Догоняя на полусогнутых

«Три года живет та любовь, что не штурмовала вершины и не побывала на дне, а свалилась с неба готовенькая. Любовь живет долго, только если каждый из любящих знает ей цену, и лучше расплатиться авансом, не то предъявят счет апостериори» Марк Марронье // Фредерик Бегбедер

Октябрь 2017 Денис до сих пор помнит холодные руки на своем вздрагивающем теле и ледяные от приоткрытых в мороз окон пальцы, сжимавшие его майку. Он не забывал насмешливый взгляд зеленых глаз напротив и дорожку косой темной челки тоже не смог изгнать из памяти. Потому что засело намертво, как будто и не было этих десяти лет, как будто их не разделило косой чертой между настоящим и прошлым. И тихий шепот на ухо с придыханием тоже не получилось вычеркнуть. Потому как в его взрослой реальности больше никто не мог одновременно убить и воскресить собственным именем, горячо подаренным теплым дыханием. Он давно утопил внутри себя любые мысли о былом, предпочитал не вспоминать детдомовские стены, обклеенные пошлыми вырезками из старых дешевых журналов, и вязкую, пресную кашу в тарелках со сколами. Но утащить на самое дно мысли о том, как Рамиль в прохладные ночи забирался к нему на кровать, чтобы согреть, а на деле лишь больше заковывал в ледяную корку, было попросту невозможно. Как минимум потому, что Денис, раз за разом приподнимавший одеяло в приглашающем жесте, как будто бы принимал эту пытку. Любил её больше, чем тепло тонкого одеяла, в которое он кутал свои замерзшие пятки. — Иди сюда, мерзляк, — обычно раздавалось сбоку, когда Соколов в очередной раз обреченно стискивал зубы от холода. Но Денис не вставал, поскольку призывающее «Иди сюда» всегда заканчивалось тем, что Рамиль, перебираясь по скрипучим половицам, нырял к нему в тесноту одноместной кровати. И всегда первым клал пальцы на его плечи и прижимал ближе к себе, упираясь лоб в лоб. — Идите сюда, Денис Викторович! — звучит надрывно бойкий голос из другого кабинета, и Денису приходится вынырнуть на поверхность, отдышаться с секунду. Он устало трет виски, опрокидывает в себя глоток остывшего кофе, который и кофе-то с трудом мог называться — так, некрепкая бодяга, намешанная с молоком и сахаром. Воспоминания Соколов не любит, зато давно набил синяки в тайм-менеджменте, поэтому знает, что десять минут в день, потраченные на повтор кадров из прошлого, — немыслимая роскошь. А на неё у Дениса времени нет. В менеджерской Катя перелистывает в руках стопку бумаг и торопливо передает их Соколову, как только тот показывается в дверях. Пальцем указывает в подпункт у строчки акта. — Мы не можем так сделать, верно? Денис читает бегло, потому как договоров этих в свое время пересмотрел столько, что в голове одни буквы да цифры. — Не можем, клиент не согласует. Пусть поставят свои условия, не дави на них. Если по срокам укладываемся, то подписывайте и запускайте в работу. — А если нет? — уже с меньшим воодушевлением интересуется Ната, обреченно падая в кресло. На ней удлиненная юбка-карандаш, но она все равно умудряется совершенно неженственно раздвинуть ноги в разные стороны. И даже маленький каблук на её лодочках выглядит как-то не к месту, словно обработанный в фотошопе. Денис вспоминает, как десять лет назад она, воровато оглядываясь, приматывала пустую консервную банку от кильки в томате к облезлому кошачьему хвосту, а потом подолгу хохотала, взявшись за живот. Это тогда она была «Наткой», сейчас же — Наталья Сергеевна для подчиненных, Ната — для Соколова. Они пережили детский дом вчетвером, вцепившись друг в друга зубами, но до взрослой и осознанной жизни добрались уже опустошенным дуэтом — не смогли обогнать обстоятельства. На приключения всегда подбивала Натка, просчитывал каждый шаг сам Денис, а вот Борьке Емельяненко доставалась главная роль — держать безмозглых приятелей за шкирки, пока те не подняли на ноги весь состав воспитателей. И он цеплял их перед самым прыжком в пропасть, каждый раз по-взрослому отчитывал крепким словом, а потом, насладившись собственной властью, терял весь лоск, чтобы через пару часов втроем получить нагоняй. И даже тогда, когда их трио переросло в квартет, а смуглый Рамиль впервые разделил с Денисом холод ночной постели, Соколов не оставлял попыток прекратить поток баловства. — Блядство, — Ната прикуривает и неловко поправляет юбку руками, смотрит виновато. — До сих пор не привыкну, представляешь? — Ты теперь в руководстве, нужно соответствовать. В курилке прохладно, и Денис накидывает на плечи Наты легкий жакет. — А ты — руководство. — Непривычно? Она улыбается и кивает на свои ноги: — Можно мне урежут зарплату, но разрешат опять носить кроссовки? Вот это действительно непривычно. А то, что ты, как раньше, взял поводья в руки — так это нормально, ты для этого создан, — она сбивает пепел в узкое горлышко пустой бутылки от газировки и через некоторое время спрашивает: — Связывался с Емельяненко? — Еще нет, но в пятницу отправлю ей цветы. — Я скучаю по нему. Денис втягивает в себя дым, рассматривая город через окна. Сколько лет прошло? Пять? Пять повторяющихся лет, пять отосланных букетов. И пять однотипных открыток с каллиграфически выведенным «Соболезную» на лицевой стороне. Боря разбился на учениях, оставил вдовой любимую жену и бесцеремонно покинул их квартет, вычеркнув себя из числа участников. От него остались только пара-тройка детдомовских вещей, обручальное кольцо и ровная гладь могильной плиты. Они так и не сдружились со Светой, но продолжили исправно слать цветы каждый год и навещали могилу. Вдвоем, потому что «трио» — это когда трое, а Рамиль давно исчез с радаров. — Я тоже, Ната, я тоже. И непонятно, скучает ли он больше по Борьке, который уже «никогда не», или по Рамилю, которого еще носит земля. Но если от воспоминаний о Емельяненко веяло тоской и теплом, то Хасанов, как и раньше, возвращал его в холода, укутывал метелью и в памяти отпечатался ледяной глыбой. До вечера Соколов копается в документах, выпивает, кажется, едва ли не с десяток кружек кофе, торчит на удручающе нудных встречах и подписывает бумаги, которые раз за разом носит Катя. Он рад, что взял её на стажировку: при всей своей миловидной внешности у девчонки имелись мозги. Она не пересекала черты, не вваливалась беспардонно в кабинет и в целом в работе продемонстрировала завидное рвение. Ната её хвалила больше, чем следует, и взяла под свое крыло, несмотря на сопротивление Дениса. Тот был из «старой школы», верил в протаптывание пути, в гранит науки и свое будущее тоже построил сам. После детского дома его поставили на учет, через полгода по сиротской программе получил квартиру на окраине. Нате повезло меньше — ее отец хоть и был лишен прав, но фактически существовала мать. И вместо квартиры ей достались три года на попечении родительницы-алкоголички. Но их крепко-накрепко сросшаяся дружба не позволила отделиться, и вскоре Соколов сам забрал ее к себе. Они выживали на пособие, изредка разрешали себе покупки получше гречки, а пару «государственных» кроссовок и носков продавали на «авито». Так и перебивались. Она поступила на менеджмент, Денис — на юрфак. И в учебу вгрызлись так, как никогда раньше, отрабатывая каждый минус, перегрызая глотки за любой намек на статус «оборванца». Все знали, что Денис с Натой сироты, пытались щеголять на их фоне, кичились дорогими цацками, но воспитанные ежедневными стычками в детском доме те не превратились в жертв, быстро обрубили концы сплетен. — Денис, едешь? — Ната стоит в дверях, вертит в руках ключи и клюет носом. Время давно перевалило за полночь, но они привыкли уходить, когда до следующего рабочего дня оставались каких-то несчастных шесть-семь часов сна. Это при том, что Денис не кинется дома