди бескрайних снегов стоит, коленопреклоненный, встречает великое светило последний паладин. Только далекий горизонт вспыхнет алым, он падет ниц в бесконечном восхищении и повиновении перед своим Богом, подарившим ему Вечность.       Так было и сто, и тысячу лет тому назад; он еще помнит те времена, когда перед Солнцем склонялся великий Орден, когда их храм стоял неколебимым колоссом среди вечных снегов, и тот день, когда он впервые вышел навстречу рассвету один, не стерся еще из его памяти. Сегодня он в последний раз вышел поклониться восходящему Божеству, чтобы больше никогда не вернуться в свою ледяную обитель.       Только пламенные лучи касаются его мертвенно-бледной кожи, она начинает медленно тлеть, принося нестерпимую боль. Свет обратился карающим огнем, благословение — проклятием и казнью. Сияние режет нестерпимо глаза, когда-то голубые, словно бесконечная небесная ширь, теперь же словно отлитые из золота, темного и порочного, как тот демон, чей дар приняло сегодня дитя древних, давно забытых времен. Солнце разгорается, и лучи его жалят саму душу эльфа — сам Бог его склоняется над своим последним рыцарем, ставшим предателем, готовый свершить свое правосудие. И тот понимает, насколько право его божество в своем гневе и немилости. Чистейший, тысячелетия живущий одной Его милостью, питаемый Его светом, он отворачивается от своего господина, приняв темный дар; он поддался постыдной усталости от непомерной тяжести прожитых лет и теперь отрекается от вечной жизни. Но он умрет достойно, как и следует рыцарю, станет жертвой всесожжения без сожаления и страха в душе своей.       Долгие века он возносил молитвы Солнцу, живой одним служением Ему, и ничто не нарушало его священного одиночества: ни одна тварь не смела вбежать в разрушенный храм, ни один человек не осмелился войти в забытую века назад долину меж острых, поднимающихся высоко в небо гор. Он жил один, касаясь небес каждодневно, но даже мнимое величие вечной жизни может приносить страдание. Он был один, последний, когда все его братья пребывали в небесной обители, куда ему уже не попасть никогда. Он тосковал, находя в молитвах лишь недолгое утешение, он желал себе смерти, но не мог причинить ее себе, пока спустя долгие времена в его доме не появилась Она.       Древняя, как и сам паладин, девушка была чужой в этих местах, и пришла она сюда не из любопытства. Обитель света, Солнца и снегов негостеприимно встречала дитя ночи — древнейшего вампира, последнего в своем роде. Такое же дитя, обреченное на вечность, но более прекрасное — темная болезнь сохранила нетронутой ее юную красоту и года не отразились на нежном лике, в то время как древний рыцарь был пусть не стар, но сед, и вековая мудрость отражалась в светлых глазах. Дочь Хладной Гавани не просто так пришла к чуждому ей эльфу — и ее вела жажда избавления, то, что терзало и самого рыцаря, как и тягостное чувство совершеннейшего одиночества — они оба были последними, не было более подобных им.       Они знали лекарство — как вода, коснувшись пламени, погашает его, обращаясь паром, так и свет, павший на тьму, рассеивает ее, но и сам иссякает. Черная вампирская кровь кипит под лучами Солнца, чей свет струится также и из самого сердца Его последнего рыцаря, а чистейшая сущность послушника погибнет, оскверненная.       Они не стали терпеть ни минуты — и поделились друг с другом своей вечностью, единственным и последним, что у них оставалось. Темное дитя освободилось первым — вкусив крови эльфа, в венах которого текло само Солнце, она в мгновение сгорела изнутри, оставив лишь пепел на бледных руках паладина. Он же, получивший от нее частичку тьмы, обратился, и пламенная душа его обрела могильный холод. Он был уже мертв, но еще существовал; ему еще предстояла последняя встреча с его Божеством.       И вот он падает ниц перед Его величием и ждет освобождения. Его душа трепещет от божественной близости, но нет в нем страха смерти, не боится он и гнева Того, кому служил всю жизнь свою. Тьма распускается в его сердце, словно адское соцветие, и паладин улыбается, разрывая обгорелые губы — это последние минуты его вечности. И скоро лишь прах останется, пока северный ветер не развеет его по бескрайней снежной долине.