Сказки волчьей Луны

      Кьянван смотрел на неё мутным взглядом, будто находясь в плену от сновидения, и, возможно, он так и думал, сжимая в объятиях испуганную, дрожащую девушку в диких тропиках с вооруженными до зубов бандитами. Тяжелые от капель темно-зеленые кроны, огненные вспышки, грязно-коричневая ткань ― всё это смешалось в красочный узор сумасшедшего художника и остановилось за его плечами, приглушив все звуки на свете. Хачжин всё ещё не могла поверить, что она все-таки успела, и с ним всё хорошо. ― Кто тебя сюда отпустил? ― Вы ранены… ― Хачжин, тише… я не умру. ― Умрё-ёёёте…― Хачжин вцепилась в его куртку мертвой хваткой, пока её слезы превращали алые подтеки на его руках в розовые.― Вы потеряли так много крови…из-за меня, и… ― Идём, здесь нельзя оставаться, ― Кьянван потянул её за руку, накрывая собой от новых выстрелов. ― Пригнись! Хачжин едва успела укрыться за дверцей машины. Послышался громкий звон, и на неё посыпались осколки разбитого огнестрелом стекла. Девушка наскоро стерла влагу с щек, хватаясь за ручку дверцы скользкими от слез и крови руками. Кьянван уже был за рулем. Он помог ей залезть в кабину, не обращая внимание на стремительно темнеющее пятно под правой грудью. Хачжин услышала пронзительный визг шин, и машина понеслась вперед, сбив нескольких человек, оказавшихся на пути. Выстрелы не прекращались, но каким-то чудом, они отскакивали от дисков, не задевая шины. Хачжин вжалась в кожаное сидение, стараясь не смотреть в черно-зеленый хаос за окном, проглатывавший даже маленький луч света. Выстрелы становились все реже и, наконец, стихли совсем. Она обернулась к Кьянвану, скользнув взглядом по сильным, жилистым рукам, сжимавшим руль. Поразительно, но его лицо оставалось спокойным и сосредоточенным. Ни гримасы боли, ни тени страха. Только железная решимость и волчья проницательность в этой бесприютной темноте. ― Вы злитесь? ― Я спросил, кто разрешил тебе приехать сюда и всё ещё не получил ответа. Кьянван внимательно следил за дорогой, но напряженная линия челюсти и тяжелое частое дыхание избавляли его от необходимости отвечать. ― Компания предоставила мне отпуск. И я приехала, потому что…― Хачжин сплела пальцы в замок так, что они начали ныть. ― …потому что я… ― Ты понимаешь, что могла умереть? Если бы хоть один из этих ублюдков…― Кьянван сжал зубы, обрывая себя. Он выкрутил руль вправо, буквально полоснув её полным тревоги и горечи взглядом. ― Это не люди, Хачжин, а животные, зависимые от насилия и смерти. Если бы ты осталась в Сеуле… ― Пострадали бы Вы. Автомобиль резко затормозил, заглушая мотор и фары. Несколько секунд они оба сидели в тишине, прислушиваясь к собственному сбитому дыханию. ― Думаешь, я впервые с ними сталкиваюсь? ― И это даёт Вам право бросаться под пули? Дайте я посмотрю… Хачжин потянулась к его груди, но Кьянван перехватил её руку, крепко сжав тонкое запястье. ― Сначала обработай свою рану. Если с тобой что-то случится, я никогда тебя не прощу. Несуществующий шрам от скола вазы снова заболел. Хачжин не знала, как давно она стала мазохисткой, но ей хотелось плакать от радости, потому что тогда, в Корё всё ещё только начиналось. Со едва не сломал ей руку, читая гневную тираду о том, что она могла погибнуть, а она понимала, что больше никогда не будет чувствовать себя одиноко, ведь рядом четвертый принц. Они гуляли по деревянным мостикам над рекой, любуясь усыпанным вишневыми цветами озером. Она слушала его грустный и спокойный голос, когда он предупреждал, что во дворец сложно попасть и ещё сложнее оттуда уйти. Но в тот момент Со ошибался. Этот день стал началом их истории, которая в какой-то момент свернула не туда, как если бы писателя-ангела сменил дьявол. Значит, и сейчас всё ещё можно исправить. ― Господин Хан… Хачжин набрала в грудь воздуха и