Ани

Если бы Ани предложили выбор — увидеть весь мир, но больше никогда не вернуться домой, или провести всю жизнь в Белой Долине, она выбрала бы второе. Мир можно увидеть и в голонете, но нигде больше не будет такого белого песка, такой блестящей, твёрдой тсерты, стрекочущей тишины холмов и грохота обрушивающихся на землю молний. Нигде больше не будет места, которое она могла бы назвать домом.       Ани родилась и всю жизнь прожила в Милес-Ардене. Она знала кое-что помимо белого песка, тсерты и гроз: бывала в городе, простиравшемся на многие километры, видела парившие над ним в облаках рукотворные острова, ходила под высокими деревьями с огромными листьями, пила воду, бившую фонтанами из мостовой, прямо из мокрых камней, будто в пустыне у этой воды не было цены, за которую можно купить жизнь. И она была бы не против увидеть ещё тысячу мест и вещей, которые не встретишь в Милес-Ардене, но любила она его. Милес-Арден был не самым лёгким местом для жизни, но Ани эту жизнь считала хорошей. Она любила свои размеренные, неторопливые дни, рутину однообразных дел и свободу, когда они были завершены.       У девушки в голубом, которую звали Лианна, но чаще — Ани, была неплохая жизнь.       Ани была младшей из двоих детей. Её брат Рене всегда твердил, что хочет выбраться отсюда и повидать всю галактику, но вот Ани уже было семнадцать, Рене — двадцать один, а он всё продолжал говорить, но по-прежнему оставался здесь.       — Чёртовы грозы, — недовольно бурчал он себе под нос. А сам по ночам стоял на крыльце, закурив сигарету, и смотрел на раскалывающееся небо.       Ани тоже любила смотреть на него. Иногда молнии шли непрерывным потоком по десять-пятнадцать минут подряд, и весь город был словно окружён сияющей стеной от земли до неба. Никто до конца не понимал природу этого феномена. Но так бывало каждый год. Время гроз — так называли в Милес-Ардене эти несколько месяцев. Здесь нельзя было жить из-за них, но когда-то давно вместе с людьми сюда пришла семья из расы ардхонов, спасавшаяся от войны на собственной земле. Вместе они основали город, и ардхоны установили для него защиту от гроз — устройства, расположенные по периметру города и создававшие что-то вроде купола, отводившего молнии. Пройти через пустыню и попасть в город в сезон гроз было почти невозможно. И Ани, глядя на разрываемое молниями небо, думала о том, что в эти месяцы город будто маленький мир в стеклянном шаре — непроницаемый, уютный и безопасный. Но ей никогда не казалось, что она заперта в нём. Наоборот — изолированный, он казался ей бесконечным. Свободным. Словно лежишь в темноте в собственной постели и никто не указ твоим мыслям и мечтам, никто не окликнет тебя, не заведёт разговор, ни о чём не спросит. Будто заслуженный и счастливый отдых после рабочего дня.       Когда гроз не было, Ани часто бывала в пустыне с матерью или отцом. Мать была хорошим охотником и учила Ани выслеживать добычу и стрелять без промаха. Ани впервые взяла винтовку в руки, когда ей было четыре — без позволения, конечно. Тогда она чуть не отстрелила голову себе и руку — Рене, который бросился отбирать винтовку. А учить стрелять мать начала её в семь. К десяти Ани стреляла более чем сносно. К двенадцати — лучше Рене. Рене не хватало выдержки. Чутья, как говорила мать.       — А ты станешь отличным стрелком, — подбадривала она Ани. — Намного лучше меня. У тебя есть инстинкт.       — Откуда ты знаешь? — спрашивала Ани.       — Я видела это, — отвечала мать. — Бабушка же рассказывала тебе — ну конечно, она же всем рассказывает, какая непутёвая у неё дочь — о том, что я уезжала из Милес-Ардена надолго? На десять лет почти. Я много чем занималась в это время. Папа учил меня стрелять, а за те годы я выучилась ещё лучше. Папа был довольно никудышным стрелком, если по-честному. А там я повидала таких стрелков... И они все говорили, что для этого нужно чутьё. Инстинкт. Ты можешь отточить технику и делать отличные, безукоризненные выстрелы раз за разом. Но выстрелы блестящие, невероятные умеет делать только тот, у кого есть инстинкт. Он не только видит цель, он ощущает её. И своё тело он не только настраивает на нужные действия — его он тоже ощущает. Дыхание, напряжение. Такой стрелок не думает в момент выстрела. Он чувствует.       — И я такая? — с гордостью спрашивала Ани.       Мать смотрела на неё серьёзно, а потом улыбалась.       — Да, Ани, я думаю, ты такая.       И Ани сама ощущала это. Сначала мать учила её делать всё правильно, и, конечно, у Ани не сразу получилось. Она напряжённо задерживала дыхание, дёргалась, слишком резко или, наоборот, слишком медленно нажимала на крючок. Но потом, освоив технику, в какой-то момент она обнаружила, что больше не думает об этом. Что-то изменилось — она знала, что нужно делать. Без раздумий. Её мозг просчитывал траекторию, наклон, скорость, движение цели, а её тело подстраивалось под это само. А потом и мозг начал выполнять свои расчёты настолько быстро, что Ани перестала задумываться и о них. И тогда её инстинкт вышел на первый план и расцвёл. К пятнадцати Ани стреляла лучше любого в Милес-Ардене. И это было как стоять ночью на крыльце и смотреть на раскалывающееся небо в сезон гроз. Будто нет ничего, кроме тебя и этого мира. Есть лишь мгновение, в котором ты живёшь сейчас. И ты свободен в нём, как никогда больше, и весь мир в твоих руках.       Родители Ани были тсертанос. Отец, в отличие от матери, никогда не покидал Милес-Арден. Его семья жила здесь с самого основания города, и его род из поколения в поколение исправно поставлял лучших тсертанос, каких только знало это место. Когда наступал сезон сбора, Милес-Арден наводняли подёнщики. Среди них было не так уж много тсертанос высокого класса, и всех их доны давно знали по именам. Рядовым сборщикам выдавали самые простые участки для сбора, самые же ценные и сложные доставались первоклассным тсертанос вроде отца Ани и других проверенных мастеров. Сбор тсерты — не такое простое дело, как думали те, кто принимал эту работу за лёгкие деньги. Многие неопытные подёнщики уходили из Милес-Ардена с пустыми руками, потому что каждого из них доны проверяли, а распознать того, кто не знает, как обращаться с тсертой, было легко. Клубни тсерты были твёрдыми, как камень, а листья — хрупкими, как слюда. Но при этом повредить клубень при неправильном обращении было легко, а собрать листья без навыка — непросто. А повреждённая, неправильно собранная тсерта, теряла свои свойства, не подлежала хранению и портилась почти сразу. Отец Ани знал каждую мелочь, каждую деталь, которой обучили его родители, как когда-то обучили их самих. Он передал свои знания жене, но в его деле, как и в стрельбе, видимо, был нужен инстинкт — она так и не стала настолько же хорошим тсертано, как он. Но это не мешало им счастливо жить и любить друг друга. Мать во время сбора только смеялась, что у мужа одни беды от большого ума — работы больше, чем у неё, и за всеми нужен глаз да глаз. А он отвечал, что глаз да глаз в первую очередь нужен за такими недотёпами, как она. Они хохотали, лупили друг друга полотенцами, пока завтракали рано утром и собирали себе обед в поле, и в шутку бранились, а Рене с Ани хихикали, уткнув носы в чашки с кофе, и подначивали их, за что тоже иногда получали полотенцами, и тогда уже все с хохотом носились по дому и оставляли за собой полный кавардак, потому что времени на уборку не оставалось, а потом, вечером, Ани с Рене прибирались, пока родители были у донов, разбивали участки на следующий день.       Рене хорошо дрался. Странно, с его-то тонкими пальцами уже умелого тсертано. Он пошёл в отца, и доны давно присматривались к нему, вносили, как дон Херонимо, в свои маленькие оплетённые кожей потрёпанные книжки, принадлежавшие ещё прежним донам и передававшиеся по наследству; или, как дона Милагрос — в тяжёлые, исписанные размашистым почерком тома с пометками на корешках, хранившиеся в специальном шкафу. Но Рене любил драться. Он ездил в большой город, где учился у какого-то старого мастера и участвовал в любительских турнирах, и Ани каждый раз думала, что ну вот теперь-то уж он исполнит свои угрозы и уедет навсегда, но он всегда возвращался. Неизменно довольный, даже если проиграл, и с новыми уловками, которые отрабатывал на заднем дворе со своим другом Мире. Мире неизбежно оказывался на земле, но хохотал вместе с Рене — он был таким же беззлобным и любил своего лучшего друга, как брата. Кое-что Рене показывал и Ани, но она была слишком занята своими бесконечными походами в холмы с винтовкой. Он так и не научил её хорошо драться, а жаль. Тогда она могла бы как следует дать отпор людям человека в шляпе, зажавшим её между домами. Но она не смогла. А Рене уже не было рядом. Рене убили в первую неделю.       