Жить дальше

      Цзян Фэнмянь считал себя очень терпеливым человеком. Во всем многообразии человеческой глупости он не выносил всего три вещи. Говорильню на советах орденов, когда все заседали, лишь бы позаседать, склоки на пустом месте и… встречи выпускников.       Во всей Поднебесной не нашлось бы более тоскливого, а местами и позорного зрелища. Треть тех, кто учился с ним в Облачных Глубинах, вместе с самыми дорогими его сердцу людьми отправилась к праотцам, остальные отличались разной степенью невыносимости. Цзян Фэнмянь держал вежливое лицо. Он мечтал встать на меч и улететь к жене и детям, подальше от этой ярмарки тщеславия, но, увы, от обязанностей главы великого ордена его могла освободить лишь смерть. Оттого Цзян Фэнмянь и сидел в гостинице, снятой по такому случаю в глуши под названием Илин, и кивал с умным видом.       А ведь он обещал поучить А-Ли считать и подарить А-Чэну серебряный слиток за выпавший зуб… Вернее, сын не стал ждать, пока время расшатает кусок кости, и ниткой выдрал всё сам. Надо велеть повару давать молодому господину больше морковки и яблок, а то зубы примутся расти кривыми, во все стороны, наезжать друг на друга, на одних целителях и заклинателях-зубодерах разоришься. Цзян Фэнмянь вспомнил, как перед свадьбой лечил расколовшуюся верхнюю четверку, и вздрогнул. Второй раз на такое мучение он не пошёл бы даже из великой любви.       Его соученики и соученицы кружили над столами со снедью и вином, как пчёлы. Одни хвастались удачными торговыми сделками, другие — успехами детей, третьи — тем, что смогли отгавкаться от непомерного честолюбия главы Цишань Вэнь. Пока смогли. Цзян Фэнмянь налил себе ещё вина. Заунывный вечер тянулся и тянулся, благородные мужи и достойные жёны пьянели все больше. Из всей толпы собравшихся трезвыми оставались только сам Фэнмянь и Лань Цижэнь, которому правила его ордена строго-настрого запрещали пьянствовать.       — А у Цзинь Гуаншаня, — хихикнула заклинательница из клана Яо, — недавно ещё один сын родился.       — Который уже по счёту? Шестой?       — Седьмой! И это лишь те, о которых мы знаем!       — Говорят, от какой-то купчихи!       — Неправда, от дочери деревенского помещика!       — Армию он, что ли, себе строгает?       — Не армию, а орден!       — Карп, чисто золотой карп! И икры наметал…       — Да порядочной женщине рядом с ним сидеть опасно, вдруг ветром надует!       — Цзецзе, ну что поделаешь, если мужчины падки до женской красоты, а это дело — ах, какое приятное!       — Конечно, конечно, не главе же Ланьлин Цзинь девять месяцев с его икрой брюхом вперёд ходить!       — Шисюн, мне любопытно, если бы у главы Ланьлин Цзинь появилась такая возможность и ничего бы ему бы за это не было, он бы и императорскую супругу… заикрил?       — Да будь его воля, он бы и Вэнь Жоханя оприходовал!       — Не Вэнь Жоханя, бери выше, саму…       Договорить глава клана Оуян не успел. Лёгким движением руки Лань Цижэнь наслал на него заклятье молчания.       — Безобразие! — Бывший соученик, а нынче старший наставник Гусу, удушливо краснел, как юнец, которого впервые затащили в чайный домик. — Вы болтаете, как базарные торговки! Вам не стыдно?! Вы что, захотели отправиться на дыбу за оскорбление государя?! И это заклинатели и учёные, опора страны! Вы забыли, кто вы? Так я напомню!       Все разом притихли. Лань Цижэнь с детства обладал несчастнейшим свойством говорить совершенно правильные вещи, портить всем настроение и праздник… и всё равно его никто не слушал, а за глаза все прикладывали сухарем и брюзгой.       Лань Цижэня безмерно уважали и даже ценили, но не любили. Да что говорить, сам Цзян Фэнмянь порой с трудом выносил непоколебимую честность и неподкупность соученика.       На выпускных экзаменах невыспавшийся Лань Цижэнь клевал носом, не мог вспомнить одного вопроса об атакующих заклятьях и всем собой выражал молчаливое отчаяние. Время истекало, уже почти все сдали работы, и Цзян Фэнмянь из жалости написал подсказку, рассудив, что с него не убудет помочь.       Он плохо знал Лань Цижэня.       Оскорбленный до глубины своей праведной души, второй молодой господин Лань встал, публично потребовал прекратить экзамен для себя и Цзян Фэнмяня.       — Первый ученик своего ордена, я заслуживаю самого строгого наказания. Я не желаю потворствовать жульничеству и нечестности. Прошу удалить нас обоих с экзамена и назначить дополнительные испытания.       Строгие ланьские старейшины разом прикрыли лица веерами и рукавами, выражая все, что они думают о поступке своего лучшего ученика.       