перебирать субсчета. — Уже закончил, пойдем. Он хватает куртку, зевает в ответ. Офис закрывает Ната, подписывает бумаги на охране. На улице — промозглая осень, корявые лужи в отслойках асфальта и ледяной ветер. Денис поднимает голову к небу и вдыхает полной грудью. — Всё еще думаешь о нем? Она знала, что Рамиль его сломал. Или починил. Для общества подходил скорее первый вариант, для Соколова — второй. И точно была в курсе, что чинили его без предупреждения, вторгаясь в личное пространство, меняя снаружи и изнутри. — Думаю. Десять лет прошло, а я все еще думаю. — Ты его любил, — уверенно сообщает Ната, и Денису нечего возразить. Пугают только цифры. Они виделись последний раз в тот самый вечер, когда Хасанов как обычно лег к нему в кровать. И ничего в его жестах, легкой улыбке и привычно холодных ладонях не выдало, что ноябрьская ночь — финал в их совместном взрослении, точка, которую Рамиль превратил в восклицательный знак. И с этого момента прошло десять лет. Десять! Еще тогда, перечитывая книгу за книгой, Денис поворачивался к Хасанову и доверительно шептал: «Как можно спустя время забыть, как выглядит человек? У всех взрослых плохая память? Бред какой-то. Разве это возможно?». И Рамиль гладил его по колену и, задумчиво глядя в сторону, кивал. А теперь спустя десять лет Денис был уверен лишь в двух вещах. Во-первых, если бы не их общая фотография с вечеринки на Новый год, то черты лица Рамиля давно бы стерлись из памяти. Во-вторых, можно бесконечно врать себе и другим, но на протяжении такого долгого времени оставаться помешанным на образе. На видении, с которым не было ничего, кроме односторонней влюбленности со стороны Дениса. Он прощается с Натой, высаживая её у Динамо, и терпеливо ждет, когда она скроется за дверью подъезда. Может, они и выросли, может, им скоро тридцать, но он не перестанет считать её сестрой и «провожать до дома по ночам» не вычеркнет из списка обязанностей. Они давно выехали из той старой квартиры, обзавелись своими, хоть и съемными, стали самостоятельными, но не убили в себе родственную нежность. Пусть и не семья по документам, но между ними было что-то куда крепче, чем узы свидетельства о рождении и метка в паспорте. Дома тихо. Денис ставит пластинку и под Земфиру неспешно ужинает, разливая вино в два бокала. Себе и пустоте. И как обычно выпивает первый, растягивая удовольствие, медленно, чтобы через двадцать минут залпом выпить второй. Он набирает привычный номер, долго подбирает параметры с менеджером и уходит в душ, чтобы подготовиться. Через час к нему приезжает мужчина, смуглый, с темными волосами, косой челкой и зелеными глазами. И трахает его до самого утра, пока Денис, упираясь головой в подушку, мычит совсем чужое имя. Март 2006 Натка ныряет руками в ведро и, перебирая мыльными пальцами, теребит в воде пару футболок и свои белые трусы в горошек. У нее мальчишеская стрижка, плотно сжатые губы и узкие плечи, и выглядит она как воробушек на жердочке. За ухом торчит сигарета, и образ этот веселит куда больше, чем ее гневные речи. — Задрали! Честное слово, задрали, Денис! Давай надерем им задницу? Я устала по семь раз на день перестирывать вещи. — Давай, — радостно соглашается Соколов, присев рядом. В ведре одна из его любимых футболок, вся в краске и пятнах. А треклятого Леху с его пацанами хочется прибить обеими руками, — я её еле выпросил в прошлом году. Пришлось менять на тамагочи у Мишки. Обидно! — А мне как обидно. Борь, а ты что молчишь? Боря насмешливо гладит её по голове и тоже садится рядом. Они втроем образуют какое-то подобие совета вокруг старого дырявого ведра. — Меньше нужно было ругаться. Зачем Лёхе гвоздь в стул вбили? — Так он мне пенопласт на кровать раскрошил, — отбивается Ната, злобно вытирая нос тыльной стороной ладони. — А ты ему сожгла тетради. — А он мне… — Ага, — перебивает Емельяненко, — «а я, а он, а я, а он». Не устали еще от этих стычек? — Ну а чего он прикопался ко мне? — Может, ты ему нравишься? — делает робкую попытку догадаться Боря, но Денис в ответ хмуро кивает. — А я тогда тут при каких делах? Тоже скажешь, что я ему нравлюсь? Боря тихо смеется, отбирает у Наты ведро и достирывает вещи сам. И абсолютно не смущается, перебирая руками её белое белье. Потому что у него самого точно такое же. А еще у Дениса. И у остальных пятидесяти воспитанников детского дома под Калугой. В показ мод тут не играют, выдают пачкой однотипную одежду, разве что на праздники присылают подачки поинтереснее. Но они не берут, отмахиваются. Меняют исключительно на то, что приносят другие ребята. — Ты его провоцируешь. И я провоцирую. Только во мне побольше веса будет, а ты шкет, весь из себя тонкий и звонкий, вот он и цепляется. — Да чем я его провоцирую? — Ты знаешь чем! — он кивает на Натку так, чтобы та заметила. — Борь, ты перечитал всякой романтики дрянной, — вяло отбивается девчонка и кривит лицом. — Ничего я не перечитал, глупости. Вечером они собираются в общей комнате, и высокая, стройная девушка, новая воспитка, ставит просмотренный до кадровых дыр боевик. Борька с Натой как по сценарию зачитывают надрывно фразы, повторяя реплики актеров, за что получают по шее быстрее, чем кончается очередная файт-сцена. Денис не участвует, молча разрисовывает маркером Лёхину куртку, свисающую со спинки стула напротив: Николаев, не насторожившись, сел прямо перед ним. Натка старается отвлекать мальчишек впереди, но один из пацанят все-таки смекает обернуться. Их долго растаскивают по углам, пока Лёха орет, что не оставит от Соколова и мокрого места. Дениса отправляют в «белую комнату», маленькую спальню для отщепенцев, не угодивших социуму, и он лениво мажет взглядом по потолку, зачитывая на память стишок из учебника по литературе. В комнате скучно, нет книг, а все его развлечения отбирают еще на входе, оставляя в одиночестве «подумать над своим поведением». Соколов не уверен, что проблема в нем, поэтому засыпает быстрее, чем косые тучи перекроют лунный свет в узком окне. Утром его продолжают держать в изоляции пару часов для приличия и лишают завтрака. Выпускает Дениса Нинель, еще одна молоденькая девица, которая, видимо, не смогла пробиться по карьерной лестнице и теперь перебивается на подработке с сиротами. С такими же, как он, без роду и племени. — Иди, познакомься с новым мальчиком. — Зачем? — его действительно мало интересовали новички. Обычно это дети младшего возраста, потерянные и избитые ситуацией, оказавшиеся на задворках общества из-за своей ненадобности. И здесь он тоже проводит параллель с собой и своими друзьями. Они были такими же, и возвращаться в прошлое Денис не планировал. Втроем пережили, и новенькие тоже переживут. — Он теперь будет жить с тобой в одной комнате. Денис удивляется, робко пытается отбиться от неожиданного соседства, но Нинель явно встала в тот день не с той ноги. Она тянет Соколова на буксире, толкает небрежно в комнату. — Это Рамиль, он твой ровесник. Ну же, поздоровайся! — она сжимает его плечо, и от боли Денис мямлит вымученное «здарова». Ему отвечают тем же. Голос хриплый, прокуренный. — Разбирай вещи, если нужна помощь, то зови, — Нинель кивает уже не Денису, тормозит в дверях и оборачивается через плечо, — и никаких драк. Поняли? Они дакают синхронно и остаются в одиночестве, разделенном громким хлопком двери. Денис топчется у стены, отмечая, что на левой половине комнаты отсутствуют его плакаты. Рамиль взгляд улавливает, тихо объясняет: — Извини, мне пришлось их снять, но они целы, положил на твою кровать, — он указывает рукой на скомканную простыню. Плакаты действительно ровной стопкой лежат в стороне. — Ты так и не представился. Как зовут? — Денис. Соколов. Но можешь звать Деней. — А я Рамиль, можно