Когда человек в шляпе только пришёл в город и застрелил шерифа, все были даже не столько напуганы, сколько растеряны. Ужас пришёл позже — когда Рене уже не было, и когда они все смотрели из окон, как дону Милагрос тащат по земле. В начале же ещё была злость, возмущение и готовность драться.       — Они что, думают, они могут вот так прийти и забрать наш город? — горячился Рене. — Шериф — это ещё не весь город. Здесь мой дом, я планирую здесь жить и не собираюсь терпеть эту мерзость.       Ани хотела сказать: "Ты же собирался уехать", но не стала. Мать с отцом что-то возражали, и вскоре Рене перестал спорить. Как оказалось — не потому, что передумал, а потому, что просто решил прекратить обсуждения.       Ночью он с другими попытался напасть на людей человека в шляпе. Ани потом долго думала — почему он не взял её? Она стреляла лучше них всех, почему он не позвал её с собой? Неужели он и сам сомневался, что дело выгорит? Но почему тогда пошёл?       Тело Рене бросили у дверей дома. Мать с отцом затащили его внутрь, да так и сидели на полу над ним, оба плача. Ани сидела рядом, обнимая отца за плечи, и не плакала. Её слёзы пришли позже, когда Рене хоронили. Там, стоя над могилой, она вдруг ощутила боль в груди и такую тяжесть, будто её придавило валуном. Она не могла дышать, в глазах потемнело, она коротко, с трудом, со стоном втянула в себя воздух, её затрясло, мать обернулась и притянула её к себе, и тогда Ани наконец разрыдалась и плакала, пока валун на её груди не стал чуть легче и не позволил ей снова дышать.       Но той ночью, над телом Рене, она не плакала. Тогда она впервые ощутила ледяную ненависть, почти спокойствие, решимость человека, пускающего своему врагу пулю в лоб. Готовность убить человека. И эта готовность пришла так легко, будто всегда жила внутри неё и лишь ждала, когда Ани вспомнит о ней. И она вспомнила.       Она не схватила винтовку и не побежала мстить. Та же холодная ненависть и решимость говорили ей: жди. Пуля найдёт цель. Имена твоих врагов уже написаны на свинце и их не стереть. Будь терпелива, как терпелив выцеливающий стрелок. Ты знаешь, что делать. Жди.       Через некоторое время, уже после того, как тело Рене упокоилось в земле, Ани оказалась в темноте между домами, и четверо людей человека в шляпе зажимали её у стены. Как жаль, что Рене не успел научить её как следует драться. Она выкручивала руки из их хватки, пиналась изо всех сил, но этого было мало. Она хотела закричать, но вдруг осеклась. Она закричит, и ей придут на помощь. И будут ещё мертвецы. Они не спасут её и погибнут сами.       Эта мысль была страшной, безысходной, в ней не было милосердия или сострадания, в ней было лишь знание, опыт прошедших недель, расчётливое понимание. Никогда в жизни Ани ещё не испытывала такой беспомощности. Её Милес-Арден, её город в стеклянном шаре, защищённый грозами, больше не был её тайным убежищем. Он был открыт всему миру, и на глазах у всего мира четверо прижимали её к стене и рвали на ней платье, и она не могла даже закричать.       Но чья-то воля уже вычертила на свинце имена её врагов, и кто-то должен был выпустить эти пули. Так думала потом Ани. На мгновение выстрел дальше по улице отвлёк двоих. Ани рванулась и наудачу двинула изо всей силы ногой в пустоту. Ещё один из нападавших глухо вскрикнул, и хватка ослабла. Ани рванулась ещё сильнее, кто-то схватил её за платье, ткань затрещала и порвалась, Ани чуть не упала, проехалась ладонями по земле, оттолкнулась и побежала, что было сил.       