смелости, и уже собиралась произнести заветные слова, когда её взгляд упал на почерневшую от крови хлопковую ткань его рубашки. ― Ра…раздевайтесь! ― Чего? ― Кьянван слегка поднял брови, уловив в её словах абсолютно иной подтекст. ― Да нет, ваша рана! Её нужно срочно обработать. ― Не сейчас. ― Но…― её перебил звук хлопнувшей двери. Машина стояла у глубокой карстовой пещеры, щербатой от рыжего налета сталактитов. Здесь густая зелень уступала место гладкому белесому камню, под которым можно было разглядеть небольшое отверстие для входа. Не дослушав девушку, Кьянван бесшумно спрыгнул на землю, прислушиваясь к лесу. Однако здесь деревья мирно шумели под низким, будто сотканным из дыма ночным небом, и в их кронах изредка вскрикивали альционы и где-то у протоки ворчала выпь. Тем не менее, времени у них было немного. Кьянван обошёл автомобиль и помог Хачжин выбраться. ― Это грот Д’Анубэ. Он сквозной, и отсюда можно добраться до выхода на другой стороне острова, ― когда они подошли к пещере, Кьянван протянул девушке руку, страхуя другой. ― Сначала сядь на корточки и осторожно протяни ноги вниз. Там будет что-то вроде ступеньки. ― А Вы? ― Мне нужно спрятать машину. Здесь тупик. Они не поверят, что я настолько плохо знаю остров, что решил приехать сюда, ― добавил он в ответ на её немую мольбу. ― Если Вы не вернетесь через десять минут, я пойду Вас искать, слышите? ― Вернусь. Обещаю. Кьянван скрылся в чаще, а с ним смолкли и птицы. От пещеры веяло холодом, но именно она сейчас была их единственной надеждой. Хачжин заставила себя медленно выдохнуть и двинулась вперед. Руки то и дело натыкались на мокрый мох, покрывающий скользкие от влажности стены. Девушка провела по нему ладонью, вспоминая, что даже самые неприветливые и сумрачные комнатки прислуги во дворце можно было сделать уютнее. В тишине отчетливо был слышен плеск воды. Подойдя поближе, Хачжин заметила бледный луч, протянувшийся от отверстия в каменном потолке к поверхности небольшого озера. Если вдохнуть полной грудью, в легкие проникал узнаваемый смолистый запах омелы. ― Сегодня полнолуние? ― она не заметила, что произнесла это вслух. Омела была одним из тех особенных растений, которые следовало собирать именно в ночь полной Луны. Отчётливее всего её можно было различить по аромату, напоминающему кедр. Её догадка подтвердилась, когда луч стал ярче, рассыпаясь светлыми мазками в чернильной воде. Свет рассеивался, ложился на стены грота, и белое сияние становилось теплее, превращая пещеру в изумрудную шкатулку. О лучшем месте она и подумать не могла. Девушка подошла к озеру, запуская руку в ледяную воду. Приятное покалывание на коже помогало ей успокоиться. ― На этот раз ты решила утопиться? Хачжин вздрогнула и поспешила подняться на ноги, естественно поскользнувшись. Крепкие теплые руки обвились кольцом вокруг её талии, не давая упасть. ― Можете считать это ритуалом, чтобы вернуть Вас обратно. Кьянван не ответил. Хачжин наблюдала, как черные ледники в его зрачках тают, уступая место огню. Она скользнула руками по его плечам, оставляя ласковый поцелуй у подбородка. Запах смолы и дыма пропитывал её волосы, пока она всё крепче прижималась к самому родному человеку на этой Земле, и покрывал горло пеплом, потому что Кьянван не отталкивал её, но и не делал попыток обнять в ответ. ― Моя сумка осталась у входа. Я сейчас принесу Вам лекарство. ― Я в полном порядке. Позаботься о себе, пока я ищу проход, ― Кьянван осторожно обошел её, осматривая озеро. У его левого края, в камне можно было различить углубление неорганического происхождения. Значит, именно там начиналась тропа. ― Вы ведь знаете, кто я, ― голос Хачжин отскочил от стен, создавая легкую вибрацию воды. ― Вы ведь.