просто Миля. — От тебя отказались? — Соколов привык к бесцеремонности. В детском доме не существовало удобных и неудобных вопросов — была общинность. Одинаковое белье на всех, одинаковые условия, одинаковое прошлое. От них от всех когда-то кто-то отказался. Но Рамиль лишь хмурит брови и отвечает угрюмо: — Нет. — Тогда почему ты здесь? — Потому что так надо. Денис кивает. Он не знает, что означает это «надо», которое привело в детский дом. Но если оно и существует, то никак его не касается. Возможно, пока что. — Что это у тебя? — Соколов указывает на вещи в чемодане. Не таком, как у них у всех, стильном, под кожу. — Это? — Рамиль достает из-под горы футболок аккуратно сложенную толстовку, яркую, зеленую. — Привезли из Америки в прошлом году. Нравится? — Ага, четкая. И не только потому что у Дениса не было таких вещей, а потому что в центре сияла нашивка из Reebok. Такой вообще ни у кого не было. Натка позже заявит, что это «винтаж». — Не злишься, что придется жить с кем-то? — Нет, — честно отвечает Соколов, — а если бы и злился, то не на тебя. — А на кого? — На кого угодно. Может, на родителей, из-за которых приходится заменять понятие «жить в семье» на вот это всё, — он обводит взглядом комнату, — а может, на систему. Но не на тебя. Рамиль внимательно наблюдает за тем, как Денис продолжительное время клеит на скотч плакаты на своей половине комнаты. Первым делом — обнаженку, за которую здесь не стыдили, вторым — комиксы, третьим — пару картин с Аленом Делоном. — Почему почти везде одни мужчины? — сосед без ехидства рассматривает постеры и волей-неволей поглядывает на Дениса. — Мотивация. Стараюсь бегать по утрам, не отлыниваю на физкультуре, но, как видишь, толку мало. — А Делон? Тут Соколову впервые становится неловко. Он шмыгает носом, просит жалостливо: — Смеяться не будешь? — Не буду. — Нравится. Мы с Людой из столовой все деньги тратим на кассеты, по сто раз их пересмотрели. А некоторые — даже на французском. Но языка не знаем, просто пялимся. — Серьезно? Значит, я теперь живу с неисправимым романтиком? Денис не обижается. Спасибо и на том, что не втаптывает его в грязь. Апрель 2012 Руку Наты Денис не отпускает ни на секунду. Ни на отпевании, ни тогда, когда побледневшая от горя Светка в черном платье проводит их к столу. У Наты теплые ладони и красные глаза, выплакавшие за последнюю неделю, кажется, литры слез. Она старается не смотреть на комод, и лицо Борьки с фотографий кажется всё еще беззаботно счастливым. Живым. Его хоронили в закрытом гробу, попрощаться как следует не получилось, но Соколов все равно прижался всем телом к деревянной крышке, как будто разделяя их последнее объятие. Он больше не улыбнется, не пожмет горячую ладонь, не встретит очередной праздник с Емельяненко. Потому что от Борьки не осталось и следа. Денис вспоминает, что дома стоит бутылка красного за какие-то бешеные деньги — подарок от Бори. Они договорились выпить его «по важному случаю», но за этим поводом всегда стояли какие-то отговорки: открытие бизнеса — не так уж и торжественно, его свадьба со Светкой — «давай лучше по водочке», покупка квартиры — банально. И бутылка отодвигалась в дальний ящик, а Борька с улыбкой сообщал, что, наверное, она ждет, когда Денис наконец-то отыщет Рамиля. Емельяненко тоже был в курсе, принял без сомнений и соколовскую голубизну, и его безумную влюбленность. И корил постоянно за то, что Денис в итоге и не искал, спрятался за очередными сомнениями. «Ты даже спишь с теми, кто так на него похож. Это практически на грани святотатства. Ты ему как будто поклоняешься спустя все эти годы!» — любил повторять Емельяненко за пятничным бокалом пива. А теперь пятниц не будет. И пива тоже. И Бори. — Он был отличным другом. Денис произносит это так громко, что тишина за столом взрывается от звука. Светка кивает без тени улыбки, машинально гладит сына по голове. Макс похож на Борю, практически копия, и это ранит ее сильнее, чем фотография погибшего мужа на комоде. — Лучшим другом, — поправляет Ната. — Лучшим. Май 2006 — Пасуй! — орет Борька с другого конца поля, перебегая от центра в сторону. Он легко обходит долговязого Жорика, ныряет к боковой линии и активно машет руками. Денис легко отбивает мяч носком кроссовки и, убедившись, что Емельяненко успевает перехватить, несется следом. Он умудряется увильнуть от подножки Лёхи, акробатически дернувшись в сторону, но все равно летит на землю кувырком. Колено прошибает от боли, и он воет в землю, сжимая ногу. К нему подбегает Егоров, машет парням двумя руками, кричит на все поле уверенное «тайм-аут». Бледному Соколову ощупывает чашечку. Спрашивает мягко: — Здесь болит? — У Дениса нет сил выжать из себя слова, но он отрицательно качает вместо этого головой. — Ага, не здесь. А тут? — пальцы впиваются в то самое место, и Соколов издает то ли обреченный стон, то ли вопль раненого животного. — Все плохо? — Боря тут как тут, садится на колени рядом, гладит Денисово плечо ладонью. — Жить будет. Так, парни, несем страдальца в медпункт, живо! Отказаться не получается, и Денис, заранее готовый к позору, вдруг оказывается легко поднятым в воздух. Он тихо вскрикивает, цепляясь за чужое плечо. Рамиль держит его, будто Соколов весит не больше мяча, прижимая к себе. — Играйте, я донесу. Все равно хотел зайти за таблеткой, — он буднично, не сбиваясь в хрип от тяжести, проговаривает фразу и, развернувшись, несет в сторону корпуса. У Рамиля длинные ресницы, и Денис смущенно пялится на него, поджав губы. — Я бы и сам дошел. — Может, и дошел бы. Но так легче же, скажи? — Меня засмеют потом все парни, — он закрывает ладонями красное лицо и обреченно мычит куда-то внутрь самого себя. — Пусть попробуют. Попытка слезть самостоятельно ничего не дает — Рамиль только крепче прижимает Дениса к себе умиротворяющим «сиди смирно». Приходится послушно прижаться плечом к чужой груди и надеяться, что Хасанов не посмотрит на его пунцовые щеки. Но он замечает их даже через неплотно сжатые пальцы Соколова. — Ты как Сандугач с рисунков, — восхищается Рамиль, придерживая Дениса еще крепче, когда пинает ногой дверь корпуса. На недоуменный взгляд продолжает, — дочь падишаха из народных татарских сказок. Впервые вижу, чтобы так краснели… — Да как ты! — возмущение пробирает Соколова с головы до ног. Сравнил! С девчонкой! — Тише, тише, я не хотел обидеть! Не двигайся, ты хоть и принцесса, но все еще мальчишка, тяжело. Оплеуху, по мнению Соколова, Рамиль получает заслуженно, и дальше до кабинета медсестры Денис раздраженно плетется один под метким взглядом соседа. Июль 2006 Борька разбегается от косого, раздвоенного пару лет назад ударом молнии дерева и, пятками погружаясь в песок при каждом резком движении, летит прямиком к тарзанке. Он цепляется куда лучше, чем Натка минутой ранее, поэтому в воздухе его выносит гораздо дальше прошлого рекорда по прыжкам. Боря не стесняется громко орать от восторга на все водохранилище и махать пятками в разные стороны, как лопастями вертолета. — Прыгай уже! — кричит Ната. Ей немного стыдно, что из всех ребят она первой соскользнула в воду, не удержавшись на тонкой влажной от других мокрых рук веревке. — КЛА-А-АС! — визжит Емельяненко перед прыжком и отцепляется слишком бодро для того, кто час назад по дороге на Яченское клялся и божился, что не полезет на «орудие пыток». Денис не любит тарзанку, потому что руки от природы слабые, поэтому в гордом одиночестве пинает рогоз. Солнце жарит вовсю, и Соколов безжалостно подставляет бледные плечи под пекло. Он кидает осторожный взгляд на Хасанова, который давно успел накупаться и теперь сидел под деревом, жевал травяную соломинку и изредка вытягивал ноги из тени. У Рамиля проблем с фигурой