Один побежал за ней, но она юркнула во двор тётушки Арии, и тамошний злобный пёс, которого она знала ещё щенком и который любил её, почти как хозяйку, пропустил Ани и остервенело залаял, кинувшись на преследователя. Ани слышала за спиной, как человек взвыл, выругался, потом — выстрел, и пёс заскулил. Но Ани была уже далеко. Она вбежала в дом, и мать с отцом молча уставились на неё. Она увидела ужас в их глазах и попыталась выговорить:       — Я в порядке.       Но голос её не слушался. Мать, наконец, кинулась к ней, и уже в её руках, дрожа, как лист, Ани смогла просипеть:       — Я в порядке, я убежала.       Потом она долго лежала в горячей воде, так и не в силах унять дрожь. После мать укутала её в халат и обрабатывала ссадины и синяки на руках и коленях, а отец сидел рядом и подливал ей горячий чай с капелькой тсерты, и всё подсовывал мягкие, пахнувшие мёдом и сладкой терпкой травой булочки, которые наспех испёк, не зная, чем ещё занять себя. От тсерты Ани немного повело, и мать с отцом отвели её в кровать, поддерживая с двух сторон. Она так и уснула, всё ещё мелко дрожа, под двумя одеялами, и тсерта дала ей яркие сны, в которых она шла среди голубых цветов, голубой — её любимый цвет, а там и тут, пятнами на этом небесном лугу, вспыхивали ярко-алые бутоны, словно капли крови, пролившиеся из облаков.       Утром она узнала, что ещё две смерти пришли в Милес-Арден, выкупив её собственную жизнь: пёс тётушки Арии и дядюшка Ви. Первый выстрел, что она слышала, был из его старого револьвера. Несколько людей человека в шляпе пришли на его огород и принялись рвать овощи и груши. Дядюшка Ви был совсем стариком и ни черта уже на этом свете не боялся, и почти ничего уже не любил, корме своих наливных душистых груш. Он вышел с револьвером на крыльцо, обдал бандитов отборными ругательствами и пальнул в одного. Дядюшку Ви убили прямо там, на крыльце его дома, размозжив голову о балку, подпиравшую крышу.       Наутро Ани была вялой, словно после лихорадки. Отец разогрел булочки, а мать достала сладкое варенье из груш дядюшки Ви. Ани было велено пока не выходить из дома, и она не спорила. Ей не хотелось. Родители были только рады, что её это не гнетёт. Она убиралась, стирала одежду, готовила, но большую часть свободного времени занималась винтовкой. Десятки раз она разобрала, почистила и собрала её. Она перебрала пули, придирчиво пересмотрев каждую. Старая верная винтовка — из неё она любила стрелять больше всего. Она так же хорошо управлялась и с бластерной, и, конечно, та была удобней и проще. Но было что-то в этом старом оружии, стрелявшим свинцом, что притягивало её. Словно кровь её врагов будет слаще, сдобренная им. Словно смерть будет окончательней.       Ани всё ещё не выходила из дома, когда джедаи пришли в город. Тем утром она надела своё любимое голубое платье — это был подарок Рене, и она часто носила его после его смерти. На первом этаже хлопнула дверь и заплакал ребёнок — соседкин сын. Его мать попросилась пожить у них, потому что ей было страшно одной в большом доме. Её мужа тоже убили. Ани вышла на балкон посмотреть, что за шум.       Она смотрела на джедаев, ещё не зная, кто они. Темнокожая женщина подняла на неё глаза, улыбнулась и коснулась пальцами шляпы. Ани уже не смотрела на неё, теперь она изучала вторую — примерно её ровесницу. Они были одеты, как обычные подёнщики, но Ани чудилось в них что-то иное. Что-то, что она не могла объяснить. В осанке, в том, как они шли, как осматривались из под полей шляп. Что-то в их взглядах. Это были взгляды стрелков. Потом Ани услышала голоса, среди которых были те, что она помнила с ночи, когда четверо рвали на ней платье. Её замутило, и она быстро вернулась в дом, захлопнув за собой балконную дверь.       Назавтра к ним пришла дона Милагрос.       — Я хотела бы поговорить с Ани, — сказала она, едва поздоровавшись.       — С Ани? — удивился отец.       — Вам тоже, пожалуй, стоит остаться, — сказала дона, подвинула стул и села, сложив руки на коленях.       Ани слышала её и уже спускалась по лестнице, когда мать собралась её позвать.       — Как ты? — просила дона Милагрос. — Я слышала, что случилось.       Ани не стала садиться, встала с другой стороны стола, тоже сложив руки и сцепив пальцы.       — Спасибо, дона, со мной всё хорошо, — ответила она. — Как вы?       