Цзян Фэнмянь, разумеется, все с лёгкостью пересдал. И нагоняй пережил, как поход к целителю после ночной охоты. А вот Лань Цижэню за излишнюю честность и щепетильность, иначе говоря, дурость, высказали все: и его почтенная матушка — страшная женщина была, перед ней императорские чиновники для особых поручений на цыпочках ходили, — и отец, и наставник старшего брата, и даже старшая сестра. Лань Цижэнь на коленях стоял у Стены Послушания, непоколебимый и суровый, всем собой являя образец несгибаемой стойкости и морали.       Даже из сыновней почтительности он не собирался отказываться от собственных слов. Он твердо вознамерился уморить себя голодом, но доказать: списывать плохо, гадко и недостойно.       Кончилось тем, что старший брат встал рядом с ним.       Почтенное семейство Лань в своей излюбленной манере переругалось на музыкальных инструментах и, верно, помирилось бы в целительском крыле, но вмешались звёзды.       Взбешенные дерзостью сыновей, глава Лань с женой отправились на ночную охоту, чтобы успокоиться и остыть. На беду, на их пути попался бешеный оборотень откуда-то с северо-запада.       Глава Лань погиб, защищая жену. Госпожа Лань прожила после этого ещё три дня, а затем бросилась на меч, увидев, что зрачки ее вытягиваются, а рука приобретает звериные очертания.       Все это держалось в строжайшей тайне. Для всего мира родители Лань Цижэня погибли на ночной охоте, но Цзян Фэнмянь был одним из немногих, кто присутствовал на похоронах и видел горе этого упрямца.       Лань Цижэнь твердо решил последовать за родителями.       — Это я виноват, — говорил он перед гробами, — я никогда не сумею искупить своей вины, я ничтожный дурак и заслуживаю тысячи смертей.       Кончилось тем, что Цансэ-саньжэнь дала ему пощечину и обозвала недоумком, которому боги дали блистательную наружность, но не выдали и на медный слиток ума!       В любой другой день случилась бы безобразная драка, но тогда Лань Цижэнь, недоросль семнадцати лет, разрыдался в плечо девушки, которую, чуть что, честил бесстыдницей и распутницей. А непоколебимые гусуланьские старейшины первый раз на памяти Цзян Фэнмяня сделали вид, что ничего не видят, и проявили милосердие к человеку, который отныне решил заковать себя в несокрушимые латы морали и ни на шаг не отступать от правил.       Прошедшие годы ничуть не сгладили его нрав. Собравшиеся на пиршестве заклинатели переглядывались, точно как старейшины на том злосчастном экзамене.       — Подайте чаю, — приказала заклинательница из клана Яо, — Лань-сюн, да где же ещё сплетничать, как не на встречах выпускников! Не на советах же орденов, где все положено быть приличными! Тем более, главы Ланьлин Цзинь здесь нет, он, — женщина хохотнула, — в очередной раз мечет икру! К тому же, здесь не Гусу. Сними заклятье.       — И пальцем не пошевелю.       По пиршественнной зале разнеслось негодующее бульканье. Цзян Фэнмянь выпил ещё чарку. Не надирался он ровно по одной причине: через час или два предстояло лететь домой, а на меч глава Цзян предпочитал вставать трезвым.       — Отвратительные люди, — бедняга Лань Цижэнь брезгливо поджал губы. — Обезьяны и то приятнее! — сказал он, схватил чашку и… Цзян Фэнмянь не сразу понял, что сосед перепутал питье и вместо чая с персиковыми косточками выпил не предназначенное ему вино.       Выпил — и рухнул лицом в тарелку. Цзян Фэнмяню сразу же стало его жаль. Ещё ни один Лань на его памяти не умел пристойно пить. Зато у некого главы некой Пристани появился законный способ сбежать с пиршества пораньше.       — Лань-шисюну, — Цзян Фэнмянь запрокинул его руку себе на плечо, — сделалось худо. Я отведу его.       Он думал, что Лань Цижэнь проспит долго, но стоило им выйти на улицу и проскрипеть снегом, как самый бездарный пьяница в Поднебесной ожил и засмеялся.       Цзян Фэнмянь никогда не слышал, чтобы эта ходячая мораль так веселилась, и чуть не сбился с шага.       — До чего у всех в этой зале отвратительные лица! Кроме тебя, Цзян-сюн. Скажи, ты все убиваешься по погибшему другу и своей занозе?       — Ты о ком?       — О Цансэ-саньжэнь! Я тоже по ней скучаю, — вопреки высокому учительскому званию, Лань Цижэнь грозно шмыгнул носом, — с кем мне ещё ругаться? Кто меня, бедного, обсмеет и бороду обреет, опозорив перед всем белым светом? Ужасная женщина! Кошмарная поганка! Как она вообще посмела умереть и нас бросить?!       Цзян Фэнмянь почти поверил, что его соученик сошёл с ума, но нет: Лань Цижэнь просто улетел с одной чарки и теперь изливал душу.       Учительская привычка — вторая натура: на жизнь Лань Цижэнь жаловался трезвым и хорошо поставленным голосом. Цзян Фэнмянь соученика слушал и сочувственно вздыхал в нужных местах, не давая страдальцу пуститься на поиски приключений.       — Все-то меня бросили,— грустно вещал Лань Цижэнь, — брат в затворе, старшая сестра, — он печально и пьяно шмыгнул носом, разом растеряв величие и холеность, — взяла жениха, взяла любимую горничную покойной матушки и сбежала к чжурчэням и тангутам в степи! А я? Как мне одному со всем этим справиться, они подумали? Стой, ты слышишь?!       — Чего? — не понял Цзян Фэнмянь.       — Флейту! Слушай, слушай, это не то кто-то поет, не то плачет!       — Да это просто ветер. Идём.       — Нет! Нет! Нет! Это флейта, точно тебе говорю! Мои уши не врут! Вон там!       Лань Цижэнь завалился влево, ткнул туда же рукой и попытался всем собой рвануться на городское кладбище.       Цзян Фэнмянь едва успел схватить его за шкирку. Вдали и впрямь послышалось пение флейты-дицзы, словно кто-то подманивал добычу на дудочку.       Много лет назад, когда им было по шестнадцать лет, Облачные Глубины навестила юная и прекрасная ученица великой святой. Она заразительно смеялась, протаскивала в Облачные Глубины хмельное и запрещённые книжки, подбивала барышень подглядывать за купающимися юношами и писать в честь их спин и задниц восхваления в стихах. А некого ревнителя правил Цансэ обдурила, как малого ребенка, спросив: хватит ли у Лань Цижэня пороху переночевать на кладбище, кишащем лютыми мертвецами? А за поцелуй?       Юный Лань Цижэнь только что кровью не плевался, а Цзян Фэнмянь вспомнил второй девиз родного ордена: «Бери, делай что должно и не жалуйся». Кладбище, правда, пришлось искать гуй ведает где: в Гусу Лань честно исполняли свой долг и изводили нечисть на подвластных землях.       За самовольную отлучку с учебы ему, само собой, крепко всыпали. Но стащенная корона хозяина кладбища и «а за твою храбрость, Цзян-сюн, я тебя поцелую» стоили всего.       Видимо, Лань Цижэнь до сих пор этого не забыл — и теперь так и рвался доказать покойной Цансэ, что в Облачных Глубинах не одни маменькины сынки живут.       — Лань-сюн, стой, ты куда!       Флейта запнулась, а потом заиграла что-то ужасно громкое и жалобное.       — Как куда?! — хмельной Лань Цижэнь сделался вспыльчив и упирался насмерть. — На кладбище! С чего это тебе можно шататься где попало, а мне нельзя! Я, между прочим, второй молодой господин Лань! И исполняющий обязанности главы ордена, пока старший брат не взялся за ум!       Верно говорят, что пьяные люди дуреют. Почтенный и уважаемый старший наставник Лань, взрослый и достойный мужчина, вел себя, как колючий и ершистый недоросль лет четырнадцати, жаждавший доказать всему миру, что он больше не маленький и не прячется за матушкину юбку.       Цзян Фэнмянь дёрнул это несчастье за орденскую лобную ленту, но сделал только хуже: полоска белого шелка осталась у него в руках, прическа Лань Цижэня рассыпалась, и он выдал напыщенное:       — Цзян-сюн, ты вообще-то женат. Я не пойду к тебе второй супругой, вот так и знай!       — Да с чего бы?       Никогда, больше никогда он не будет пить на этих гулевых встречах выпускников. Особенно с Лань Цижэнем! Тот важно погладил бородку.       — С того, что твоя жена — кошмарная женщина.       — Как Цансэ?       — Хуже! Цансэ была веселая, и ее хотелось прижучить, а твою жену, ты прости, хочется прибить! И «Наставления о женских добродетелях» посадить переписывать! И вообще! На мне двое сирот и орден! Как мы про детей в таком случае будем говорить — твои, мои, наши?       — Каких сирот?! Твой брат жив!       Мелодия флейты меж тем сменилась с грустной на похоронную.       Одиннадцать лет назад старший брат Лань Цижэня скоропалительно женился и ушел в затвор, из желания самосовершенствования и во исполнение обета богам. Новоявленная госпожа Лань отличалась хрупким здоровьем, а рождение наследника едва не стоило ей жизни.       Года полтора назад госпожу Лань все же доконала грудная хворь. Безутешный муж до сих пор пребывал в уединенной медитации.       — Да вот таких! При живом отце! Как же я могу бросить детей, из которых без должного и строгого воспитания, — Лань Цижэнь повесил нос и в досаде пнул только улегшийся сугроб, — получится боги ведают что! А-Хуань такой умница, такой добрый, такой воспитанный мальчик, но вечно таскает домой всяких чудовищ! Давеча вот приволок шелкопрядку-кроволюбку, потому что она, видите ли, попросила! Холодно на улице! Переночевать ей негде! Чуть не выпила меня и двух старейшин, и А-Хуаня едва не увела за собой! Он ей, видите ли, добрый и хорошенький! Насилу в огонь швырнули, так А-Хуань расстроился. Сидит теперь наказанный в углу, осмысляет свое поведение! Как, вот как он мог не заметить, что у этой мерзавки нет тени и глаза без блеска?!       Цзян Фэнмянь в красках представил, что могла сотворить шелкопрядка и что потом сделал с ней злой и яростный Лань Цижэнь. Он обрадовался, что мало ел за общим столом.       — Возможно, твоему племяннику было одиноко. Возможно, он хотел видеть друга в этой девочке.       В Юньмэне каждый ребенок знал, что нельзя верить тому, кого встречаешь у реки после заката, но в Юньмэне отцы и матери стерегли детей, как дракон жемчужину.       Лань Цижэнь скривился. Флейта заиграла нежнейшую колыбельную, но теперь музыкант как будто уходил дальше.       — Эта привычка выйдет однажды А-Хуаню боком. А А-Чжань? Редко когда скажет в день больше десятка слов! Либо уроки делает, либо слушается, — Лань Цижэнь чудом не завалился в большой сугроб, — либо смотрит в окно, будто ищет кого-то. Я уже не знаю, что думать! Да лучше бы он кошку живьём распотрошил, как двоюродный дедушка, или случайно дом поджёг, как внучатый дядя! Или за голыми барышнями поглядывать бегал, как я! Я бы тогда его выдрал по-отечески, поставил в угол, и дело с концом, но нет! Он и гусениц на капусте жалеет! Что, что я делаю не так?! Он двух нянек до седых волос довел, представляешь?! Спросишь, что ему надо, он говорит — ничего уже не надо, верните матушку, а я сержусь! А кто бы не сердился — мертвецов не вернёшь с того света! Ах, Цзян-сюн, как бы чего не вышло…       — Возможно, боги, — деликатно начал Цзян Фэнмянь, не давая бывшему соученику втемяшиться головой в очередной столб, — зная, что ты не справишься с обычными детьми, послали тебе безупречных?       Честно говоря, Лань Цижэнь и в детстве, и в отрочестве был очень мнительным и тревожным юношей с очень богатым — где не надо — воображением.       Пение флейты теперь походило на шум реки в горах, когда после долгой зимы вода в один миг ломает лёд. Цзян Фэнмянь сам не заметил, как они дошли до ворот городского кладбища.       — Лучше бы они послали мне обычных мальчишек, у которых на уме только непочтение, шалости и рогатки! Я хоть знаю, что с ними делать! Год послушания строгому наставнику и обезьяну превратит в благородного человека, хотя порой… грех такое, конечно, говорить… смотрю я на маменек и отцов своих, с позволения сказать, ученичков, и думаю: «Драгоценные, да где же вы были пятнадцать-то лет, — сыновья ваши глупы и невоспитанны, как тигры или свиньи! Пороть вас некому, да и поздно!» О! Вот и флейтист! Мальчик, ты чего играешь так громко? Я тебя накажу! Девять часов! Спать пора! Почему ты не в постели?!       Маленький флейтист, весь ободранный и чумазый, вышел из-за большого камня. На Лань Цижэня и Цзян Фэнмяня он уставился с любопытством и испугом.       — Потому что работаю! — раздался дерзкий ответ. — Дядь, а ты чего такой благородный и пьяный? Тебя начальник отругал? Жена с соседом изменила? Взятку не дали? Шёл бы спать и не мешал другим.       Цзян Фэнмянь чуть не рухнул в сугроб.       Сначала от удивления: на его памяти маленькие бродяжки, да и большие тоже, не смели перечить благородным господам, да ещё отвечать так нахально.       Маленький флейтист широко улыбался. Под глазом у него красовался лилово-желтый синяк, башмаки прохудились, на штанине красовалась дырка, но такая смелость подкупала. Он обещал вырасти очень красивым и обаятельным мужчиной. Если, конечно, доживёт и не убьётся обо что-нибудь.       А потом от мальчика потянуло как будто знакомой силой. У этого ребенка… у него явно были способности. Он неосознанно вплетал ци в мелодию своей дицзы.       Возможно, его даже начали учить.       Но что случилось с его родителями?       От размышлений Цзян Фэнмяня отвлек распалившийся Лань Цижэнь.       — Ты, маленький непочтительный негодник! Ты что, смеешь мне указывать! Да я тебя!       — Да, смею! Вы же мне указываете, значит, и я могу вам. Я стою, работаю, а с утра все пьяные, и ни одной монетки в кружке! Не день, а сплошное разорение, опять крыс жрать придется! Только не больно вы, благородный господин, на крысу и похожи. Даже с этой вашей бородкой!       От такой невозможной наглости Лань Цижэнь аж наполовину протрезвел и спросил грозным голосом:       — Это чем, непослушный ты неслух, тебе моя прекрасная борода не угодила? Цзян Фэнмянь, не смей смеяться!       Но поздно — Цзян Фэнмянь уже поймал смешинку и хохотал.       Ему вспомнилось, как во время обучения в Гусу его ближайший друг и почти брат Вэй Чанцзэ притащил запрещённый во всех углах Поднебесной романчик об обрезанных рукавах. Говоря по чести, романчик был откровенно плох и живописал греховную и со всех сторон порочную страсть между наставником и учеником. Читать это двенадцатитомное чудовище, в особенности любовные сцены, было неловко, а некоторые ученики из местных, что обычно разве за ручку не держались, стыдливо краснели. Хорошо, что тогда объявили библиотечный день, и они, по обыкновению всех недорослей, сбежали загорать на озеро Билин близ Цайи, где уже развлекались барышни во главе с Цансэ. Цзян Фэнмянь и Вэй Чанцзэ принялись их веселить, а девушки долго и с удовольствием хохотали, особенно когда Цансэ попыталась объяснить, что в этакий узел не завяжется ни мужчина, ни женщина.       