нет. По крайней мере, так кажется Денису, который незаметно сравнивает их тела, проходясь ладонями по себе. У него — слабо развитая мускулатура, узкие, почти девчачьи бедра, в руках ни силы, ни мощи. У Хасанова — крепкие руки и аккуратный пресс, еще и кожа не отдает мертвенной бледностью. Словом, парень парнем, а не как Денис. Он трогает свой ровный живот, обводит пальцем пупок и горестно вздыхает. — Я всю жизнь буду похож на девчонку? — спрашивает сам у себя, прежде чем усесться на горячий песок. Мимо пробегают младшие, пиная мяч, предлагают сыграть, но настроения нет, и Соколов вяло отмахивается, как от слепней получасом ранее. Их над озером — тьма тьмущая, и все его плечи давно покрыты красными ранками. — Пойдем прыгнем разок? — Рамиль оказывается слишком близко к нему и чересчур неожиданно, и Денис вздрагивает, покрываясь мурашками. Он ненароком кидает взгляд на мальчишескую грудь и чувствует, как во рту начинает вязать, словно после сладкой хурмы. — Не хочу, у меня не получается. — Я помогу. — Как? Рамиль зовет за собой, а Денис отчего-то плетется следом. Борька из воды радостно машет рукой: — Вода, как парное молоко, парни! Айда к нам! Хасанов подхватывает тарзанку одной рукой, вцепляется пальцами в веревку. Поворачивается и тянет ладонь к Денису. На его лице мягкая улыбка, он тихо шепчет: — Иди ко мне. Соколову страшно. Не от прыжка, а от самого голоса, прожигающего хуже солнца. Теплого, забирающегося в самое нутро. И от руки, которая ждет его, тоже страшно. И от собственного сердцебиения — практически до ужаса. Но Рамиль терпеливо ждет, не обращая внимания на улюлюканье парней из воды. Ладонь у него все еще холодная, и Денис ежится, впуская Хасанова в свое пространство. Но они не остаются держаться за руки. Вместо этого Рамиль резко прижимает его к себе и опять убивает тембром: — Денис, обхвати меня крепче, — и послушно ждет, пока Соколов сдавит его ребра поперек, уткнувшись носом в грудь, — держись! Хасанов подхватывает его тело так, что пятки против воли отрываются от земли и, сделав пару уверенных шагов назад, прижав к себе свою визжащую ношу, резко отталкивается. Денис издает какой-то животный звук и замирает от ужаса, когда осознает, что они вдвоем — птицы, парящие над озером. И это мгновение, как с помощью кнопки «стоп», замирает не только перед его глазами, но и где-то внутри. Последнее, что он видит, перед тем как тело грузно уходит под воду, шальную улыбку на лице Рамиля. И улыбается он только для Дениса, глядя прямо в глаза. Под ровной гладью — всплески от их прыжка, но Соколов не торопится вынырнуть, он держится ближе ко дну, открыв глаза. Силуэт Рамиля рядом, касается его ноги своей, мягко проводит рукой по груди Дениса, чтобы через секунду подхватить за плечи и утянуть наверх. — Ты как? — Хасанов приглаживает волосы и смеется, потому что Денис поперхнулся водой и теперь кашляет, как припадочный. — Ты псих! А если бы я умер? — Глупости, — он смотрит на Соколова с той самой легкой улыбкой, — я бы тебя спас. Декабрь 2017 Елку Денис заносит в квартиру по старой привычке, от которой так и не отучился за десять лет. В детском доме государство всегда выделяло бюджет на высокую, щедро украшенную спонсорами, и каждый год перед праздниками Соколов сидел под ней часами, разглядывая иголки. Ему нравился Новый год, пожалуй, даже больше, чем собственный день рождения месяцем позже. Ната звонит ближе к ночи, опаздывает, но обещает притащить оливье, курицу прямиком из духовки и пару бутылок шампанского. Денис не торопит, не любит нестись сломя голову. От этого долго моется в ванне, натирает тело маслом, а потом без спешки расставляет столовые приборы на барную стойку и раскидывает по квартире новогодний хлам: то там приткнет пышный еловый веник, то тут. С огоньками справляется быстро и даже не летит вниз со стремянки, как в прошлом году. Он привык украшать квартиру прямиком тридцать первого, но заранее закупал подарки и алкоголь. Вот и сейчас кидает тоскливый взгляд под елку. У самого низа, закиданного зеленой тканью, одиннадцать подарков: один — Нате, остальные десять — Рамилю. Они не виделись сотни и сотни дней, но свое обещание Денис не забыл и продолжал каждый год покупать то, что позволит вернуть Хасанова хотя бы в воспоминаниях. — Кошмар, на улице метет что есть мочи! — Ната залетает шумно в квартиру и отряхивает длинное пальто от снега. В руках — подарочный пакет, но она ловко прячет его за спиной. — Нет-нет, рано! Держи этот. Денис расставляет на столе еду, перекладывает курицу из стеклянной посудины на круглое блюдо, сервирует овощами и рисом. Они не ждут праздника, поэтому шампанское он разливает просто так, без повода. На Нате атласное платье в горох, но нет обуви — она закидывает босые пятки прямо на тумбочку у дивана, вертит в руке бокал. — Вот еще один год без них, да? — Да, даже не верится. Пошел уже одиннадцатый, а я всё еще не забыл. Ни про Борьку, ни про Рамиля. — Как думаешь, он искал нас? Тебя? Денис пожимает плечами: — Меня не трудно найти. Если бы искал, то давно бы нашел. Да и зачем ему это? Не было между нами ничего. Ничего из того, за что стоило бы цепляться. — А мне кажется, что было. Ты ему нравился, он вечно с тобой носился, как с маленьким. — Может, я напоминал ему кого-то из родных? — Нет, — Ната настаивает, пропуская колье между пальцев, — так на семью не смотрят. — Давай не будем об этом. Пойдем к столу? И накройся пледом, а то холодно. Сентябрь 2006 — Накройся, дурак, на улице мороз! — Рамиль цепляет пятку Дениса, проходится подушечкой большого пальца по ступне. Дурацкая ласка, но Соколов ведется на нее, покрываясь румянцем. В комнате темно, и это единственное, что спасает его от позора. Он давно свыкся с мыслью, что детали в его теле дали какой-то сбой. Что каждое прикосновение отдается в груди звонкой отбивкой. Что мысли хаотично вертятся в голове, стоит Хасанову в очередной раз произнести его имя. Денису опять страшно, он ведь знает, что бывает с такими, как он. И реакции того же Лёхи тоже боится до усрачки. — Мне не холодно, — врет, утаскивая ногу под одеяло, но тонкая ткань не спасает, а щели на окнах пропускают слишком много, чтобы остаться в тепле. Все его тело давно покрыто коркой воображаемого льда, а горячую воду, как назло, отключили. — Я же вижу. — Ничего ты не видишь, ложись уже. Хасанов как будто бы соглашается, укладывается на свою кровать и замирает в тишине. Денису спустя минуту даже кажется, что тот успел уснуть, погрузившись в темноту. Он храбрится недолго. Недостаточно, учитывая, что его тихий скрип зубами от холода раздается с такой громкостью, которую не скроешь ни одним враньем. Разумеется, Рамиль слышит и громко хохочет на всю комнату. — Да ты замерз, я смотрю. — Нет! Денис продолжает гнуть свою линию. Он не то чтобы замерз, ему просто стыдно признаться. Минут через десять коленки начинают дрожать. Да так, что очередной стук тоже не спрячешь за счастливыми речами. — Иди ко мне, я согрею, — в темноте видно, как угол одеяла приподнимается в воздухе. Дениса приглашают, но он, все еще смущенный, не двигается. — Не нужно, я сам. Но скрип соседней кровати только убеждает в том, что ему не поверили. Рамиль мягко опускается на его простыню, накидывает поверх второе одеяло и забирается в кокон к Денису с ногами. Ласково касается плеча, и от резкого холода его ладони Соколов дергается, втягивая носом воздух. — Прости, у меня всегда так. Зато теплое тело, попробуй обнять, станет легче. И Денис обнимает, потому что окоченело все, что вообще могло окоченеть. Тело Хасанова не просто теплое, оно горячее, и Соколов умоляет себя не придавать значения, не анализировать. Да, он уткнулся в чужие ключицы. Да, он сам решился вдохнуть носом