you killed me, it’s my turn now.

“Bring Me The Horizon— Hospital for Souls”

Everybody wants to go to Heaven, but nobody wants to die.

I can't fear death, no longer, I've died a thousand times.

Why explore the universe when we don't know ourselves?

There's an emptiness inside our heads that no one dares to dwell.

Белое. Все такое белое. Почему? Почему даже бинты на его теле белые? Он помнит, что если вспороть кожу, то наружу польётся цвет. Почему сейчас ничего нет? Он уже расцарапал себе руки, сорвал ногти и вгрызся зубами в саму плоть. Почему вокруг него все белое? Он не видит себя со стороны, только чувствует жар внутри и обжигающие капли на щеках. Должно быть, его слёзы тоже белые. Жидкая пустота. Ничто. Отсутствие цвета. Отсутствие логики. Пустота… Пусто. — Если будешь плакать, то сделаешь только хуже. Голос такой же белый как и стены вокруг. Слова звучат бесцветно, но отзываются на лице хлесткой пощёчиной. Гоголь распахивает глаза. Слёзы стекают вниз, окропляя белую больничную рубашку. Перед его расфокусированным взглядом качается яркое пятно. Оно медленно скользит из стороны в сторону, ослепляя ещё больше. Гоголь пытается проморгаться, но закрыв глаза ощущает лишь слепящую белизну и очередной болезненный удар. На этот раз жар расходится тонкой полосой — болезненным росчерком по щеке. Глаза парня распахиваются сами собой и он тихо всхлипывает, пытаясь поднять руку вверх. Пятно перед ним исчезает из поля зрения и Гоголь сталкивается лицом к лицу с нескончаемым фиолетовым безумием. Цвет по природе своей яркий и неестественный, а в этой бесконечно белой комнате кажется особенно резким. Режущим глубже любого скальпеля. Глаза чудовища напротив кажутся проницательными и притом совершенно бесцветными. Будь они белыми, как и все вокруг, в них было бы больше жизни и красок, чем в осколках аметистовой пыли, заполняющих собой взгляд его врача. Лечащего врача, как сказал ему сам мужчина. Гоголь боится отвести взгляд от чужого фарфорово-бледного лица, единственными пятнами контрастной черноты на котором остаются ресницы, брови и спадающие на нос пряди челки. Щеку саднит. Слёзы смешиваются с белоснежной кровью и стекают вниз, пачкая шею. Приподнятая рука так и замирает в воздухе, боясь коснуться собственной кожи. Гоголь чувствует, что в пальцах правой руки что-то зажато. Он вспоминает — чётки. Точно… чётки. Он готов поверить, что попал в Чистилище, только вот, там не бывает Демонов. Над ним же сейчас склоняется один из них — держит в руках стопку бумаг, которой, видимо, ударил Гоголя по лицу, — на щеке отзывается тупой болью тонкий порез от острого края — и ухмыляется, склоняя голову из стороны в сторону, внимательно разглядывая стоящего перед ним на коленях юношу. — Как самочувствие? — спрашивает он, снова поднимая к лицу Гоголя фонарик. Фонарик. — Ч-что? — всхлипывает в ответ парень, пытаясь пошевелиться, но он не может — руки двигаются с трудом, ноги затекли и больше не принадлежат телу. Левый рукав разодран в клочья — бинты сорваны и на коже видны следы зубов, царапины и многочисленные повреждения — синяков нет. Лишь белоснежные края ран. — Ты впал в психоз, Коля. Видимо, доза препарата оказалась слишком большой. Ты похудел. Терапия не оказывает желаемых результатов, — пока мужчина — Достоевский спокойно говорит, он отбрасывает фонарик куда-то в сторону. Тот беззвучно падает на мягкий пол. Демон принимается заполнять бумаги в своих руках, вот только Гоголь готов поклясться — у мужчины в пальцах ничего нет, а вместо документов лишь чистые листы. Парень нервно сглатывает, пытаясь разжать пальцы и выпустить из них чётки. Белые бусины врезаются в кожу лишь сильнее, оставляя отпечатки по всей ладони и запястью. Сколько он просидел в этой комнате? — Как д-давно? — тихо спрашивает он, не отводя взгляд от Достоевского ни на секунду. Врач ненавидит, когда его пациент отвлечен. Коля знает. Его уже излечили от этого порока. — Время относительно, — коротко отвечает ему врач, помогая