Двадцать лет после войны...

Сколько лет прошло с момента, когда наконец отгремели последние залпы той жуткой войны? Двадцать? Нет, уже двадцать один год. Сейчас на дворе лето шестьдесят шестого. Кто бы знал, как же тогда не хотелось воевать! Нет, не так. Не хотелось верить, что эта война надолго. Большинство советских людей, живших далеко от границы, где шли бои, были уверены в том, что пара недель — максимум два месяца, до осени, — и фашистов выметут обратно. А когда ты слывёшь среди друзей пацифистом, несмотря на многочисленные лозунги и общее стремление молодёжи быть готовым к труду и обороне, то осознание, что Красная Армия терпит поражение и тебе всё-таки придётся брать в руки винтовку, угнетает. Да, именно угнетает, пусть даже нормы ГТО ты сдал. Ты в ужасе от того, что придётся стрелять в человека, и уговариваешь себя тем, что они вроде как тоже стреляют по нашим. Так думал сухопарый мужчина под пятьдесят, стоя рядом с почти разрушенной людьми, войной и временем церковью, в которой когда-то зимой сорок первого укрылись семеро человек: пятеро — всё, что осталось от полка, выбравшегося из Вяземского котла, да два местных жителя, чью деревню дотла сожгли фашисты, они-то и вызвались быть проводниками до ближайшего приличного убежища. А ещё был он, отставший от своих, по глупости — сел под сосной, уснул, а его посчитали мёртвым. Тем не менее, совершенно иное думали старый егерь, его одноглазый односельчанин или одессит, который всё то время, что они были вместе, искал горячительные напитки. И, надо сказать, в конце концов его поиски увенчались успехом. В составе выживших из полка была беременная молодая медсестра на позднем сроке, на которую он стал поглядывать с первых же минут. Однако та была просто наглухо влюблена в тяжелораненого комполка, которого тащили до этой самой церкви. Даже спустя двадцать лет мужчина не был уверен в том, что она забыла этого немногословного (с открытой раной живота не больно-то поболтаешь) мужчину с внимательными зелёными глазами. Мужчина вздохнул, глядя, как Вера (та самая медсестра, ставшая его женой) сейчас активно руководит и командует людьми: они собрались выкапывать останки умершего зимой сорок первого года командира одного из полков Красной Армии. Помимо Веры и его самого, присутствовали местные: участковый милиционер и фельдшер, два рабочих с лопатами. Рядом с мужчиной стояли молодой человек, совершенно не похожий на отца, поскольку не был его родным сыном, и две близняшки-хохотушки, старавшиеся придать себе торжественный вид. Глядя, как неловко один из рабочих орудует лопатой, Вера не выдержала: — Да аккуратнее вы! — закричала она, размахивая руками. — Там останки нашего комполка, а вы тут лопатами размахиваете, словно канаву копаете. — Да не боись, товарищ женщина, всё будет отлично! — оскалился молодой и тут же получил по бестолковой голове от хмурого пожилого напарника. — Ты, дочка, не волнуйся, — тихо заверил тот. — Нам не впервой. Хорошо всё будет. Мужчина слегка скривил рот, словно в улыбке. Вера наконец-то добилась своего, и теперь останки её первого и, судя по всему, всё-таки единственного дорогого мужчины будут преданы земле, как и положено. Не в Москве, нет, а тут, недалеко от сельского кладбища, на возвышении. Председатель сельсовета лично выделил место. Впрочем, поначалу он не очень-то и хотел, но вмешался молчаливый одноглазый егерь, и после ни у кого больше не возникало вопросов. Двум мужикам помогал Костик, сын Веры и комполка. Ну да, усыновил мужчина мальчишку. А что было делать? Девушка рожала в жутких условиях, вот-вот должны были прийти фрицы, но ребёнок не желал больше прятаться в утробе матери — весь в отца, судя по всему. Ну а он был уже безнадёжно влюблён в храбрую девушку, которую чуть не расстреляли немцы, но спас таинственный Красный призрак. После войны, разумеется, на почве усыновления возникли проблемы. И, вроде бы, казалось, что война прошла, сироты остались, вдовы, так пусть же хоть кому-то повезёт. Однако хуже, чем склочные тётки в послевоенных дворах, наверное, не было никого. Они сразу приметили, что мальчишка не похож на мужа Веры. А что говорят взрослые — слышат дети. Правда, дети и взрослые не учли одного — Костик вполне мог постоять не только за себя, но и за мать. Приёмному