Обездвиживание

      Гэвина окружала боль. Болели запястья, удерживаемые кабельными стяжками, болели руки и лодыжки, скрученные веревками, болел живот, куда его ударили не раз, скула, в которую пришёлся другой удар, голова, содранные костяшки пальцев… Тело состояло из боли и ничего, кроме боли, не существовало. Его крепко связали; Рид пытался пошевелить рукой, но это лишь вызвало новую вспышку боли.       Детектив Рид слыл неприятным и странным сотрудником. Странность выражалась в том, что большую часть времени он сидел без дела и залипал в игры на телефоне, но если в руки попадало дело, стоящее его внимания, Рид становился слишком продуктивным. Все силы он бросал на расследование: дергал криминалистов, ездил по городу, спал по пять часов, запирался в архиве и гнался за подозреваемым с маньячным упорством. И именно это нездоровое состояние вывело его на Ричарда Андерсона — человека, державшего в страхе весь преступный Детройт. Это не было преувеличением; Ричард строго следил за исполнением приказов, поставками оружия и наркотиков и ситуацией в городе. Про него ходили страшные слухи: что он приказывал выдирать ногти, прижигать кожу, выкалывать глаза… И не боялся делать это лично.       И теперь, когда связанного Гэвина тащили к этому человеку, он с ужасающей ясностью понял, что его жизни конец.       Его втащили в полутемное помещение, похожее на склад. Шаги тех, кто его нёс, эхом отдавались от обшитых металлом стен, скрипнул холодный железный стул, на который его усадили. Гэвина раздирала боль, кровь засыхала и неприятно стягивала кожу, он не мог пошевелиться. Никто не вспомнит про Гэвина Рида, когда его убьют, как бешеную псину. Никто.       «Только бы это произошло быстро», тоскливо подумал Рид.       — Оставьте нас, — раздался властный голос.       Стало тихо. Рид почувствовал, как сильные холодные пальцы хватают за подбородок и тянут голову вверх. Преступник и полицейский встретились взглядами. Злые серые глаза и уставшие зелёные, с красными от недосыпа белками. Выточенное лицо с острыми скулами и мятое, с щетиной и шрамом. Совершенство и самоконтроль против хаоса и усталости.       — Наконец-то я встретил вас, — сказал Ричард. — Давно ждал встречи.       — Дождался, — с ухмылкой ответил Гэвин. «Подыхать, так с музыкой», решил он.       Ричард тонко улыбнулся.       — Для обездвиженного человека вы ведёте себя слишком нагло.       — А что ты мне сделаешь? Пристрелишь?       Серые глаза вспыхнули.       — О нет, мистер Рид. Вы мне нужны.       — Зачем?       — Вы… заставили меня побеспокоиться, скажем так. Никто ещё не подбирался ко мне так близко, и я хочу узнать, где слабые места.       — Слабые? — головная боль мешала думать, и Гэвин ответил не сразу. — Ты же сам послал своих людей за мной. Ты, сука, знал, где я буду.       — Конечно, я следил за вами. Вы привлекли моё внимание, искали меня и моих людей. Не мог же я такое оставить.       — И… что ты со мной сделаешь?       — Прошу прощения?       Вежливость от того, кто приказал его избить и связать, выглядела так нелепо, что лицо Гэвина непроизвольно исказила нервная ухмылка.       — Ты же меня в живых не оставишь, так? Я же видел, кто меня схватил, куда увезли, видел… тебя. Ты узнаешь то, что тебе нужно и убьёшь. Так?       Ричард наклонился и прошептал на ухо:       — Пока не решил. Во многом это зависит от того, как вы будете себя вести. Но вы мне нравитесь таким. Обездвиженным.       Он выпрямился и продолжил ровным голосом:       — Я прикажу вас развязать, затем мой человек увезет вас и подлечит. Но помните, что вы останетесь связанным. Одно лишнее движение, и я об этом напомню. Вы понимаете, о чем я?       — Вполне.       — Отлично.       Ричард вышел. Вскоре зашёл другой человек, разрезал верёвки и помог детективу добрести до выхода: затекшие ноги плохо слушались. Что ж, пока что он жив, и его даже вылечат, но это мало что меняло. Сейчас, пусть и не буквально, но он полностью обездвижен.