изучали историю Кванджона, а значит читали, что придворная леди Хэ была главным лекарем дворца. Так позвольте мне помочь Вам, как доктору. Ранение отнимает не только Ваши силы, но и наши общие шансы на спасение. Ведь так? Даже, если бы он не знал о её существовании, даже если бы не изучал каждый иероглиф в манускриптах, хотя бы частично касающихся той эпохи, он бы узнал её. Леди Хэ смотрела на него из тела этой тоненькой хрупкой девушки, что могла найти луч света и приют для его усталой души даже в темной пещере. Этот свет отражался в её глазах ― озерах глубокой мудрости и такой же глубокой печали, и они ласково окутывали его, вынуждая подчиниться. Этим светом была она сама. Он покорно стащил с себя рубашку, слабо поморщившись из-за уже прилипшей к ране ткани. Развернув мешочек, девушка облегченно выдохнула. Рассыпчатый и ароматный, порошок мирты был в прекрасном состоянии. Она оторвала кусок ткани от собственной блузки, чтобы собрать немного влаги со стен пещеры и промыть края раны. Порез был глубоким и почему-то казался очень знакомым. Хачжин не знала, могут ли раны также путешествовать во времени, но то, что её тело помнит абсолютно все о человеке, сидящим напротив, могла утверждать наверняка. ― Почему ты покраснела? Простудилась? ― Да, наверное, ― Хачжин во второй раз сполоснула импровизированную марлю, пряча улыбку. Подушечками пальцев она бережно нанесла порошок на воспаленную кожу. ― Так, значит, ты помнишь всё, что произошло с нами в прошлой жизни. Ладонь Хачжин дернулась, но лицо осталось таким же безмятежным. ― Воспоминания пришли ко мне со временем. И сейчас я не могу точно сказать, благословение это или бремя, ― вторым белоснежным лоскутом девушка крепко перевязала рану. ― И что же тогда произошло? Я чем-то обидел тебя и поэтому ты ушла? ― Нет. Горло саднило, потому что признание продиралось сквозь него, как колючие ветви вереска. ― Это я оставила Вас, ― Хачжин собралась с духом, чтобы снова встретиться с обезоруживающей ранимой честностью. ― Но я сделала это… ― Ради Сеуль. И здесь ты тоже из-за неё. В который раз Со оказался куда более чутким и проницательным, чем она могла представить. Они могли ссориться и мириться снова, страдать от спрятанных за пеленой гордости или непонимания мыслей, выбирать друг друга или самих себя, и Сеуль, эфемерная девочка из другого времени, как неуловимая тончайшая паутинка, соединяла их вопреки самому мирозданию, но даже её силы были не бесконечными. Если сейчас её мама снова оступится, то пропасть между ними так и останется непреодолимой. ― Она помогла мне понять, что я чувствую к Вам. И я больше не боюсь, господин Хан. Ни Вас, ни кого-либо другого. Хачжин задержала дыхание, не смея ещё хоть на шаг приблизиться к нему, и …эти слова стали последней каплей, стрелой, в мгновение вышедшей из-под контроля. Кьянван за секунду сократил расстояние между ними, выбивая весь воздух из легких поцелуем. Озноб покидал её тело, уступая место совсем иной дрожи под пальцами, когда они очерчивали его рельефный торс, упругие мускулы плеч. Она помнила его тело настолько родным, будто не было этих десяти веков, прошедших с той минуты, когда каждую ночь она рисовала его заново, робко касаясь шершавого кружева шрамов. Кьянван оставил влажную дорожку на её шее, со стоном возвращаясь к губам. Перламутровые пуговицы разорванной до конца блузки с тихим стуком покатились вниз, найдя приют в лунной дорожке на озере. Он подхватил девушку на руки без малейшего усилия, ощущая, как пульсирует кровь там, где она касалась его кожи. Ему хотелось согреть её, защитить от всего мира и больше никогда не отпускать, ни в этой жизни, ни в следующей. Страсть и нежность, от которой темнело в глазах, переплетались вместе, волна за волной в одном бесконечном «люблю». И никто из них не заметил, как Луна ненадолго спряталась за облаком, оставляя влюбленных наедине с теплой таинственной ночью.