Взаимопонимание было полным, они гонялись друг за другом с водой, пока неведомая сила не приволокла на пляж Лань Цижэня, занимавшего тогда должность мастера наказаний среди учеников.       Сначала Лань Цижэнь решил, что смеются над ним, но прислушавшись, понял, что к чему, увидел полуобнажённых девиц — в Юньмэне летом нагота была делом привычным и никого не смущала, — вообразил, что дело идёт к непременному разврату, и раскричался так, будто увидел нечто непотребное.       Ворона, сидевшая на дубе близ озера, так удивилась, что свалилась в воду. Цзян Фэнмянь переглянулся с другом. Они знали, что огребут вечером за нарушение по меньшей мере десятка правил, но ничуть не жалели. Зачем, когда им столько всего показали — ножки и плечи, например?       Но Цансэ… Цансэ была не такова.       Она твердо решила, что никакого наказания не получит, и захохотала, как тиран над поверженным полководцем. Лань Цижэнь попятился.       В глубине души он побаивался этой сумасшедшей.       — В Облачных Глубинах запрещено читать недозволенную литературу и вести себя неподобающе!       Цансэ неприлично всхрюкнула.       — Лань-сюн, но ведь мы НЕ на землях Облачных Глубин, а в поселке Цайи. Ни один закон Поднебесной не запрещает людям загорать и просвещаться. Полчаса я, Чанцзэ и Фэнмянь доказывали, что человеческое тело этак не сложится, но ты неправильно нас понял и раскричался, как ограбленный. Тебе не совестно? Можно подумать, мы тебя насилуем!       — Ты не насильница! Ты хуже!       — Разве? Моя наставница велела мне при каждом удобном случае срамить глупость и невежество, а я всего лишь выполняю ее наказ и спасаю тебя.       — Меня-а?! Каким образом!! Я что, девица в беде?! Ты, Цансэ-саньжэнь, мелешь чепуху и вздор! Всё лишь бы не нести наказания!       — Пф! Вы на этого белого господинчика посмотрите, так бы и затискала тебя за щёчки! Наставница говорила так: «Цансэ, нет лучшего способа предотвратить беду, чем заранее обсмеять чужую глупость». Посмотри на себя в воду, Лань-сюн, что ты видишь?       Толпа загоравших с восторгом наблюдала за словесным поединком между до обморока правильным занудой и веселой Цансэ, в которую немножко были влюблены все юноши и, по меньшей мере, четверть девушек.       — Себя я вижу! — степенно ответил Лань Цижэнь. — И собственные уши. И прикрой уже ноги, распутница!       Цансэ и не подумала шевелиться. Она вообще вела себя на редкость вольно — не как утонченная барышня, а как очень решительный молодой господин или монахиня. Она сидела с видом полнейшего превосходства и с наслаждением зевала.       — Мои ноги никому не мешают, а вот твои уши… Взгляни на себя, Лань-сюн, ты ведь прехорошенький. Какие у тебя тонкие пальцы, какая красивая походка и дивная осанка, какой у тебя чудный овал лица! Ты ведь собираешься через несколько лет держать экзамен на звание учителя? Твои ученики будут любоваться тобой, как рассветными облаками. Да будь здесь сочинитель романов об обрезанных рукавах, он бы всенепременно назначил бы тебя на роль непреклонного наставника и младшего брата, которого все если не похищают, — серые глаза Цансэ лихо сверкнули, — то непременно насилуют! И покушаются, знаешь… на невинность, белую ленточку и девственные сосцы!       Молодые заклинатели и заклинательницы принялись хохотать в голос, перепугав цапель, журавлей и чаек в прибрежных камышах. Лань Цижэнь попеременно краснел, бурел и бледнел. Казалось, его вот-вот хватит удар.       Цзян Фэнмянь понял, что пропал с концами, и что если ему скажут хоть отдаться на месте, хоть притащить жемчужину со дна морского, он пойдет и сделает это. Вэй Чанцзэ был ничуть не лучше.       Цансэ развлекалась.       — Я не дева в беде! — На памяти Цзян Фэнмяня никто и никогда не вопил так громко, даже его почтенная матушка на захмелевшего батюшку. — И нет у меня девственных сосцов!       — Я рада за тебя, но скажи это сочинителю романчиков о надкушенных персиках! Вот, скажем, тамошний злодей — точь-в-точь помесь Вэнь-сюна и молодого господина Цзиня, а уж достоинство у него вовсе в три небесных столпа охватом. Прости, но в тебя столько не влезет. Ты бы хоть бородку отпустил, что ли? Бородатых обрезанных рукавов не бывает, не говоря уж о том, что ты со своим узким подбородком сразу же из красивого юноши превратишься в козла.       Это стало последней каплей. Все, кто ещё стоял, рухнули на месте, простонав жалобное: «Ой, мамочка». Несчастный и униженный Лань Цижэнь схватился за меч.       — А ну замолчи, бесстыдница! Выходи и отвечай за свои слова!       Цансэ с легкостью вскочила на свой меч и с наслаждением показала язык:       — Не поймаешь, не поймаешь! Ме-е-е-е!!!       Ей, как и Лань Цижэню, естественно, после этого досталось, но не за вопиющее нарушение правил, а за безумную гонку над Облачными Глубинами и привычку выделываться на мече.       С тех пор Лань Цижэнь и принялся отращивать куцую бородку — так ему не хотелось оказаться в роли младшего брата. Впрочем, через семь месяцев, накануне выпуска, Цансэ все равно покусилась на эти три тощие волосины. Слишком уж они оскорбляли ее чувство прекрасного.       — Да можно подумать, — нагло заявила она, глядя в глаза злющему Лань Цижэню, только отметившему семнадцатилетие, — кому-то нужна твоя тощая задница! Попустись!       — Не попущусь! Сегодня ты, ветреница, сбриваешь честным людям бороды, а завтра что?! Устроишь переворот в императорском дворце?!       Вместо того, чтобы оправдываться, Цансэ повисла вниз головой на дереве и приложила к верхней губе связку крашеной соломы, изображавшей роскошные генеральские усы.       — А на что ещё это змеиное гнездо годится? Пошли с нами на следующую ночную охоту! Или ты боишься, что я превращу тебя в индюка?       Мальчишка, что препирался сейчас с Лань Цижэнем, походил на неё, как сын или брат. И так же, как и Цансэ, почтительности к вышестоящим ему не завезли ни на грош.       Нет. Не может быть!       Цансэ и Чанцзэ погибли на ночной охоте. Больше трёх лет Цзян Фэнмянь искал их сына, в том числе и в Илине, но ни он, ни его люди никого не нашли. Пару раз их пытались обмануть, но заклинатели Юньмэн Цзян сроду дураками не были. Цзян Фэнмянь уже почти отчаялся и оставил всякие надежды, но…       Но эта широкая улыбка. Но эти глаза, нос, торчащие дыбом волосы и манера показывать язык тем, кто сильнее!       Цансэ умерла и ушла в страну мёртвых, но часть ее продолжала жить.       Мальчик с ловкостью уклонился от Лань Цижэня, продудел на своей флейте что-то боевое, скатал снежок и швырнул его точно в середину лба своего преследователя!       Ох, и глупый же был у Лань Цижэня вид. Цзян Фэнмянь попытался успокоиться, но вместо этого пошел на новый заход пустосмеха, от которого Лань Цижэнь обиделся.       — Значит, это я крыса! Да на месте твоей матери я бы умер от стыда и горя, если она ещё не!       Попытки прочитать мораль пропали втуне. Мальчишка скакал вокруг него козленком и хихикал:       — Точно! Дяденька, а вы знали, что вы крыса царственная?       — Я?! Я старший наставник Гусу Лань, а тебя, молодой человек, пороть некому!       — Зачем пороть, я и так неплохо сшит. Дяденька, ты что, обиделся? Я же, как приличный, тебе стихи читаю!       — Какие ещё стихи! Ты и читать-то не умеешь!       — И что, это мешает знать хорошие стихи? Вот послушайте: «И крысой царственной лежит страна, прекрасней нет которой в целом мире». А крыса царственная потому, что у нее корона на ушах висит и борода. Совсем как у вас. Она вам, к слову, не идёт. Ой, вы что так смеётесь?       У Цзян Фэнмяня уже болел живот, но он никак не мог перестать хохотать. Он узнал эту цитату. Узнал ее и Лань Цижэнь, в котором заслуженный учитель победил пьяницу:       — Не крысой, а красой! Это совсем другой иероглиф! Чему тебя только учили… Уууу!!!       Следующий снежок влетел точно Лань Цижэню в рот.       — А давайте я вас побрею, а? А вы мне за это денег дадите?       Лань Цижэнь переполошился, точно незамужняя тетушка, на девственность которой покусился отставной генерал:       — Не трогай бороду!       Цзян Фэнмянь справился с собой и решил, что это безобразие пора прекращать.       Оперевшись на руки, он выбрался из сугроба, скользнул соученику за спину и пережал ему шейную жилу, попутно угостив сонным заклятьем.       Тяжёлое тело кулем осело в руках.       Цзян Фэнмянь выдохнул. Какое счастье, что, кроме него и этого ребенка, никто не видел буйства Лань Цижэня. Человек крайне щепетильный, его соученик бы не вынес, начни кто смеяться над ним. Надо оттащить его в гостиницу, не в Гусу же везти!       — Дядя, а дядя, — мальчишка недоверчиво посмотрел на Цзян Фэнмяня, — а ваш друг всегда такой буйный и весёлый?       — Только когда напьётся.       Спящий Лань Цижэнь был мил, тих, кроток и, вообще-то, очень красив. Мальчик подошёл ближе.       — Вы если соберётесь его в гостиницу тащить, то лучше к тётушке Ци в «Болтливого мертвеца», а не к дядюшке Чэну в «Горы и долины».       — Вот как? Ты, наверное, всех в городе знаешь? Отведешь меня к тётушке Ци?       На самом деле Цзян Фэнмянь хотел получить повод поговорить с этим ребенком и забрать его с собой в Пристань Лотоса.       