отцу не пришлось вмешиваться. А недавно, вернувшись из армии, Костик сообщил, что теперь у него будет двойная фамилия: родного отца и того, кто воспитал. Сказал так, что никто не решился возразить. Да и чего возражать, если Костик был просто копия покойного: невысокий, гибкий, глаза зелёные, словно трава. Вера наглядеться на него не могла. Была б её воля — вообще бы от себя не отпустила, но сын заявил, что будет поступать в Ленинград. Возражения матери не принимались. Пришлось мужу успокаивать Веру и говорить, что парень вполне уже взрослый. В голову опять полезли образы прошлого. Комполка перед смертью выкурил папиросу, рассказал анекдот и намекнул, что русского нужно как следует пнуть по заднице, чтобы он хоть что-то начал делать. Судя по всему, эти слова, сказанные всем, предназначались лишь ему, замороженному в полях под Москвой. Комполка сразу раскусил его настроение, но ребятам требовался не только отдых от раненого командира, но и вообще отдых и хоть какая-то новая сила, новый человек. Им и стал теперь он, ждущий, когда из-под земли хоть что-то покажется. — Нашли! — вдруг крикнул молодой копатель. Вера тут же бросилась к яме и стал руками разгребать слежавшуюся землю. — Мам, погоди, я помогу, — глуховатый голос сына слегка отрезвил Веру. Две девчонки-близняшки, родившиеся уже после войны, тут же перестали громко перешёптываться и тоже осторожно подошли к яме. Приблизился и мужчина. Под сильными руками Костика земля наконец выпустила своего пленника — оскаленный череп, рядом лежала почти истлевшая шапка с красной звездой и ошмётки простыни, служившей саваном. Зарыли неглубоко, потому что мороз был, и только под костром получилось выкопать хоть какую-то яму. Главное, чтобы зверь весной не потревожил, но после фашиста всё стояло словно метлой подметённое — пусто: ни зверей, ни людей. Вера перестала сдерживать слёзы и села прямо на край ямы, рыдая. — Одно могу сказать, Костя, твой отец был упрямый человек, — тихо произнёс мужчина. — Который именно? — ворчливо уточнил сын, осторожно очищая череп от земли. Вера шмыгнула носом и попыталась улыбнуться. Ветеран войны полез в яму, приобнял Веру, приказал девчонкам помолчать и стал сам аккуратно выбирать другие останки из земли. Кисти рук, несколько костей, даже десяток позвонков нашлись. Разглядывая их, мужчина похолодел — пуля перебила позвоночник. Всё-то раненый понимал и знал, что лучше тихо умереть, чем мучить не только себя, но, в первую очередь, своих людей. Ветеран задумался. Помнится, лет десять назад пытался вызнать у Веры, что бы было, если б комполка выжил. Женился бы или как? Вера тогда вздохнула и ответила: «Да женат он был, но ты ж сам свидетель: его жена ни разу за все эти годы не поинтересовалась, как и где он погиб. Хотя я ей писала и место указала, а она так и не приехала. Я понимаю, для чего ты спрашиваешь. Не могу сейчас тебе ответить. Характер у него был тот ещё. А какой должен быть характер у командира, особенно в те дни? Хоть пяток людей, а вывел». Больше к этому вопросу они не возвращались. Наконец те останки, которые не истлели и не рассыпались в прах, были собраны. Милиционер составил протокол. Все подписали. Решили в этот раз не везти кости судебному медику, и так понятно — умер в результате ранения. Вера почти торжественно укладывала кости в гроб (это военкомат расстарался). Ворчала про себя, что ни одной медали или ордена не сохранилось. — Почему? — тихо спросила одна из дочек. — Да зарыли мы их где-то, когда прорывались. Мало ли что, — со вздохом ответила Вера. Гроб погрузили на машину, все остальные расселись кто куда, и скорбная процессия поехала к месту окончательного упокоения товарища комполка. Там уже ждал оркестр, местный егерь и несколько военных из ближайшей воинской части. Всё-таки погибшего в войну хоронить будут. Под музыку гроб опустили в вырытую яму, и Вера вдруг резко выдохнула, словно груз с плеч упал, и сказала: — Вот и всё, мой дорогой, ты, наконец, можешь спать спокойно, — и схватила за руку сына. У того в глазах блестели слёзы, но он мужественно сдерживался. Сёстры-близняшки ревели не стесняясь. И только мужчина видел, как в мареве заката вдруг мелькнула мужская тень в военной форме, постояла, а потом пошла туда, где белёсым туманом ждали души солдат.