Отец быстро взглянул на неё, а мать тихо шикнула. Все знали, что произошло с доной, все видели, как её волокли через улицу по пыли, привязав к гравициклу, и как потом она ползла к своему дому, в изодранном платье, вся в грязи и крови. И все считали непочтительным задавать ей вопросы об этом. Ани поступила дерзко и неуважительно. Но дона помедлила мгновение, а потом рассмеялась.       — Со мной тоже всё хорошо, Ани, спасибо. Время лечит. Физически. А для душеного исцеления есть другие вещи. И ты можешь мне в этом помочь.       Ани молчала, не уверенная, что понимает, к чему дона ведёт.       Дона внимательно посмотрела на неё и сказала:       — Мне нужны твои таланты, Ани.       — Какие? — спросила мать, сама забыв о приличиях.       Дона смотрела только на Ани.       — Мне нужен снайпер.       — Что? — выдохнула мать.       Отец выпрямился на стуле.       Несколько мгновений Ани молча смотрела на дону, а потом расцепила пальцы, медленно отодвинула стул, проскребя ножками по полу, и села, облокотившись на стол.       — Я слушаю.       Мать с отцом всполошились было, но дона быстро осадила их и велела слушать. Она рассказала всё. О джедаях, о плане, о том, что теперь у них есть шанс вышвырнуть человека в шляпе из города и отомстить.       — За Рене, — добавила она.       Мать стояла, подтянув зажатую в кулаке шаль к подбородку и нервно комкая ткань пальцами. Отец сидел, опустив голову. А Ани смотрела на дону Милагрос и думала о винтовке, лежащей наверху, и пулях с именами своих врагов.       — Я готова, — сказала она.       — Ани... — тихо окликнула её мать.       — Я готова, — повторила Ани и взглянула на мать. — Это наш шанс. Если дона Милагрос верит в это — я тоже верю. Я никогда не видела джедаев, но я видела этих двоих. Я видела их глаза, мама. У них есть инстинкт.       Мать молча посмотрела на неё.       — Не знаю, о чём она, — заметила дона, — но Ани права. Похоже, что они своё дело знают.       — Мы потеряли сына, — наконец глухо сказал отец и поднял голову. — И мы можем потерять и дочь. Но шансы, что мы потеряем её завтра или в любой другой день, пока люди человека в шляпе здесь, равны. А если мы победим — мы не будем больше бояться её потерять.       Дона Милагрос кивнула.       — Хорошие слова.       Мать всё ещё смотрела на Ани. Наконец она тоже кивнула.       Дона хлопнула ладонями по столу.       — Отлично, теперь подробнее о плане.       Вечером Ани лежала в постели и смотрела на звёзды через раскрытое окно. Три Сестры — три самых ярких звезды на небе — в это время года стояли высоко и были хорошо видны. Мысль о завтрашнем дне не пугала Ани. Она вызывала волнение, ожидание, нетерпение, но не страх. Завтра Ани снова станет свободной. Не потому, что свободным станет Милес-Арден — Ани почти не думала об этом сейчас, словно это являлось лишь следствием, побочным эффектом того, что занимало все её мысли и что определяло её свободу: она будет на своём месте. И там, лёжа на чердаке и прижимая приклад к плечу, она не будет испытывать страх — только покой и ту ледяную решимость, что теперь знала в себе. Она ждала этого с ночи смерти Рене, а может статься, и гораздо дольше. Возможно, эта сила всегда дремала в ней, не имея ни причин, чтобы пробудиться, ни цели. Смерть Рене дала ей и то, и другое. В ту ночь Ани поднялась с пола, испачканная в крови брата, другим человеком — человеком со льдом в сердце и глазами стрелка. Всё, что она умела, обрело смысл. А Ани обрела судьбу.       Она заснула позже обычного, но спала глубоко и спокойно, а проснулась рано, отлично выспавшись. Мать посматривала на неё с тревогой, но Ани выглядела безмятежной. Она поела, выпила кофе и ещё раз осмотрела винтовку.       — Я останусь, — не выдержала мать.       — Нет, — ответила Ани, — не нужно. По плану доны ваше с папой место в полях. Это не менее важно. Мы с тобой лучшие стрелки из всех, кто остался, и ты нужна там, если что-то пойдёт не так. А мне одной будет легче избавиться от винтовки и прикинуться дурочкой, если что.       — А если тебя ранят? — спросила мать.       Ани улыбнулась.       — Они меня не найдут. Ещё поэтому я беру старую винтовку. По выстрелам из плазменной легче отследить стрелка, а эта незаметней.       Мать тоже улыбнулась.       — Ты будто рождена для этого.       — Может, и так, — ответила Ани.       — Надеюсь, что нет, — пробормотала себе под нос мать.       Ани надела голубое платье и бросила на шершавые доски тонкий матрас, чтобы было удобней лежать и платье не измаралось. Она принесла с собой термос и несколько папиных булочек. Солнце ещё светило в маленькое окошко, из которого она собиралась стрелять — через пару часов оно уйдёт дальше по небу, и место станет идеальным. А пока Ани лежала на животе, подперев голову рукой и болтая ногами в воздухе, смотрела на улицу и жевала булку. Словно в детстве, когда она поднималась сюда, чтобы побыть одной или поиграть с игрушками, оставленными здесь Рене.       За двадцать минут до условного времени Ани спустилась вниз, чтобы зайти в уборную и размять ноги, а вернувшись, отодвинула подальше термос и тарелку с последней булочкой, легла, взяв винтовку в руки, поёрзала, устраиваясь поудобней, приникла к окуляру прицела, и уже рассматривала улицу только через него.       Она солгала бы, сказав, что не испытывала волнения перед боем. Но сейчас и оно начало уходить. Теперь мир, разделённый прицельной сеткой, сузился до размеров, ограниченных объективом, отсекавшим всё лишнее, несущественное, не относящееся к делу. Разум Ани делал то же — концентрировался, заострялся, избавлялся от лишних мыслей, деталей, ориентиров, существовавших и имевших значение где-то вовне, за пределами поля зрения прицела — за пределами единственной оставшейся в этот момент реальности.       Со своей точки Ани не видела всю площадь перед конторой шерифа. Но она видела, как Лирна спрыгнула с колокольни, как вспыхнул жёлтым светом меч Торы, а потом хлопок — и площадь заволокло дымом. Ани вздрогнула, на мгновение оторвалась от прицела и вытянула шею, чтобы увидеть всё своими глазами. Дым медленно рассеивался, Ани уловила движение в нём и тут же вернулась к винтовке. Сверкнул джедайский меч, раздался выстрел, Ани инстинктивно чуть двинула винтовку влево и нашла первую цель. Так начался бой.       Ани никогда не думала о какой-то особенной судьбе для себя. Она мечтала, как и все, о разных вещах, но никогда не жила в ожидании великой цели, для которой рождена. Она никогда не искала ответ на вопрос, что сделало бы её жизнь совершенно другой, особенной, цельной. Не задумывалась она об этом и теперь. Но здесь, сейчас, в оглушительной тишине боя, когда каждый выстрел, рёв гравицикла, крик, был не шумом, но сигналом, ориентиром для выстрела, она испытывала то, что дало бы ответы на все её вопросы — если бы она задавала их. Именно здесь и сейчас она была больше на своём месте, чем когда-либо, и её разум был чист и спокоен, как никогда. Лёд, разливавшийся по её жилам, не давал руке дрожать, а глазу — не вовремя моргнуть. Её дыхание было ровным, как во сне, а мир в прицельной сетке — чётким и резким, как верное слово, как точный выстрел. Сейчас Ани была той, кем пришла в этот мир. И каждый её выстрел был точен.       Последним она вышибла из седла гравицикла одного из тех, кто хватал её тогда за руки у стены. Она позволила себе помедлить, держа его на прицеле и ведя, но лишь на мгновение — достаточное для того, чтобы оно врезалось в память, но не слишком длинное, чтобы упустить цель. И после того, как седок рухнул на землю, а гравицикл пропахал песок и замер, наступила настоящая тишина.       Ани медленно поднялась, разминая затёкшие мышцы, подхватила винтовку, спустилась вниз и впервые с той ночи вышла на улицу. Солнце ещё стояла высоко. Человек в шляпе лежал в белой пыли, дона Милагрос и темнокожая женщина-джедай стояли над ним. Ани помедлила и сделала то, что её мать ни за что не одобрила бы: пожевала губами и сплюнула на песок.       