***

      Эта летняя ночь казалась нереально долгой. Хачжин проснулась от плеска воды, когда несколько капель одновременно достигли поверхности озера. Грот нежился в золотой дымке рассветных лучей. Хачжин не чувствовала утренней прохлады, несмотря на то, что от голого камня её отделял импровизированный плед из пары рубашек. Кьянван лежал рядом с ней, он всё ещё крепко спал. Девушка осторожно прикоснулась к его лицу, отводя в сторону упавшую на глаза челку, по инерции проводя линию под левым глазом. Ту самую, которая стала их главным секретом, тем, с чего всё, началось. Она видела его шрамы даже сейчас, на гладкой, чуть смугловатой коже. Опираясь на левую руку, девушка дотянулась до его щеки губами, и только потом поняла, что всю ночь Кьянван крепко сжимал её талию, оберегая от вероятного падения в озеро. Отстранившись, она поймала на себе внимательный волчий взгляд. ― Так Вы не спали? ― Мне достаточно пары часов. Как ты себя чувствуешь? Замерзла? ― Нет, ― Хачжин прижалась к нему крепче, зарываясь носом в грудь. ― Я чувствую себя лучше, чем когда-либо. ― Как бы я хотел, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Ван Со никогда не был романтиком, и вот эта спокойная обречённость в его словах легла на её плечи, как волна из горного озера. ― Что Вы имеете ввиду? ― Хачжин подняла голову, с тревогой всматриваясь в его лицо, но оно оставалось таким же спокойным, как и водная поверхность рядом с ними, поглощающая солнечный свет. ― Нам пора, ― Кьянван, очнувшись от своих раздумий, чмокнул её в затылок, прежде чем подняться на ноги. Он протянул руку, помогая ей встать, и у Хачжин в который раз зашлось сердце при взгляде на то, как блики от солнца играют на его натренированном теле. Она и сама стояла рядом с ним абсолютно обнаженная, и при этом не чувствовала никакого смущения. Рядом с ним его просто не могло быть, ведь они давно уже стали одним целым. В её рюкзаке очень кстати нашелся запасной свитер взамен испорченной блузке, и пачка чипсов из таро, которые Кьянван согласился попробовать только в том случае, если она его покормит. Поворчав для вида Хачжин протянула ему ароматный золотистый кусочек, будто невзначай касаясь большим пальцем его нижней губы. ― Снова пытаешься свести меня с ума? Не дождавшись ответа, он притянул её к себе для поцелуя. Хачжин обвила руками его шею, углубляя его до тех пор, пока они не оторвались друг от друга, тяжело дыша. ― Нам нужно выбираться отсюда, ― Кьянван позволил ей выбраться из объятий, но Хачжин вдруг опомнилась, хватая его за руки. ― Подождите! Мы не можем уйти, я должна… ― она нервно сглотнула, не договорив, и принялась торопливо вытаскивать все свои немногочисленные пожитки из рюкзака. ― Вот оно, слава богу! ― Что это? Письмо? ― Кьянван с интересом разглядывала слегка мятый от влаги пудровый конверт, украшенный перламутровым иероглифом. Он знал, что уже видел его, точнее разгадал в наброске из архива. ― Да. Для Сеуль. Хочу, чтобы она прочитала его здесь, в этом гроте. Но сначала это должны сделать Вы. ― Хачжин, но как я… ― Я подумала, что, возможно, Вы даже захотите что-нибудь дописать туда. Хачжин редко удавалось видеть Кьянвана растерянным, и в эти минуты она не могла представить себе более умилительного и забавного зрелища. ― Я просто…никогда не говорил с детьми, я даже не знаю, как это…вдруг она вообще меня не помнит? Он смотрел на листочек так, будто тот и вправду был с ребенком, с которым сейчас придётся разговаривать. И этот разговор непременно определит будущее по меньшей мере целой планеты. ― Именно она пришла ко мне во сне за несколько дней до того, как я упала в обморок перед Вашей машиной. И попросила найти Вас. Я хочу, чтобы она знала, что всё получилось. Кьянван внимательно слушал её, затем коротко кивнул и развернул письмо. Пробежавшись по тексту, он осмотрелся в поисках подходящего инструмента. В углу пещеры лежало несколько веток, и Кьянван выбрал из них самую гибкую и тонкую. Теперь предстояло отправить письмо в десятый век, предоставив его воде. Хачжин поднесла к конверту зажигалку, и рыжий огонек, похожий на танцующую кисть, пополз по бумаге, проглатывая её иероглиф за иероглифом, пока серебристый пепел осыпался в озеро. Кьянван присел рядом с водой и несколько минут водил палочкой по его поверхности, дописывая их последнее письмо маленькой дочери. Хачжин не пыталась прочитать прозрачный текст. Ей хотелось, чтобы между ним и Сеуль создалась та же