терпкий запах мускуса и пряностей. Да, в этом нет ничего странного. Январь 2018 — С праздником тебя, дорогой! — Ната целует его в щеку, обдавая запахом легкого парфюма. Пахнет жасмином и бобами тонка. — Ну, проходи, чего стоишь? — оборачивается через плечо и мягко подзывает Лёху. И чересчур гостеприимно впускает в квартиру Дениса, как в свою собственную. Он ничуть не изменился, разве что состриг буйные пепельные патлы до безобразно короткого ежика, но на лицо был все тем же хулиганом. Даже, если на нем аккуратный пуловер и тонкие очки в темной оправе. Денис пропускает хмуро, хоть и сам согласился на это воссоединение, проклиная и Нату, и социальные сети. Надо же, нашлись. Спустя десять лет! И, оказывается, уже полгода морочат друг другу голову цветочно-букетным. А Соколову при этом ни слова, только постановка перед фактом за сутки до дня рождения. Мол, «со мной будет Лёша. Какой? Ну, ты чего! Наш, детдомовский!». А то, что он ее трусы на флагшток при въезде на территорию в тринадцать лет повесил, — это так, баловство «наше». — Привет, — он тянет Денису руку и жмет мягко. И быстрее, чем Ната протягивает подарок, громко произносит: — Прости за то, что тогда было. Денису есть за что его прощать, и он заторможенно кивает. Простил, десять лет как. — Я дураком был, сам понимаешь, детство в жопе играло. — Верю, проходи, не стесняйся, — но сам не то чтобы окончательно впадает в иллюзию счастливой встречи. Он помнил Лёху таким, каким тот был десять лет назад. И избиение за «пидора» из вен не вытянешь, потому что до сих пор гудит предплечье на плохую погоду. Но тот не проходит, продолжая сжимать край пуловера. — Я серьезно, Денис. Всё в прошлом, я повзрослел, ты тоже. И сейчас мне неважно, с кем ты спишь. — Мы не спали. Соколов слишком резко обрывает извинения, делает осторожный шаг назад под пристальным взглядом Наты. — Хорошо, не спали. Но, — Лёха делает короткую паузу, поправляя очки, — ты же понимаешь, как это выглядело со стороны. — Как? По-пидорски? — Брось, я же не копаться в чужом белье пришел. Извини, ладно? Всё давно изменилось, у тебя и у меня в том числе. И взгляды на жизнь тоже изменились. — До каких пор? Пока Ната тебе не даст? — он взвинчен, выпаливает слишком молниеносно, чтобы успеть подумать. — Денис! Ната кидает на него убийственный взгляд, осторожно ставит подарок на пол, на Соколова глядит с неприкрытой обидой. — Мы пойдем, наверное. Ты сегодня не настроен праздновать. — Стой, погоди! — Еще раз с праздником. — Ната! Он хватает ее за руку. — Прости, правда, не знаю, что на меня нашло. И ты, Лёш, не думай плохого, — Денис тянет их обоих к себе и даже закрывает глаза на то, что ботинки у Лехи оставляют мокрые следы на плитке. — Пойдем, ладно? Они сидят в гостиной прямо на полу, и Соколову кажется, что так правильнее, — забыть старые обиды и погрузиться в новое и неизведанное. В конце концов, Леша тоже человек, может оступиться, проехаться ребрами по щебенке, а потом долго оттираться от грязи. Да и эти десять лет… слишком длинные, чтобы оставить все на своих местах, чтобы не сдвинуть их с мертвой точки. И на Нату старый приятель-неприятель продолжает смотреть, как на божество, и руку свою кладет ей на колено с излишней осторожностью, как будто боясь обжечься. В прошлом они с легкостью обгоняли друг друга в проделках, а теперь она послушно разрешает Лехе войти в круг общения, даже ведет на перемирие, выдает самолично белые флаги. Разве это не шаг для нее самой? Не прыжок через голову? И если она смогла, то отчего бы и Денису не разбежаться перед отчаянным скачком? — Ты изменился, — тянет Леха, выпуская электронный дым в потолок. Теперь он не шмалит всякую погань, а цивильно вдыхает никотин через гаджет. — Внешне? — И внешне тоже. Раньше казалось, что ты весь состоишь из отлётов. Что ни день, то Соколов на другой планете, как будто бы не с нами. Потом появился Рамиль, — он улыбается, поглядывая на Дениса, — вы спелись, и меня это раздражало, если честно. Почему он выбрал тебя? Почему не нас? Я злился, а вы опять садились в космолеты и улетали. — Ты перепил, кажется. — Нет-нет, я почти не пьянею от алкоголя. И, возвращаясь к теме, со стороны все так и выглядело. Ты сидел где-то на орбите, а потом затащил туда и этого парня. А он все летел за тобой и летел. Денис впервые за вечер хохочет от души на пару с Натой. Вытирая выступившие слезы, уточняет: — А кем ты работаешь, если не секрет? — Писателем. По мне видно? — Слышно! Ноябрь 2006 — Слышишь, что говорю? — Борька толкает Дениса в плечо, наклоняется близко, чтобы щелкнуть перед носом пальцами. — Ага. — Ну-ну, врешь ты все, Соколов! Спрашиваю, что дарить будешь Рамилю? — Секрет, — и он действительно не собирается ничего говорить. Потому что стыдно до ужаса — так нервничать до плотно сжатых губ и красных ушей из-за какого-то подарка. И ведь ничего постыдного, простая безделушка, но Денис никогда не был так взволнован. Только и делал, что представлял раз за разом реакцию Рамиля. Может, пошлет его? Может, обрадуется? И Соколов старается не вертеть в голове мысль, мол, с каких пор его вообще так волнует Хасанов. Особенно, когда до праздников еще полтора месяца. — Ну, хоть намекни! — Борь, — вымученно вздыхает Денис, пряча подарок за спиной, — не приставай, ладно? Потом расскажу. Борька хмыкает, но совсем не обижается. Или делает вид, что Денисовы отговорки его вполне устраивают. Заваливается на соседнюю кровать и бодро укладывает руки за голову. — Ты же знаешь, что мы лучшие друзья? Ты, я и Ната? Соколов недоуменно кивает. — Тогда ты понимаешь, что должен нам многое рассказать. И я говорю сейчас не только о подарке, — Емельяненко многозначительно подмигивает, но не давит, хоть и знает, что Денис этот намек словил губами и проглотил наживкой. Потому что не дурак, — но и о Рамиле в целом. — Ты понял, да? — Мы знакомы с детства. И да, я понял. По тебе видно, дурья ты башка. — Видно? — Ага. То, как ты смотришь, то, как трогаешь его невзначай, — это не пропустишь. Денис опускает смущенно взгляд в пол, шмыгает носом. — Теперь ты всем про это расскажешь? Что я пидор? — Совсем, что ли? — Борька опять вскакивает, садится у его ног. И обнимает за плечи, прижимая. — Ты мне брат, друг и семья, от такого комбо не отказываются. — И Нате не расскажешь? — Она уже знает, догадалась. — Как? — По морде твоей сокольей. Так что дарить будешь? Денис мнется недолго, с секунду, но подарок вытаскивает из-за спины. Пакет дешевый, прозрачный, но с симпатичным бантиком из обрезок Наткиной старой юбки. — Он сказал, что ни разу не получал подарки «от души». И вообще в их семье не принято дарить, только получать. Я пообещал, что буду делать это каждый год. Ну, дарить. Борька тихо смеется: — И что, даришь ему кольцо и сердце? — Хуже, Борь, — Соколов тяжело вздыхает, откидывая голову на плечо друга, — как будто сам себя дарю. Остается только бант повесить. — И что там? — … — Ну, давай уже, рожай! Интересно ведь. — Грелка. Боря поднимает брови и недоуменно пялится на пакет. — Грелка? — Ага. — И что в ней такого? И разве ж это особенный подарок? — Да, — Соколов пальцами проводит по коробке, задевает яркий бант, — но там еще записка. — Ага, — довольно щурится Емельяненко, заглядывая в глаза, — так дело в записке? Дай угадаю, признание? — Нет. — Приглашение… на ночь? — Боря! — Ну а что ты тянешь? Говори давай! — Черт, ты меня сейчас засмеешь, Борь. Сам себя не узнаю! Как девчонка, ей-богу. — Да успокойся же ты наконец, не буду я смеяться. Денис выдыхает, набирает побольше воздуха в пересохший от волнения рот и громко тараторит, сжимая Борькино плечо: — Я написал «Пусть она греет твои руки, если рядом не будет моих»! Глупо, да? Емельяненко молчит слишком долго, чтобы