Сын или не сын Цансэ, но мальчик показывал удивительную одаренность. Да что там, он без наставника смог многому научиться сам. Его следовало забрать с улицы и указать путь к лучшей жизни ради спокойствия Поднебесной.       И ему совершенно точно следовало сменить обувь. Прохудившиеся башмаки на его ногах не только знавали лучше времена, но и явно были сняты с ног взрослого мужчины.       Это никуда не годилось.       — Пойдемте, — мальчишка решительно кивнул, — мне идти медленнее?       — Да, если можешь. Так почему к тётушке Ци?       Волочь взрослого и тяжёлого мужчину оказалось той ещё задачей, будь Цзян Фэнмянь хоть трижды заклинатель и глава великого ордена. Мальчишка нахмурился.       — Дядя, вам станут говорить, что тётя Ци грубиянка и скандалистка, только она на самом деле добрая и поработать даёт, а дядя Чэн, конечно, всем улыбается и кланяется, но котов на начинку для пирогов пускает. Гадость жуткая.       — Не стану спорить. Гадость.       Лань Цижэнь коротко и пьяно всхрапнул на его плече. Цзян Фэнмянь от души надеялся, что утром тот ничегошеньки не вспомнит о том, что творил этим вечером.       Вскоре показалась покосившаяся вывеска гостиницы «Болтливый мертвец». Там Цзян Фэнмянь сдал хозяйке бесчувственное тело. Помедлив, он шутки ради нарисовал Лань Цижэню усы, которые Цансэ точно бы оценила.       Теперь надлежало разобраться с мальчишкой, который улыбался гостиничным служанкам и подавальщицам.       — Девушки, — он достал из-за пояса флейту, — у вас тоже был поганый день! Давайте я вам, что ли, песню жалестную сыграю? Про сестрицу, которая по большой любви отравилась?       — Вот тебе пряник, — старшая горничная сунула мальчишке угощение, — только не пой, Ин-эр. И без тебя тошно.       — А чего так?       — У хозяйки сын женился не на той.       — Не на том. Только тсссс!       Ох, гуль побери. Цзян Фэнмянь взял мальчишку… нет, Ин-эра за руку. Тот не дёргался и не возражал.       За воротами гостиницы он задал вопрос:       — Вы носите лиловое. Как те люди, которые кого-то искали.       — Я глава их ордена. И мы действительно кое-кого ищем. Возможно, тебя.       — Меня? — мальчишка уставился на него — Я же ничего не сделал! Я на флейте играю, а не ворую на рынке, хоть и получаю за это по три монеты в день и по пять оплеух. Не надо меня искать!       Цзян Фэнмянь отругал себя за поспешность, тяжело вздохнул.       — Я тебя ни в чем не обвиняю. Почему ты так решил?       — Потому что ищут всегда преступников! Вон как на той доске! Меня там точно нет, я никого не ограбил и не убил!       На заборе и впрямь красовались самые разыскиваемые по всей Поднебесной рожи, одна другой отвратительнее. «Взять живыми или мертвыми».       Самому опасному головорезу кто-то пририсовал рога и свиной пятачок. Цзян Фэнмянь догадывался, кто.       — Искать можно не только преступников, но и без вести пропавших. Мы ищем заклинателя из моего ордена, его жену и сына. Ему столько же лет, сколько тебе. У тебя, — Цзян Фэнмянь чувствовал себя донельзя глупо, — есть способности. И тебе надо учиться. Пойдешь со мной?       — Это значит, уйти с улицы, умываться и причесываться каждый день, не ковырять в носу и каждой драной козе говорить «здрасте» и кланяться?       — Да.       — Какая гадость, — сокрушенно сказал мальчишка, — быть этим вашим приличным человеком. А я думал, вы хороший!       Последние слова прозвучали, как будто его здорово задели. Мальчишка наверняка гордился своим умением разбираться в людях, которое на улице не раз спасало ему жизнь.       — А что заставляет тебя думать иначе?       — Вы приличный. А приличные люди похожи на людей, только когда напьются или на улице окажутся, как дядя Линь, а в остальное время делают гадости. Знаете, пойду-ка я на кладбище. Там хоть и собаки и мертвяки, но спокойнее. Вы чего смеётесь?       С самого известия о пропаже Цансэ и Чанцзэ Цзян Фэнмянь не смеялся столько — аж слёзы на глазах выступили. Этот ребенок, сам того не зная, отлично понимал человеческую природу и уже во всём разобрался.       — Я приличный. Но я детей не ем. И гадостей не делаю.       — Ага, иначе я бы с вами не разговаривал.       Разговор зашёл в тупик. Цзян Фэнмянь кашлянул.       — Мои дети тоже гадостей не делают. Вот что: на кладбище, конечно, очень тихо, но дома суп три раза в день и крыша над головой. Ты очень помог мне. Позволь и мне помочь тебе.       Ин-эр смотрел так, будто у Цзян Фэнмяня лотосы в ушах росли. Никто и никогда не говорил с ним настолько уважительно, как со взрослым человеком.       — А если я не их сын?       — В моем доме и ордене всегда есть место для ещё одного. Где... где твои родители?       — Исчезли. Ушли, — мальчишка пригорюнился, — я не помню. Я помню, что у матушки был осёл. И она много смеялась.       Под ложечкой у Цзян Фэнмяня тревожно засосало.       — А зовут тебя как?       — Вэй. Вэй Ин. Только никто меня так не зовет. Обычно я «чума», или «гнусное отродье», или «отвяжись, Ин-эр».       — «Ин» — как ребенок, «Вэй» — как призрак?       Цзян Фэнмянь не сомневался, кому пришло в голову такое имя. Ох, Цансэ, ну нельзя же так! Ин-эр заулыбался, будто на небо вышло солнце, хотя это всего лишь взошла луна.       — Ага! Дядя Линь объяснял, пока не спился.       Сердце Цзян Фэнмяня пропустило удар. Он никак не мог поверить в невозможное после всех этих неудач и обманов.       «Ты дурак, Цзян Фэнмянь, — говорила ему жена, — твоей глупостью пользуется каждый проходимец! Займись уже собственной семьёй и детьми, или тебе мертвая любовница милее живой и недовольной жены?!»       Между ним и Цансэ никогда и ничего не было, кроме того поцелуя. Много лет назад выбрали не его, а Чанцзэ. Цзян Фэнмянь уважал чужой выбор, а кроме того — ценил свою боевую жену. Случись что с ним на ночной охоте, Юй Цзыюань сумеет удержать знамя до совершеннолетия А-Чэна.       Но пока Цзян Фэнмянь был жив, здоров и не собирался умирать.       Страшно представить, что может пережить ребёнок за три с лишним года на улицах. Но он… сын Цансэ и Чанцзэ выжил. Ему нужна семья и крыша над головой. Нужна определенность и место в этом мире.       Цзян Фэнмянь решил, что отныне детей у него трое.       — Заклинателя из моего ордена звали Вэй Чанцзэ. А его жена, Цансэ-саньжэнь, ездила на ослике и много смеялась.       Зря, зря он отпустил их тогда в странствие. Но сделанного не воротишь. С этим остаётся лишь жить дальше.       Жить — и помнить, чего стоила твоя ошибка совсем другим людям.       Жена будет недовольна, и сплетен не оберешься, но… делай или не делай. Не пытайся.       Пройдут годы, и А-Чэну понадобится верный друг, доверенное лицо и помощник. Человек, который станет ему почти братом и правой рукой. И место второго человека в великом ордене и помощника главы точно лучше, чем ночлежка на кладбище или под мостом       Ин-эр нахмурился, точно силясь вспомнить.       — А ещё мама носила белое!       — Да. Цансэ очень любила белое. Однажды она обрила вон того господина, которого мы отнесли к тётушке Ци.       — Я тоже так хочу! А то этот господин слишком приличный! И борода его мне не нравится!       Вэй Ин был истинным сыном своей матери. И точно бы своего не упустил.       — Тогда пошли за мной.       Цзян Фэнмянь протянул мальчику руку, а тот… тот взял.       Прежде чем отвести Вэй Ина домой, Цзян Фэнмянь зашёл в баню и велел хорошенько пропарить найдёныша, а его одежду и обувь приказал сжечь.       — Верно, — сказала старшая банщица, — мало ли что этот чертёнок на себе таскал! Но ничего! Мы всё выпарим!       — Не надо меня пороть! Я буду защищаться!       — А ну тихо, не то я впрямь тебя выпорю!       Цзян Фэнмянь зашёл в обувную лавку и велел позвать приказчика. С размером он не угадал, как и со многим другим.       Но одно понял верно: Вэй Ин был действительно истинным сыном своей матери и через много лет все же укоротил красу царственную, то есть Лань Цижэня, на бороду.              *       — Голова…       Лань Цижэнь проснулся со стоном. Ему было отчаянно плохо, во рту словно нагадили кошки, голова раскалывалась, не говоря о том, что тошнота подкатывала к горлу.       Он ничегошеньки не помнил о том, что было на встрече выпускников, но кажется, какой-то болтун схлопотал за длинный язык заклятье молчания.       — Никогда, никогда больше не буду пить!       Боги, а если он в непотребном виде плясал на столе, а его дорогие мальчики об этом узнают?! Стыд и позор, бедные дети, мало им отца-тряпки и матери-убийцы, так ещё и дядя пал ниже некуда! Позор, позор, как дальше жить?!       Что же было с ним во хмелю? И тот непочтительный и наглый мальчишка с «крысой царственной» — в самом деле он дразнился или только померещился?       На прикроватном столике Лань Цижэнь нашел свою небрежно сложенную лобную ленту, гуань, мандариновую воду и записку от Цзян Фэнмяня.       «Лань-шисюн, на праздновании тебе стало плохо, и я взял на себя смелость отвести тебя в гостиницу. Будь спокоен, никто не посмел покуситься на твою честь или честь Гусу Лань. До встречи на совете орденов».       Лань Цижэнь выдохнул и одним махом осушил кувшин мандариновой воды.       Какое счастье, что Цзян Фэнмянь — тот самый человек, на которого всегда можно положиться. Что бы ни случилось.       А потом Лань Цижэнь посмотрел в зеркало и помянул гулеву матерь.       Верхнюю губу его украшали нарисованные роскошные, генеральские и такие знакомые усы.