магическая, незримая связь, принадлежащая только им двоим. ― Она же услышит нас? Потому что мне так страшно её отпускать Хачжин обняла себя руками, пытаясь сдержать упрямые соленые дорожки в уголках глаз. Возможно, адреналин окончательно прошел, но теперь силы покидали её быстрее. ― Она сильная девочка, вся в свою маму. Она справится. Кьянван обернулся, мгновенно отреагировав на её состояние. Когда он заключил её в объятия, успокаивающе поглаживая по голове, Хачжин больше не могла сдерживать рыдания. Всё это время, будучи погруженной в собственные переживания, она ни разу не подумала о том, каково было Сеуль остаться совсем одной. Девочка считала своим отцом совершенно чужого человека, а Со не мог быть рядом с ней, чтобы облегчить её боль, рассказать о маме или о том, как они похожи. Невозможно было даже представить, сколько сил потребовалось этому беззащитному созданию, чтобы не просто смириться со своей судьбой, но и найти их обоих и помочь им снова стать семьей. ― Я страшно скучаю. Что, если я её больше никогда не увижу? Что, если… ― Тш…не смей думать о плохом. Мы вместе, и это главное. Сеуль нас обязательно найдет, ― Хачжин прерывисто выдохнула, ощущая, как Кьянван обнимает её крепче. Его глубокий голос действовал на неё, как колыбельная, сливаясь с мягким гулом пещеры. Они стояли так в молчании до тех пор, пока Хачжин не успокоилась окончательно. Убедившись, что она в порядке, Кьянван нашел в правом кармане брюк складной фонарик и направил его в ту сторону, где находился замаскированный тенью выход из грота в пещерную цепь. Дорога была скользкой. Когда Хэ Су только попала в ученицы к леди О, её учили ходить бесшумно, даже с трёхкилограммовым подносом на руках. Это становилось возможным, благодаря правильному распределению веса. Медленно и плавно, сантиметр за сантиметром переставлять стопы, постепенно увеличивая скорость, доводя этот навык до идеала. И вот сейчас, когда её кроссовки едва не плыли по мокрым камням, девушка умудрялась сохранять равновесие, вопреки легкому головокружению. Кьянван шел впереди, ориентируясь по дорожкам света и гулу пещеры ― шум воды заполнял собой стены, из-за чего создавалось ощущение, что пещера поёт свою сложную, асинхронную песню. ― Отсюда где-то километр пути. Мы почти пришли. ― Господин Хан, ― Хачжин закусила губу от боли, когда рука соскользнула с каменной стены, ударившись об острую щербину. ― Вы ведь знаете, кто их послал? Эти люди из «Сальватруча»… Кьянван молчал. Он перехватил ладонь Хачжин, крепче сплетая пальцы, но не проронил ни слова. ― Очевидно, что всё это не простое совпадение, так? Компания…вернее, Ваш отец не смог бы так просто… Девушка осеклась, потому что толчок к стене выбил весь воздух из груди. Кьянван прижимал её руки к каменным сводам, угрожающе нависая сверху. ― Это дело моей семьи, и тебя это касаться не должно. Но я же чувствую, что Вам тяжело. Каждый раз, когда она видела его раненым, то не могла не помочь. Руки сами тянулись к его плечам для утешительного объятия, а сердце билось внутри, требуя, чтобы ему дали высказаться, ведь за всей этой горестной обидой, гордой злостью и непоколебимой силой духа, таилось невероятно много надежды и нерастраченного тепла. И успокоив этот черный шторм, можно было увидеть волчонка, что оберегал свои воспаленные шрамы, отчаянно нуждаясь в любви. Эта любовь, порой вне намерения самой Хачжин, тихим светом отражалась в её глазах, нежно касаясь вздыбленной черной шерсти. Взмах длинных ресниц, его зрачки чуть расширяются, обнажая абсолютно беззащитную перед этим пониманием душу, и тут же снова прячутся за маской бесстрашия и отчужденности. Но теперь, она понимает, он защищает не себя. Он защищает её. Хачжин и сама боялась страшного ответа, пугливо застывшего где-то на грани сознания. В любом из миров она просто отказывалась его принимать. Станет ли её Со легче, если он будет думать, что несёт это бремя один? На этот вопрос у Хачжин не было ответа. ― Не хотите отвечать, не отвечайте. Главное, помните, что Вы и моя семья тоже, хотите Вы этого или нет. ― Знаю, ― он ласково потерся носом о её щеку, прежде, чем отстраниться. ― Идём. Слепящий веки, густой солнечный свет, разорвавший напитанный влагой полумрак грота, стал почти подарком свыше. Впереди мирно спал Тихий океан. Знойный воздух лениво раскачивал тугие сочные листья прибрежных пальм. С левой стороны острова доносился визг раскаляющих асфальт шин на крупном шоссе и