разжать затёкшие пальцы и вытаскивая из них чётки. На мужчине белые больничные перчатки и прикосновения любые прикосновения совершенно стерильны. Никаких эмоций. Никаких ощущений. Голый садизм и профессионализм. Полупрозрачные бусины опускаются на шею — даже сквозь одежду Гоголь чувствует их вес, слабое тепло, оставшееся от собственной ладони. Это так странно… у Коли всегда были тёплые руки, но теперь… Они белые. Они белые и холодные. Слёзы наконец перестают течь. Он все ещё негромко всхлипывает, но скорее по наитию. Парень уже не помнит из-за чего начал плакать. Из-за цвета? Из-за света? Все эти причины кажутся такими глупыми, особенно сейчас, когда он видит осуждающий взгляд Достоевского и понимает, что в очередной раз с треском провалил лечение. Пальцы мужчины все ещё скользят по его телу — надавливают на тонкий порез на щеке, заставляя поморщиться, вытаскивают капельницу из руки, окончательно снимают бинты с запястья. Гоголь не успевает осознать, но его уже грубо дергают вперёд, вынуждая подняться. Ноги подкашиваются и он с криком падает вниз, больно ударяясь об пол. Комната больше не кажется мягкой — под ним холодные каменные плиты, а стены наверняка бетонные, звуконепроницаемые. Ему хочется по-детски обидеться на фонарик, который упал мягко и беззвучно, а значит — безболезненно, но разве куску пластика может быть больно? «Может». «(Не)может». — Вставай, — безразлично требует Достоевский, перекладывая папку с бумагами в правую руку, а левой изящным жестом указывая ему на дверь. Он не может. Гоголь жалобно стонет, лбом утыкаясь в руки, пытаясь закрыться от чужих слов, от яркого света и боли во всем теле. Лучше бы его вспороли скальпелем и выставили на обозрение, как уродливый музейный экспонат, чем вот так бросили корчиться на полу — не помня и не зная причин своей боли. Пальцы Достоевского замирают в воздухе. Он молчит. Даёт Коле мгновение передумать, а потом хватает пальцами за волосы и тянет вверх, вынуждая вновь подняться на колени. Гоголь скребёт ногтями пол, но плитка идеально отполирована и он поскальзывается, пытаясь цепляться за воздух. — Можешь, — говорит ему врач так, словно читает его мысли, дёргая спутанные белоснежные пряди волос. Челка застилает глаза и непослушные пряди попадают в рот, закрывают глаза и мешают дышать. Коля отчаянно мычит и пытается помотать головой, но пальцы лишь крепче впиваются ему в затылок, насильно заставляя встать. — Все уже ждут тебя в столовой, не позорь меня своим опозданием, — отчитывает его ровным голосом Достоевский, словно и не тащит за волосы по полу. Дыхание мужчины даже не сбилось— ему не составляет труда удерживать бьющегося в беззвучной истерике Гоголя. Коля настолько запутался, что не замечает противоречий в словах мужчины. Он просто хочет, чтобы все поскорее закончилось. Обычно, когда она подолгу не может успокоиться, Достоевский вкалывает ему седативное, но сегодня врач остаётся равнодушным к его мучениям. Никакого милосердия. Никакого сострадания. Страдания. Со вкусом вязкой слюны и горьких таблеток. Мир вокруг давно лишился цветов, но вкусы ещё сохранились. Достоевский обещает, что это временно. Временно в отсутствии времени. Где-то на периферии Гоголь замечает смену обстановки. Они больше не в процедурном кабинете. Теперь их окружают столы и стулья, диваны и кресла, книжные полки и шкафы — белоснежные и совершенно пустые, словно привезённые только что из мебельного магазина. Достоевский почти не пускает его сюда, говорит, что Гоголь слишком буйный и напугает других пациентов. Коля с ним не согласен, но упрямо молчит, постепенно забывая, как вообще говорить. Очередная ложь заключается в том, что зал отдыха (отдыха от извращённых попыток вылечить) оказывается их местом назначения. Ни в какую столовую его не ведут, лишь бросают в сторону одного из кожаных диванов, вынуждая неловко уткнуться лицом в обивку. Мокрая от слез щека неприятно прилипает к коже, влага не впитывается, а наоборот, скапливается, принося ещё