у Соколова состояние вернулось в норму. Он и так слишком много бумаги перевел, пока исписывал вдоль и поперек один и тот же текст. И боялся быть отвергнутым быстрее, чем грелка коснется хасановских ладоней. А теперь еще и Боря… держит паузу. — Ну, чего ты молчишь, Борь? Мерзко звучит, да? — Нет, не мерзко. — Ну так почему не отвечаешь? Боря поворачивает голову и нахально тянет лыбу на все лицо. И рукой вдруг накрывает Денисову голову и треплет, треплет, треплет волосы во все стороны. — Что ты творишь? — Соколову смешно, но он все равно пытается отбить метким ударом чужую ладонь. — Дурак ты, Денис! — Почему? — А говорил, что это не признание. Глупости, — он тихо смеется, сжимая тонкие пряди, — оно это и есть. Самое настоящее! Февраль 2019 — Денис Викторович, к вам пришли! — голос из динамика звучит тихо, но уверенно. Первый опыт Кати в роли личной помощницы — не зря все-таки Ната настояла. Говорит, что это и девочке поможет опыта набраться, и Соколову подразгрузить и так нестабильный график. — Кто? У меня на сегодня не назначено, — он еще раз бросает взгляд в календарь, но колонка девственно пуста. — Не знаю, Денис Викторович. Говорит, что будет общаться только с вами. — Ладно, впусти. И заодно принеси кофе, две чашки. Предупреди Степанова, чтобы был готов вмешаться, если будут проблемы. — Конечно, Денис Викторович. Проходите, — это уже не Соколову, а неизвестному гостю. Денис оглаживает смятую рубашку и откидывается на спинку кресла. Он привык к неожиданным встречам и нахальным клиентам — в их бизнесе это не моветон, а привычка. В дверь стучат, и Денис громко кричит, чтобы входили. И уже тише просит, чтобы дверь прикрыли за собой, «а то сквозняк». Гостя он не знает, но тот отчего-то заставляет его нервно сжать ладонь второй руки под столом. Слишком выточенный силуэт, чересчур… похожий на тот, который он видел когда-то давно. И внешность, и темные волосы — это всё ему знакомо. Настолько, что не нужно вспоминать прошлое, чтобы выцепить образ из памяти. — Проходите, присаживайтесь. Вы по какому делу? Мужчина в ослепительно белой рубашке аккуратно садится напротив, подтягивая брюки. И Денис клянется себе, что голос, который прозвучит с секунды на секунду, тоже покажется ему знакомым. — Простите, что оторвал от дел. Игнат, — гость тянет ладонь и крепко сжимает руку Дениса. — Денис, но думаю, вы это знаете, — Соколов слегка подрагивает. Голос! Чертовски похож и одновременно отличается. У Рамиля он был хриплым, глубоким, сдавливающим нутро, а этот звонкий, словно колокольчики. Игнат не отрывает взгляда от Дениса, но руку все равно убирает через несколько мгновений. Но не глаза. Продолжает изучать Соколова настолько внимательно и дотошно, насколько это вообще возможно. — Что-то не так с моим лицом? — Ох, извините! Старая привычка при плохом зрении, — он улыбается, уставившись куда-то в сторону. — Так что вы хотели? — Задать вам несколько вопросов. Денис с изумлением показывает на ноутбук: — Но вы могли сделать это по почте или набрать меня, адрес и номер есть в открытом доступе. — Это не те вопросы, которые стоит обсуждать по телефону. — Допустим, — манера гостя тактично уходить от прямого ответа начинает его раздражать. Медленно, но все же начинает. Еще и это сходство! Он на всякий случай вспоминает, не вызывал ли Игната «на ночь», но лицо не мелькает в памяти, — тогда задавайте ваши вопросы, у меня есть от силы минут пять. — Катерина сказала, что у вас нет больше встреч. — Есть, но личные, — он врет, но все равно сжимает губы от досады. — А вы не такой, каким я вас представлял. — Вы? Меня? И по какому поводу? Игнат смеется, подкатывая стул поближе. Теперь расстояние между ними — каких-то сорок пять сантиметров офисного стола. — Скажите, у вас сейчас есть партнер? — Еще раз? — Соколов слишком вывернут наизнанку вопросом, чтобы ответить. И фраза про «личный разговор» всплывает слишком не вовремя. Да уж, точно не для деловых встреч и сообщений на электронку! — Партнер. Есть? — А вы уверены, что я готов с вами это обсуждать? Он тянется к кнопке вызова охраны, потому что сил общаться с дотошным гостем нет. Но Игнат метко перехватывает его запястье. — Что себе позволяете! — Денис вскрикивает, но вырвать ладонь не может — не в тот спортзал, видимо, вкладывал деньги. — Подождите, не спешите вы так. Секунду, одну секунду, — Игнат роется в переднем кармане жакета, — да где же она, — и опускает руку в джинсы, — ага! Вот, держите! На стол летит квадратная визитница. — Возьмите! Но Соколов наконец-то вырывает руку и вскакивает, напряженно искря тихим гневом. — Покиньте мой кабинет! — Посмотрите на визитку. — Дверь, — Денис почти кричит, — в той стороне. — Визитка! — Да черт бы ее побрал! Посмотрю, а потом вы выйдете отсюда бодрым шагом, иначе я зову охрану, — он резко хватает железяку, щелкает крышкой. Однотипные визитки сыплются щедрой рекой на деревянную поверхность. Денис вытягивает первую попавшуюся, читает быстро. «Юридический консультант, компания ООО. ФУЛЕР, отдел логистики, Хасанов Игнат Мунирович» Злость испаряется быстрее, если десять раз подряд перечитать фамилию, от которой последние десять лет кровь стынет в жилах. Так кажется Денису, который медленно падает обратно в кресло, не переставая губами повторять каждую букву. — Денис Викторович, все в порядке? Мне позвать охрану? — Катя заглядывает в кабинет. В руках поднос и две кружки. — Нет, выйди, пожалуйста. — Хорошо, но ваш кофе… — Катя, ВЫЙДИ! — кричит в ответ. К черту кофе, к черту Катю. А когда за ней закрывается дверь, он поднимает взгляд на Игната, недоверчиво, с болью тянет: — Кто вы? — Юридический консультант, там написано. — Вы знаете, о чем я! — Раз вы знаете, значит, не забыли о нем? Денис стонет в потолок: — Хасанов, да? Вы его брат? Ответьте, прошу! — Брат, старший. Похож? — Очень. А он?.. — Здесь, в Москве. — Но почему пришли вы, а не он! — А вы ждали его? Десять лет? — усмехается Игнат и подмигивает так, что Соколову в момент становится неловко. — А вам какое дело? Может, и ждал. Хасанов — не тот, который нужен — задумчиво кивает, говорит тихо, но уверенно: — Значит, ждали? Он тоже ждал. — Ага, и ни разу не написал, не позвонил? Хорош же ждун. — Я поэтому и здесь. Могу закурить? — он вертит квадратной пачкой перед глазами Дениса. — Здесь нет, но можно в курилке. Они выходят из кабинета под любопытный взгляд Катеньки, а Денис старается не рухнуть в обморок от столь неожиданного визита из прошлого. Хасанов его ждал. В смысле, не искал, сбивая коленки, а терпеливо ждал. Чего? Когда у Дениса все ниточки оборвутся, а чувства иссохнут? Так это просто чудо, что его больной страдающий любовью организм не превратился в мумию, а до сих пор гудел от воспоминаний. И что Рамиль не исчез из памяти — тоже чудо. Игнат прикуривает, все еще пялится на Дениса изучающе, начинает неспешно: — Вам не казалось странным, что мальчишка из обеспеченной семьи оказывается вдруг в детском доме? — Казалось. — И вы никогда не спрашивали об этом? Соколов пожимает плечами. Не спрашивал, потому что не давали зеленого света. На эту тему Хасанов не говорил ни с кем, и кроме того самого «надо» больше и слова-то не сказал. — А если я вам скажу, что никто от него не отказывался? Ну, в том смысле, в котором жили в детском доме вы, Ната и Боря? — Откуда вы?.. — О, не удивляйтесь! Я про вас знаю абсолютно все, если не больше. Передайте потом «спасибо» Мильке. Так вот, — он выпускает дым в потолок и аккуратно опирается о стенку, — не отказывался никто, так было необходимо. Наш отец — не самых честных правил человек, и когда в бизнесе пошли трещины, пришлось быстро обезопасить семью. Особенно Милю, которому тогда не было восемнадцати. — И поэтому сослал в