отрывистые французские ругательства таксистов. ― Они ушли? ― прижимая руку к груди, Хачжин опасливо оглядывалась по сторонам. Безмятежное настроение окружающего оазиса начинало вызывать у неё тошноту, потому что стеклянный глаз убитого телохранителя Кьянвана всё ещё смотрел на неё из темноты джунглей. ― У нас получилось взять фору. Этого хватит, чтобы добраться до аэропорта. Найти свою команду я смогу и после того, как посажу тебя на самолет. ― Вы что, останетесь здесь? ― Хачжин не заметила, как сдавила запястье Кьянвана почти до синяка. ― С ума сошли?! ― Хачжин, помнишь, что я говорил тебе в машине? Кьянван мягко разжал её белые от напряжения пальцы, пряча их в ладони. ― Я не в первый раз общаюсь с «муравьями». Они бандиты, но даже у них есть собственные правила, а я должен закончить порученную мне миссию. Дай мне месяц. Я вернусь к тебе, и больше мы никогда не расстанемся. ― Да как Вы так можете… ― Ты мне веришь? Сможешь довериться? Хачжин знала, что эти слова станут её личной мантрой. Она будет перебирать их, как четки, шепча молитву на каждом шарике, пока не увидит его живым и здоровым. Возможно, это и есть искупления для Хэ Су из эпохи Корё за все те годы страданий, когда он был там один, без неё. И всё же, вот они оба здесь. Стоят, укутанные ласковым бризом, бескрайним сиянием горизонта и собственным дыханием. Доверие Девушка кивнула, ощущая во рту солоноватый привкус крови от прикусаной щеки. Она всматривалась в песчинки, облепившие шнурки на её обуви, и пыталась заземлиться и остановить поднимающуюся паническую атаку. Доверие, доверие, доверие, доверие ― Возьмите это. На восемнадцатилетие мама подарила Хачжин жемчужную цепочку, и с тех пор девушка надевала её каждый раз, если не могла справиться с тревогой. Неприметный, но лаконичный перламутрово-кремовый оттенок подходил к любому гардеробу, и в этой поездке жемчуг успокаивающе обнимал её шею за воротником блузки. Хрупкая защелка сломалась, когда мексиканец из «муравьного племени» схватил её за шею, но, к счастью, Хачжин успела поймать несколько жемчужин. И теперь, связав из них что-то вроде браслета, она закрепила им сверток с порошком мирта и протянула Кьянвану. ― Рану нужно обрабатывать каждые три часа. ― Хорошо, я всё понял. Так и сделаю. Хачжин заставила себя распрямить плечи и поймать его взгляд ободряющей улыбкой. Черные пряди, слегка растрепанные от ветра, тонкий золотистый загар на гладкой коже, становящийся светлее в ложбинке между ключицами… наверное, линии его губ и челюсти Бог рисовал особой кистью, тонкими и отрывистыми мазками, какими Со всегда прописывал иероглиф своего имени. Невозможно было представить его ещё привлекательнее, таких людей просто не существует. ― Я готова.

***

Такси нашлось моментально, как и нужный билет. Её самолет вылетал через час, и, казалось, стрелки фантастически большого циферблата в здании аэропорта тикают не на кварцевом круге, а внутри неё самой, как таймер взрывчатки. ― Ваш телефон, ― вдруг опомнилась она, в который раз выбираясь из родных объятий. ― Он… ― Сломан. Утонул в реке. Но я найду способ с тобой связаться. Сейчас девушка не могла представить, как именно он собирается это сделать, но в его голосе слышалось что-то, напрочь прогоняющее все сомнения. Если он обещал, значит, свяжется. Значит, обязательно вернется. Она поднялась на носочки, прижимаясь к его губам в последний раз, запоминая их горьковатый привкус, похожий на дикий мёд. ― Я тебя люблю. Её всегда удивляло то, как просто и искренне Со произносит такие сложные для неё слова. Как истину и самый нерушимый закон мирозданья. Эта бескрайняя сила, исходящая от этих слов, когда-то пугала её, и насколько же нелепыми и мелочными эти страхи казались сейчас. ― Я больше не хочу с Вами прощаться. Пусть это будет в последний раз. Хотя бы на ближайшие десять лет От этой мысли хотелось рассмеяться, но смех почему-то встал поперек горла. Кьянван проводил её до выхода на посадку и провожал взглядом до тех пор, пока она не скрылась из вида. Рана саднила, отдавая неприятной пульсацией по всему телу. Развернув мешочек с миртом, мужчина завязал импровизированный браслет вокруг правого запястья. Обрабатывать ножевые ранения он умел мастерски, ещё со времен армии. Да и, честно признаться, эта царапина причиняла больше неудобств, чем реальных мучений. Главное, что источник его самых больших переживаний сейчас в безопасности. А с остальным он разберется. Рано или поздно.

