Их последний рассвет

Никто из них не помнит, как они оказались в руках друг друга. Просто в один момент мелодия стала слишком осязаема, а расстояние между взглядами сократилось до чужого дыхания на губах. Кэйя танцевал со многими, танцевал до боли в лёгких и весёлой усталости, но лишь сейчас ему кажется, будто он впервые расправил планер над пропастью. Может, все дело в том, что Дилюк без перчаток, а на Кэйе только рубашка. Может, всё дело в завтра. Завтра Кэйя поправит ножны на поясе, запасётся храбростью на грани с отчаянием, примерит лучшую из своих самоуверенных улыбок и отправится туда, откуда может не вернуться. Но это завтра. Сейчас у него есть немного времени, сейчас он может позволить себе раствориться в мягкой музыке и тлеющей невысказанности. Может, дело ни в том и ни в другом. «Уже сегодня», — напоминает ему раннее зарево из высоких окон винокурни. «Уже сегодня», — видит он в глазах Дилюка, а чужое сердцебиение под ладонью звучит как обратный отсчёт. Кэйе хочется сказать так много. Кэйе нужно сказать так мало — всего часть того, что слышала Розария от него пьяного и надтреснутого, найдя его на крыше собора, когда он пытался спрятаться непонятно от чего. — Ваза так и стоит здесь, да? — говорит он вместо слов, время для которых никогда, кажется, не наступит. — Наверху ещё сложнее подобрать для этой безвкусицы место. «Когда вернусь, могу помочь», — сказал бы Кэйя. Но молчит — не привык давать ложных обещаний. Он льнёт к осторожному прикосновению Дилюка на своей щеке. Тот, похоже, понимает всё и так. Они замирают. Ни слов прощания, ни напутствий. Пока Кэйя не вернётся, Дилюк будет ждать. * Дилюк знает, что «если» — это не про Кэйю. Знает, что он сражается с отчаянием обречённого, знает, что ловкость и быстрая реакция пока ни разу его не подвели. Знает, что рациональным мыслям не вытеснить отравленную тревогу. Когда дверь пустой таверны открывается, Дилюку не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто это. Кэйя тяжело опирается на меч, стоя на пороге. Он весь покрыт запекшейся кровью, одежда кое-где висит клочьями. Дилюка затапливает противоречиями — к нечеловеческому облегчению примешивается беспокойство из-за возможных ран и пьянящее осознание, что Кэйя не отправился в собор к целителям, а сразу пошёл к нему. На смертельно усталом лице глаза горят всё той же обнаженной решимостью, как вчера ночью на винокурне. Дилюк знает, что его глаза горят точно так же, когда поспешно шагает вперёд. Меч звонко падает на пол, Кэйя стонет сквозь зубы, слишком резко поднимая руки, чтобы запустить их в рыжие волосы. У Дилюка мелькает мысль, что тот наверняка ранен, и они отправятся в собор сразу после. Их поцелуй оседает металлическим привкусом, а оправдавшаяся надежда искрит и жжётся, пока от обоюдной боли не остаётся только пепел. — Умирать не в моём стиле, мастер Дилюк. — Знаю, Кэйя.