Не пристало главе великого клана ночами по чужим спальням шастать

      Не пристало главе великого клана ночами по чужим спальням шастать. Поэтому к границе Облачных Глубин приближается совсем простой заклинатель, по виду — только недавно научившийся держаться на мече. Впрочем, как-то так выходит, что его не замечают ни зоркие патрули, ни вездесущие послушники. Шагает с меча на оконный проём нужной спальни и вовсе юноша без клана и свершений, лишь именем и славный. К такому же юноше шагает, пусть даже оба давно уже…       В спальне Цижэня пахнет не благовониями и не травой — крепким рисовым вином. Жохань чуть не падает с окна в заросли бамбука, едва распознав запах, и только опасность напороться на острые молодые стрелы или переломать ноги о старательно разложенные по саду «естественные» горки камней заставляет его снова вцепиться в хрустнувшие под ладонями стены.       Цижэнь звука будто не замечает, продолжает гладить влажной тряпицей протянувшуюся через полгруди узкую алую полосу недавнего ранения. Случайного, конечно — ранить наставника юных Ланей специально уже давно никому не удавалось. Да и зачем бы.        — Я не буду спрашивать, чего ради ты проделал такой долгий путь, — говорит Цижэнь, не поворачивая головы и не замедляя ни на миг движений. — Очевидно, что причина тому насквозь неофициальная... Но неужели так сложно было дождаться, пока сюда доберётся твой сын?        — Он не один придёт, — роняет Жохань, зная, что этого будет достаточно для объяснения, и Цижэнь не обманывает его веры: кивает, потом качает головой и откладывает пропитанную вином и кровью тряпицу в сторону. Берёт изогнутую полукругом иглу с шёлковой нитью.        — И ты, конечно, решил, что суток нам хватит, — в голосе Цижэня звучит весёлая ирония, и Жохань улыбается — он и не думал, что настолько соскучился по этому тону. Соскучился по этому, тщательно скрываемому от случайного взгляда Цижэню, не затянутому в безупречные одежды и прочную сеть бесконечно пополняющегося списка запретов.        — Нам с тобой не хватит и всего времени мира, счастье моё. Но сейчас речь не о том, чтобы навёрстывать то, что наверстать невозможно.        — Да и мы с тобой — не Цзяны, — теперь улыбается и Цижэнь. Нежно и весело, будто не шьёт стежок за стежком живую, лишь едва прижжённую вином кожу, стягивая края раны неокрашенной шёлковой нитью.       Боясь оторвать от едва заметной улыбки взгляд, Жохань ступает с окна на пол и медленно подходит к узкой кровати. Опускается так, чтобы перед глазами не осталось ничего, кроме становящихся с годами всё уже губ, оттенённой хвостиком бородки шеи и ловких пальцев, сводящих разрезанную кожу, крепящих тонкую нить. Жохань проводит по свежему шву кончиком ногтя, напитывая рану пламенной ци, выжигая остатки яда и тёмной энергии, и заворожённо следит за тем, как сживаются очищенные плотно прилегающие края.        — А-Сюй ведёт сюда войско и пламя, — говорит он, почти задевая губами быстро бледнеющий шрам. — Так что собери всё, что невозможно или слишком сложно будет восстановить, и сложи так, чтобы легко было схватить и вынести.       Цижэнь хмыкает, откладывает иглу. Медленно кладёт ладонь ему на шею, притягивая вплотную, вынуждая коснуться уже почти совсем гладкой кожи губами.        — Собрал.       Жохань выдыхает резко, жарко, обжигая рванувшимся наружу пламенем. Снова целует, лижет заалевший след. На ощупь поддевает ногтём выступающие уже ненужные стежки. Цижэнь охает ему в макушку, отстраняется, тянет выше, ловит губы губами.       Разрывает поцелуй тоже Цижэнь. Не потому, что не хватает дыхания, — он наконец-то смотрит не в стену перед собой, а на Жоханя, внимательно, будто на слишком мелкий или неразборчивый текст. Будто пытается запомнить его, не уверенный, увидятся ли ещё когда-нибудь.        — Библиотека. Собери, — повторяет Жохань, скатывая вытянутые обрывки шёлка между пальцами, роняет получившийся липкий от крови комок на пол, снова целует Цижэня и уже не позволяет ему ни отстраниться, ни даже просто отвлечься.       В конце концов, у них есть только сутки.