***

Летними вечерами улица Сэнчжонно выглядела особенно оживленной. Группы восторженных иностранцев пестрили красочными костюмами, и этим создавали ощутимый контраст с предпочитающими классические цвета корейцами. Обманчивый свет неоновых вывесок менял не только оттенки одежды, но и выражения лиц, заставляя снова и снова чувствовать себя незнакомцем в толпе. Енми поднесла к носу шпажку с ароматным куриным шашлыком с терияки. Кунжут ей никогда не нравился, но вот этому блюду он придавал особый привкус, который почему-то ни один ресторан Сеула ещё не смог повторить лучше бабушки Ким из ближайшей лавки. ― Ручей Чхонгечхон был заложен ещё в эпоху Чосон, а теперь это ночной рынок, ― стоящая рядом с ней Хан Ари со снисходительным любопытством наблюдала за очередью голодных у палаток с горячим острым супом. ― Но этот рынок объединяет и богатых, и бедных, благодаря особой атмосфере, в отличие от эпохи Чосон. Енми задержала взгляд на гирлянде коралловых бумажных фонариков, над которыми медленно плыли косматые тучи. Девушки неспеша прогуливались по берегам канала, выложенным фигурной плиткой, а в метре от них переливался всеми оттенками голубого Чхонгечхон. ― В детстве ночные рынки казались мне самым волшебным местом на свете, в котором можно встретить кого угодно, даже самое мистическое существо. Однако я охочусь только за этим, ― девушка выразительно помахала шпажкой. Ари только рассмеялась в ответ, поглаживая её по спине. ― В таком случае я очень рада, что тебе здесь нравится. Енми улыбнулась, пытаясь запомнить это незнакомое тепло внутри. Ей до сих пор трудно было осознать феномен абсолютной любви. Настольной книгой для детей, выросших в детдоме, становилась простая истина: «Никто не будет любить тебя просто за факт твоего существования. Кому-то повезло больше, но вот ты особенный. Тебе эту любовь придется заслужить.» Девушке и самой было смешно от своих детских мечтаний о том, что, если бы ей довелось встретить фею-крестную, она загадала бы у неё не бальное платье или карету, а семью. Такой простой и в то же время значимый жест сестры казался этим самым незаслуженным подарком. Когда она набирала сообщение Ари с приглашением о встрече, она в общем-то ожидала, что привыкшая к роскошным ресторанам и приватным балам Хан Ари откажет без зазрения совести, но ошиблась. И вот уже целый час девушки гуляли по центральному парку Сеула, дегустируя уличные деликатесы и обмениваясь мыслями обо всем сразу. ― Значит, проект эпохи Корё перенесли на сентябрь? Мне подруга рассказала. ― Да, речь идет о целом ряде критически важных сделок, и будет лучше не дергать акционеров за усы, ― Ари разблокировала телефон в поисках важных уведомлений и тут же убрала обратно в кожаный клатч. ― Так, ты всё ещё общаешься с Го Хачжин? ― Ари, она моя лучшая подруга, ― мягкая усмешка в голосе сестры больно кольнула где-то под ребрами. ― Я ведь уже говорила тебе… И я не хотела бы, чтобы ваши размолвки как-то влияли на наши с тобой отношения. ― Я ведь не об этом…просто, ― девушка вертела между пальцами деревянную палочку для пряных креветок. ― Хочу, чтобы у моей донсены был надежные друзья. Но отношусь с уважением к твоему выбору, каким бы он ни был. Кстати, о выборе, хочешь чая с юдзу? ― Конечно. Это мой любимый чай, ты знала? ― Ну, разумеется, я это помню, в детстве у нас в квартире с утра до вечера пахло цитрусами из-за тебя, ― Ари потрепала сестру за щеку. ― Сейчас принесу. Ари была ниточкой, связывающей её с прошлым. И, если у самой Ари о нём остались детские воспоминания, нечеткие и невесомые, как утренний туман, то у Енми на этом месте зияла черная дыра. Однако вот в такие моменты она практически переставала её