детский дом? — Хуже! Отказался по всем бумагам, но вы не смотрите волком, Рамиль сам на это согласился. Так было безопаснее. Нам нужно было дождаться его восемнадцатилетия, чтобы документ о дедушкином наследстве вступил в силу, и Милю не… — Не убили, да? — А вы догадливый. Да, чтобы не убили. Но дедушка и тут подпортил все карты, да и вы умело втиснулись в колоду. — Я? — никотин застревает в горле на каждом слове. Диалог идет витиевато, а Денису все не терпится ломануться к выходу. И найти, увидеть, посмотреть в глаза. Десять лет! А теперь их разделяет совершенно странный диалог с его старшим братом. — Когда Рамилю исполнилось восемнадцать, его забрали, но это вы и сами помните. Последний его праздник отметили с ним именно вы, подарили эту дурацкую грелку. Представляете, она полностью износилась за эти годы, а он все равно ее возит с собой. За границу, в отпуск, к отцу на встречи — везде таскает, как придурок. — Глупый, — тянет, а у самого внутри теплеет. Не забыл! Рамиль все еще про него помнит. — Говорю же, придурок. И едва сев в машину, заявил, что не поедет никуда, что наследство ему не сдалось, что бросает все и выходит из семейного бизнеса. А потом доводит отца до сердечного приступа. Папа бы понял, если бы Миле приглянулась девчонка, смог бы умаслить всех, вытащить ее из вашей бедности, но вы парень. Он был на грани истерики! И отец, и Рамиль. Орали так, что звенели стекла. А потом вдруг это наследство. Мы были уверены, что по документам ему достаточно перейти порог совершеннолетия. — А на деле? — Десять лет. Вступить в наследство Миля мог бы только через десять лет. На оглашении сидели все близкие родственники, так что вы можете представить, что это значит? — Не совсем. — Нам казалось, что он уже в безопасности, но эти цифры доказали обратное, — он тихо смеется, и вот этот смех пробивает дыру в Денисовом теле. Хриплый, как у брата. — У всех в тот день слюни едва ли не через уши потекли. Потому что если Рамиль не переживет этот десяток, то по документам все переходит к кузенам по отцовской линии. А если и они вперед ногами на тот свет отправятся, то еще дальше. Мы же восточных кровей, у нас там на одной голове дело не кончается. — Но он смог, выжил. Вы же сказали, что он в Москве! — Да, выжил. Да успокойтесь вы, он цел, невредим, даже не инвалид. Наследство вступило в силу с небольшим опозданием на пару месяцев, сегодня. — И вы? — И я понял, что он не передумал. Вы вряд ли догадывались, но он следил за вами все эти годы. К слову, ему льстило, что мужчин вы подбираете исключительно с его внешностью. Но это же его и злило ужасно. Он вас любил тогда, и любит сейчас. Настолько, что первым делом после подписания документов попросил меня поговорить с вами. Сам бы он не смог, не выдержал. — Поговорить? Не выдержал? О чем вы! Куда мне ехать? — Денис срывается с места, но ладонь Игната опять останавливает. На этот раз поперек живота. — Стойте, я не закончил, это важно. Он действительно без ума от вас, как бы ужасно это для меня ни звучало. И «без ума» — потому что все десять лет он был рядом незримой тенью. Посылал цветы на могилу Боре, помог выиграть тендер, который открыл вам дорогу в будущее, и с машиной проблему решил. Денис вспоминает, как долго боролся за ту самую комплектацию внедорожника, как колесил по всем автоцентрам в Москве, как орал с консультантом на синохроне. А потом вдруг все разом разрешилось, нашлась и машина, и нужная комплектация, и вежливости в сотрудниках прибавилось. Думал, что случайно попал в нужное время и в нужное место. Оказывается, не своими молитвами. — Но приблизиться к вам — значит, подставить вас под дуло пистолета. Любое вмешательство в его жизнь — угроза для Рамиля. Он готов был рискнуть, но не я и тем более не отец. Папа был уверен, что пройдут года и Миля перебесится, забудет. Но вы не представляете, каких трудов стоит выгнать очередную копию вас из его спальни. В этом вы оба, конечно, похожи до ужаса. Даже на расстоянии десяти лет выбирать не оригинал, а подделку… И верить, что на другой стороне еще ждут. Глупо, да? Я тоже так думал. — Он тоже?.. — Да, брал других, думал о вас. Бред из серии бульварных романов, но так и было. Скажите, если не секрет, вы же тогда так и не спали? Денис отрицательно качает головой. Не было никакого секса, даже поцелуй был, но и тот — дурацкий, легкий, почти несуществующий, как казалось раньше. — Тогда мне это все еще больше непонятно. Вы пробыли вместе почти год, но между вами так ничего и не было. Тогда откуда это? Эти чувства? Его распирало до трясучки в машине, когда отец за ним приехал. — Я не знаю. Это почти что помешательство. — Вот и мне так кажется. Но я приехал не за этим. Дело в том, что последние полгода выдались жаркими, ему пришлось оставить вас без надзора. А сегодня он наконец-то свободен от всех этих гонок с собственной жизнью. И первый его вопрос — не появился ли у вас партнер? — Партнер? — Денис смеется почти в полный голос. — Я десять лет дрочу на его светлый образ, не могу нормально построить личную жизнь, а он думает, что за каких-то полгода у меня может что-то измениться? — Пожалуй, вы правы. Позвольте тогда спросить, если можно, тут уже чисто мой интерес. Теория Марка Марронье — ложь или истина? — Ах, Бегбедер. Вы знаете, сколько раз я перечитывал эту книгу? Раз пять, не меньше. Все хотел убедиться, что вывод в конце — ошибочен и глуп. Но вот вы стоите и рассказываете мне, что Рамиль все еще ждет меня, а я, как дурак, только и делаю, что криво-косо, но пытаюсь догнать прошлое, даже обогнать. — И все же, любовь живет три года? — Нет. Она живет столько, сколько её будут подпитывать с двух сторон. И так вышло, что в нашем случае десяти лет не хватило, чтобы все обрубить. Дайте мне наконец адрес, я и так слишком долго ждал. Ноябрь 2006. Последний вечер — Идешь ко мне? — Подожди, у меня кое-что для тебя есть. Денис летит к тумбочке, дергает щеколду резко, громыхая железками внутри полок, засовывает руку и вытаскивает пакет. Поворачивается, вприпрыжку добежав до кровати Рамиля. И, пока не поселился червячок сомнений, протягивает быстро, присаживаясь рядом. — Что это? — Подарок. Рамиль неловко вертит пакет в руке: — Но у меня день рождения еще не скоро. — Это просто так, там ничего особенного, — Соколов сжимает рукой матрац, чтобы не сбежать от волнения. «Ничего особенного» — это его чувства, вложенные в короткую записку, от которой слишком просто отмахнуться. Особенно, когда ее дарит парень. А принимает — тоже парень. — Ну, тогда я открою. Он засовывает ладонь в пакет, вертит в руках бумагу с бантиком, развязывает осторожно, стараясь не повредить. И, развернув первый слой, неаккуратно сбивает листок ладонью. Тот, сделав плавный оборот в воздухе, падает к Денисовой ноге. «Господи, это точно знак, плохой знак!» — думает Соколов и, дернув ногой, прикрывает лист пяткой. Ничего, он и так отдаст подарок, без записки. Пусть и без слов, без корявого почерка на выдранной из тетради бумаге, но Рамиль поймет, что это «от души». Но маневр не остается незамеченным. — Зачем прикрыл? Это же было в подарке, — Хасанов кивает головой, указывая на стопу. — Это ерунда, наверное, случайно попало. — Но попало же. Покажи. — Нет, лучше распечатывай подарок. — Сначала это, а потом уже подарок. Показывай давай, я не обижусь, что бы там ни увидел. «Может, и не обидишься. А если да?» — Денис сильнее прижимает ногу к полу. Черт с ним, он будет бороться до конца. — Так, не глупи, покажи, Денис, — Рамиль слегка повышает голос, а у Соколова вся душа разом в пятки уходит. И этим самым местом он сейчас пытается прикрыть всю подноготную. Хасанов наклоняется быстрее, чем Денис успевает среагировать, и холодные пальцы, схватившие