больший дискомфорт. Достоевский молчаливой тенью замирает позади, стряхивает с белоснежной меховой накидки невидимую грязь, брезгливо морщится, заметив заломы на одежде. Гоголь успокаивается долго, но когда ему удаётся выровнять дыхание, он медленно садится на диван, заставляя свои ноги двигаться. Босые ступни опускаются на бетонный пол и ему так холодно. Так до морозного инея под кожей холодно, но он может лишь оглядываться по сторонам. Сегодня он в комнате отдыха не один — здесь ещё двое пациентов и их врачи. Гоголь не знает никого по имени, но он сразу же узнает парня — с тёплыми каштановыми волосами до плеч, большими шоколадными глазами и бинтами по всему телу — которого несколько санитаров не так давно впервые затаскивали в процедурный кабинет. Невольно морщась, Коля вспоминает, как громко кричал этот юноша — настолько, что даже звуконепроницаемый стены разносили его агонию по стенам больницы. За ним всегда ходил невысокий рыжеволосый врач — красивый голубоглазый, хрупкий и маленький, но такой беспощадный к своему пациенту. Достоевский любил играть на публику — он никогда не бил Гоголя при других, он всегда приторно улыбался и говорил тихо, тошнотворно ласково. Однако врач, приставленный к некогда шумному пациенту в бинтах, был совсем другим. Гоголь однажды видел, как тот осколком от бутылки вырезал на груди своего подопечного слова, а потом заливал все сверху концентрированным спиртом. Сейчас же, рыжеволосый врач сидит напротив своего пациента и медленно пьёт из бокала что-то густое, красновато-бордовое. Юноша, с некогда тёплыми и мягкими кудрями, сейчас превратившимися в неприглядную мочалку, механически передвигает шахматы на доске, стоящем между ними на столе. Шахматная доска совершенно белая — полностью делённая клеток, границ и опознавательных знаков. Пациент ведёт немую, слепую, глухую и с самого начала проигрышную игру с самим собой. Достоевский говорит, что он играет на предательство. Если выиграет — ему простят, если нет — ему снова вырежут сердце чёрным бутылочным стеклом от Шато 1989-го года. Если судить по влажным беловатым потекам на его больничной рубашке — он вновь проиграл в шахматы самому себе. Ткань липла к коже в том месте, где когда-то находилось (живое) сердце. — Кровь… — шепчет вдруг Гоголь, повнимательнее приглядываясь к напитку в руках другого врача. — Кровь Бога — вино, — поправляет его Достоевский, опуская ледяную ладонь на затёкшее плечо, надавливая и вынуждая растечься по подушкам дивана. Коля и не заметил, что, в попытке разглядеть странную пару, приподнялся со своего места. Он переводит взгляд на другую половину комнаты и замечает парня, который был в этом месте ещё до его прихода. У него темные волосы, с белёсыми кончиками передних прядей, большие кристально-чёрные глаза, в которых радужка сливается со зрачком и бесконечная стопка бумаг перед лицом. Все что делает этот пациент — сидит в дальнем углу комнаты отдыха и переписывает чистые листы своим размашистым, ажурным почерком. Никто не знает, что именно он там пишет и зачем, но его лечащий врач — юноша не многим старше своего подопечного, с косой пепельной челкой и желтоватыми кошачьими глазами, постоянно приносит ему новые стопки бумаг, аккуратно раскладывая исписанные ранее по стопкам Достоевский говорит, что он пишет о чёрном и о ненависти. Когда он впервые напишет о любви и о белом — его вылечат. Гоголь не видел, чтобы врач этого странного юноши поднимал на него руку или ставил над ним эксперименты, совсем нет, он, казалось бы, боится лишний раз потревожить своего пациента. Однако крики, раздающиеся порой из коридоров нельзя ни с чем спутать. Голая боль. Пронзительно яркая и удушающая. Гоголь поднимает голову вверх и встречается взглядом со своим врачом. Тот криво улыбается, вытаскивая из кармана шприц. Достоевский говорит, что Гоголь его убил. Гоголь думает, что не заслужил умирать снова и снова в этом жутком месте. Гоголь не говорит. Но. Ему ужасно холодно. И все вокруг. Белое.