Жизнь в Милес-Ардене быстро входила в прежнюю колею — шёл сезон сбора тсерты, и все обсуждения, слёзы и радость были оставлены на потом. Теперь Ани проводила все дни в полях — сборщиков едва хватало. Те, кто не был занят на сборе, приводили в порядок город — выбитые стёкла вставили, стены домов покрасили, скрыв следы выстрелов. Джедаи ушли. Дона Милагрос взяла шефство над сыном покойного дона Херонимо, наставляя его, как быть новым доном. Мире всё ещё каждый день ходил на могилу Рене и клал на неё то свежие цветы, то сладкую траву, то оставлял металлическую кружку с водой — традиция, которую уже и не все помнили, но семья Мире хранила её.       Ани навещала брата не так часто. Но уже после ухода джедаев она пришла, чтобы положить на его могилу пулю.       Мире был там. Он косо взглянул на неё и скептически просил:       — Надеюсь, ты не выковыряла её из человека в шляпе?       — Нет, — ответила Ани. — Это символически, идиот. Но на ней есть посвящение.       Мире взял длинный тяжёлый патрон в пальцы и прочитал:       — "Имя врага твоего".       Он помолчал, а потом кивнул.       — Мне нравится.       Они пробыли там, пока солнце не начало садиться, а по дороге домой говорили о том, как Рене всё собирался уехать, о его планах, о раннем детстве, которого ещё не застала Ани, об обещаниях, что они с Мире давали друг другу, о жизни, которая успела случиться — и которая не успела.       После завершения сбора Ани снова стала часто уходить в холмы. Иногда с матерью, но чаще одна, чтобы побродить по пустыне, пострелять по мишеням, полежать на белом песке среди колючих кустов, прикрыв глаза шляпой от солнца. День за днём она отправлялась туда, как иные отправляются на поиски сокровищ, и Ани проводила часы в собственных поисках. Сила, что она ощутила после смерти Рене, снова дремала в ней, ожидая новых причин проснуться. И хотя теперь Ани ощущала её, как суть, сердцевину себя, как покой и лёд, растворённые в самой её крови, текущей по венам, всё же ей не хватало той ясности и остроты чувств, что она испытала в день боя с человеком в шляпе. Теперь остались лишь их отголоски, и пусть она и знала, что её суть уже не изменится и то, что она обрела, навсегда останется с ней — этого было мало. И Ани лежала на белом песке, закинув руки за голову и глядя на небо из-под полей шляпы, и думала о доме, который никогда не хотела покидать, и о себе, которую едва начала узнавать.       До нового сезона гроз оставалось несколько дней, когда она снова пришла на могилу Рене, чтобы встретить там Мире.       — Сделай кое-что для меня, — попросила она. — Подбрось меня до столицы на корабле.       Мире взглянул на неё с интересом, но без удивления, которого можно было ожидать.       — Ты решила?       — Что?       — Решила уехать наконец?       — Почему ты решил, что я собиралась?       Мире пожал плечами.       — Не знаю. Ты целыми днями пропадаешь в холмах, и... в тебе что-то изменилось. Да ведь?       Теперь Ани пожала плечами.       — Не думаю. Просто... стало понятней. Так подбросишь?       — Ты же знаешь, что всегда можешь вернуться?       Ани улыбнулась.       — Я не настолько изменилась, Мире. Если бы сомневалась, что смогу вернуться — не уезжала бы. Это мой дом.       Мире рассмеялся.       — Звякни — я тебя встречу.       — Договорились.              ****              Девушка в голубом платье шла по городу, надвинув шляпу на глаза и неся старую винтовку и небольшой вещмешок за спиной. Иногда она поднимала голову и смотрела на огромные парившее в облаках острова, на небоскрёбы, шпилями протыкавшие их. Она шла не торопясь, разглядывала безделушки на придорожных лотках, купила яблок у торговца фруктами, села отдохнуть на скамейке в парке. Она смочила пальцы в фонтанах, бивших прямо из мостовой, и надолго задержалась у них, прежде чем наконец войти в здание биржи напротив.       Работник изучающе взглянул на неё.       — Имя?       — Ани.       Он приподнял бровь.       — Лианна Д'Арно, — поправилась Ани.       — Какую работу ищете?       Ани секунду помедлила, прежде чем ответить.       — А где сейчас, — наконец спросила она, — спрос на хороших стрелков?       Работник откинулся на спинку стула и рассмеялся.       — Везде, дорогая, абсолютно везде, — всё ещё смеясь, ответил он.       Ани бросила мешок на пол, сняла с плеча винтовку и прислонила её к стойке.       — Что ж, — сказала она, — значит, мне потребуется время, чтобы ознакомиться с вариантами.