ощущать, бережно цепляя и укладывая в памяти пусть даже не свои, но близкие по-своему впечатления о семье, которой у неё не было. Пока сестра покупала чай в одной из лавок, Енми поднялась выше, к парковой аллее и устроилась на укрытый от любопытных глаз толстым стволом дерева лавочке, с которой открывался чарующий вид на красочный ночной квартал. ― Ты говорила, что этот проект посвящен эпохе Корё, так? ― обнимая замерзшими пальцами картонный стаканчик, Енми осторожно подула на чай. ― Кем из них была бы ты? ― Императором или императрицей, зависит от того, кем бы я родилась. ― Но император в стране только один, а родиться можно кем угодно… Что, если бы судьба не была на твоей стороне? Длинные ногти Ари с гипнотическим оттенком бордового на пару секунд перестали барабанить по пластиковой крышечке. ― Дело в том, на чьей стороне судьба. Она всегда на стороне победителя, но для начала нужно доказать ей, что ты и есть тот самый победитель. Посмотри на него, ― девушка указала на серебрящийся от неонового света Чхонгечхон. ― Ручей закован в камень, но вода всегда находит выход. Женская природа такая же. Наше искусство ― мягкая сила, способная, как дать жизнь, так и нанести серьезный урон. И ещё ни одному существу в мире не удавалось ей противостоять. У Енми возникло странное чувство. Металлические нотки в голосе сестры и игра теней на лице на миг построил её образ заново, в смутно знакомый и абсолютно чужеродный одновременно. Но уже через мгновение на неё смотрела уже прежняя Ари, с приветливой улыбкой и чарующими ямочками на щеках. ― Поэтому я бы нашла какой-нибудь выход, может, стала бы колдуньей. Это звучит даже забавно. ― Наверное. Енми крепче сжала уже чуть теплый картон, услышав вой сирены скорой помощи на соседней улице. Громкая музыка из баров, галдящие туристы и сирена скорой помощи…вроде бы привычная для города какофония выглядела искаженно жуткой. ― Ну а ты? ― Енми вздрогнула от голоса сестры. ― Готовишься к выступлению? ― Да, мы разучиваем новые элементы каждый урок, поэтому тренировки длятся дольше обычного. На следующей неделе обещали сказать, где мы будем выступать. ― Вот это замечательно, ― Ари отбросила за спину прядь волос. ― Тогда обязательно надо встретиться снова, на этот раз в моем любимом месте. ― Договорились. Температура упала, и под раскидистой кроной дерева становилось прохладнее. Енми встала, попутно собирая мусор со скамейки. В голове всё ещё крутились слова сестры, и потому она чуть не уронила чайный стакан мимо урны. ― Аккуратнее, сестренка, тебе ещё рано летать в облаках. Впереди нас ждут великие дела. Уже поздно, давай я тебя подвезу? ― Я думаю…мне лучше пройтись. Сейчас очень много всего в голове. Ари понимающе кивнула, обнимая сестру на прощание, и Енми успела заметить, что на её губах по-прежнему сиял безупречно стойкий диоровский блеск. Аристократический лоск ― это врожденное или приобретенное качество? Сможет ли она когда-нибудь войти в мир своей сестры и Бэкхена и остаться самой собой без угрозы уничтожения, как это происходит с катышком на одежде или пылинкой на фарфоровой вазе? Сможет ли этот мир принять её? По крайней мере, она может попытаться поговорить об этом. И рассказать о… Вибрация под кожей сумки оповестила её о сообщениях от Бэкхена. Енми была в этом уверена и лишний раз порадовалась, что сможет поговорить с ним вдали от чужих глаз. ― Напиши мне, как будешь дома, ладно? ― Угу. ― Сестра…― окликнула девушку Енми, когда та уже начала спускаться по направлению к парковке. ― Спасибо за то, что нашла меня. ― Я тебя и не теряла. Помахав ей на прощание, Ари исчезла в салоне глянцево-синего мерседеса, а Енми так и осталась стоять в тишине шумящей листвы.