за щиколотку, замораживают на месте. Его ногу приподнимают аккуратно, словно он на пятьдесят процентов состоит из хрусталя. И записку Рамиль тоже цепляет медленно, не отрывая глаз от взгляда Соколова. Как будто приковывает к матрацу своими ледяными глыбами, а зрачками — наоборот растапливает корку, делает мягким и послушным. Наверное, именно поэтому Денис не прыгает в окно, испуганно пялясь на лист бумаги. Рамиль не тратит много времени, чтобы прочитать две строчки. Но на Соколова больше не смотрит, откладывает в сторону его писанину, распаковывает подарок. Так, как будто до Дениса ему больше нет никакого дела. И когда тот успевает придумать пару путей к отступлению из неловкого молчания, вдруг тянется прямо навстречу Денису. И прижимает к себе так крепко, как будто хочет переломать каждую кость. — Спасибо, мне нравится, — Рамиль делает короткую паузу, вдыхая запах сокольей шеи, и повторяет тихо, — очень нравится. А ночью, почти под самое утро, когда Денис засыпает в его руках, первый раз пробует на вкус чужие губы. Не давит, не прогибает, просто оставляет аккуратную печать почти что братским поцелуем. Февраль 2019 Денис долго курит перед подъездом, озираясь по сторонам. Хамовники, как же иначе: высокие дома, охрана, камеры на каждом углу. Не то что его скворечник на окраине, дорогая квартира. Но и Игнат его довез не на хромой кобыле, а с водителем на черном мерсе. Соколов-то и в машину не с первого зова залез, все глазел на открытую мужчиной дверь и прокручивал в голове вежливое «Добрый вечер, садитесь, пожалуйста». И почетный круг по столице пережили почти в тишине: Денису нужно было забрать кое-что из дома, и от этого «кое-чего» у Игната глаза на лоб полезли. Да так, что ржал всю дорогу, уткнувшись в ладони. Но на обсуждения не набивался, позволяя покопаться в себе. — На охране скажешь, что к Хасанову, этаж седьмой, из лифта направо. И не трясись ты так, покури, — смеялся Игнат, высаживая его у дороги, — а то не дойдешь же. Денис сначала отшутился, а теперь вот стоит и тянет уже третью. И все думает, как строить еще не случившийся диалог. Да и что он скажет Хасанову? «Привет, я по тебе… тебя… о тебе»? Бред собачий. Не этого ждет Рамиль, который «за ним следил почти десять лет». И это тоже смущает — что Соколов был как будто бы вне его повестки жизни, а тут вдруг неожиданно оказывается в самом ее эпицентре. Ну, или Игнат приукрасил все смеха ради. Но зачем? Чтобы выставить Дениса идиотом? Так он и так идиот, если за последние десять лет не смог настроить сердечный ритм на другие частоты, продолжая любить воспоминания. На седьмой этаж поднимается неспешно, без лифта, потому что ноги как будто заковали в цепи. И даже мелькает позорная мысль, что стоит развернуться и преспокойно уйти домой, чтобы не было обманутых ожиданий. Он-то помнит Рамиля «того» — подтянутого, опрятного, яркого. А если Хасанов теперь брюзжащий толстый хмырь с кислой миной? А от прежнего образа ничего и не осталось. Денис ведь велся не только на холодные пальцы. Но он все равно оказывается у дверей и нажимает на звонок. Ему открывают, пропускают внутрь, а Денис заходит, не поднимая головы. Все пялится на пальцы ног Рамиля и смотрит куда-то в пустоту. Пакет в руках кажется непосильной ношей. — Я так тебе ра… — Стой! Ничего не говори, — перебивает Денис, отбивая ладонью хасановское красноречие. Голос вбивает его в землю, и Соколов присаживается на кушетку, выдыхая. Этот тот самый тембр, только чуть глубже, взрослее прежнего. Но он! Тот, на который сдрочено десятки ночей. Денис устало разминает плечи и раскрывает пакет. Достает первый подарок, кладет рядом на пол. — Это свитер, я сам его связал на 2007 год, подходит под цвет твоих глаз. Пришлось брать уроки у Людочки из столовой, но он все равно дурацкий, вряд ли налезет, — вытягивает еще одну коробку, маленькую, в синей полосатой обертке, — а это часы, но они дешевые, потому что я в 2008 только устроился на первую подработку. Ты говорил, что время проще всего уточнять так, я запомнил, — третью коробку, плоскую, тонкую, достает быстро, на Рамиля все еще не смотрит. — Тут твой портрет с того дня на озере, когда ты прыгал со мной с тарзанки, сам нарисовал в 2009. Конечно, не Ван Гог, но получилось неплохо, на курсах хвалили, — пятую опускает рядом. — В этой — дурацкий подарок, дневник. Тогда прошло пять лет, а я все еще тебя не забыл, захотелось вложить все воспоминания о тебе, обо мне, о Боре хоть куда-то. Тут все, что произошло со мной за эти годы. Глупо, да? — он вертит в ладони еще одну, тоже маленькую. — А это айфон, правда, устарел давно, можешь продать. Я тогда только стал хорошо зарабатывать, вспомнил, что в приюте у тебя была модная раскладушка, решил, что такой тебе подойдет, — седьмой подарок отдает не сразу, замирает. — Это диктофон, потом послушаешь. Там штук двадцать проклятий в твою сторону и около сорока признаний. Я был пьян, ничего лучше не придумал, чем излить всё, что накопилось, — восьмого пакета нет, Денис виновато вздыхает. — Я купил тебе кота, представляешь? С собой не взял, он у меня живет. Назвал его Хаси, сам понимаешь почему. Если не нужен, не забирай его, хорошо? Я с ним свыкся, люблю засранца, — девятую упаковку-конверт рвет сам, вытягивает билеты. — Хотел слетать с тобой в Рим, забронировал тур, в итоге все сгорело. Так что хреновый подарок вышел, извини. О, — он любовно оглаживает предпоследний пакет, — ты, наверное, не помнишь, но это твоя толстовка. Я проснулся тогда, а тебя нет, только она и твой силуэт на улице, садившийся в отцовский джип. Я ее перешил в 2015, задизайнил, так сказать, теперь она должна быть впору. Возвращаю, — самый последний «не подарок» вручает уже стоя. И наконец-то заглядывает в глаза. Рамиль не изменился, только добавились морщинки, волосы стали чуть длиннее у висков, появилась щетина там, где раньше не было и намека на возраст. Денис поднимает водолазку почти под самое горло, цепляет руку Хасанова и дрожащими пальцами укладывает на грудь. — А тут всё, что я вынес из этих десяти лет игр в догонялки с твоей тенью. Рамиль очерчивает подушечкой контуры татуировки, вздрагивает, ощущая тепло. — «Наберите, когда он вернется, я так больше не могу», — читает робко, повторяя слова на Денисовом теле. — Прикинь, я завалился вусмерть пьяный к своему приятелю, затребовал тату. А он тоже подвыпил, поэтому забыл о приличиях, все допытывал, что бить будем. А я только это и повторял. Вот он и набил. Ненавижу её, но одновременно и удалить не могу, — он опускает взгляд вниз. — То же самое и с тобой. И скажи уже что-нибудь, а то я чувствую себя дураком. — Я люблю тебя. Денис отступает на шаг назад, заправляет водолазку в штаны, все еще натаптывая грязь на пороге. — Не это, Рамиль. Эту фразу я уже слышал, — на приподнятые в удивлении брови усмехается, — не от тебя, а в своих мыслях. Думаешь, сколько раз я это представлял? Ты, я, и твое «люблю». Пальцев не хватит, чтобы сосчитать. Я хочу не это. — Я скучал по тебе. Думал, что свихнусь. — Не это! — он почти кричит, сбивая голос в хриплый кашель. — Извини. — За что ты просишь прощения? — За то, что ушел тогда, ничего не сказав. — Еще. — За то, что не появился ни разу за эти годы. — Еще. — За то, что спал с другими. — Еще. — За то, что еще тогда не сказал, что люблю. — Еще! — За то, что знал о твоих чувствах и ничего не дал взамен. — Да, это. Ты знал, Рамиль. Ты, черт подери, знал. Я не сразу это понял, года через полтора всплыл в памяти тот поцелуй. Меня тогда вырубило от нервоза, поэтому думал, что привиделось. Но в итоге все равно осознал. — Прости. — Прощаю. — Можно тебя?.. — Поцеловать? Обнять? Любить? — Да, все сразу. — Нужно, ты мне слишком много задолжал за эти годы.