Свидание с тенью

С девушками у меня проблемы. Не то чтобы я ущербный, страшный или какой-нибудь забитый ботаник. Хотя быть ботаником — это даже в чем-то плюс. Сиди спокойно дома, учись, получай пятерки, а потом — золотая медаль, красный диплом, шикарные перспективы. Вот только школу я уже давно окончил, а из самых шикарных перспектив у меня — подъем в семь утра, ежедневная давка в метро и нудная работа с таблицами и графиками. Одна радость — съехал пару месяцев назад на съемное жилье. Сейчас у меня маленькая, скромненькая, тем не менее отдельная и даже двушка, куда и зову теперь девушек. Но и это пока не особо помогает — не только в построении серьезных долгоиграющих отношений, но и в простых, ничем не обремененных, встречах. С девушками у меня не ладилось всегда: со скромными начинаю стесняться и сам, с волнительными — несу чепуху, а с раскованными могу позволить себе более-менее уверенные действия. Только таких раскованных в моей жизни было не так уж и много. Например, с одной из них я лишился девственности, и это был случайный, ни к чему не приведший секс. Другая просто сказала, что в постели я тормоз и доставлять удовольствие девушке — не мой конек. Конечно это ничуть мне не польстило, а в какой-то мере даже зародило некоторые комплексы, но веру в то, что главное — не как, а с кем, я сохранил, пройдя через все свои свидания, пока те в свою очередь путешествовали через жопу. Олеся — приятная девушка и, похоже, не из числа робких, поэтому свидание зарождает предвкушение долгожданной близости, а я надеюсь на вполне естественное и желанное его продолжение. — А не разлить ли нам напиток богов по коленным чашечкам? Я заржал. Эмоционально, искренне, растекаясь в улыбке и постукивая ногами по полу. Девушки любят, когда смеются над их шутками. Наверное. Я не всегда уверен, что именно нравится девушкам, но сто баллов себе к карме я приплюсовал. Олеся сидит на другой половине в меру уютного и совсем не в меру протертого диванчика и, кажется, тоже улыбается. Но когда моя истерика от безудержного смеха спадает, я начинаю присматриваться к ней и, наткнувшись на серьезный взгляд, понимаю, что это сказала не она. Я слышал мужской голос. Спокойный, располагающий, но, сука, низкий, чуть с хрипотцой — самый настоящий голос самого настоящего мужика. Осознание приходит медленно, постепенно. Так же, как и спадает беззаботное и расслабленное выражение с моего лица. Про Олесю молчу в принципе — сейчас уже вижу, как она хмурится, высматривая на мне пока еще не совсем явные признаки сумасшествия. Мое внутреннее "Я" начинает истерить, я не хочу к нему сейчас прислушиваться, но оно всеми доступными способами пытается намекнуть, что что-то не так, а я отбрыкиваюсь от этой мысли руками и ногами, оставаясь при своем — у меня свидание с девушкой. С одной девушкой. То есть, вот прям только я и она — Олеся. — Плесни себе вина, ты напряжен. Подскакиваю на месте, будто слуховой аппарат случайно переместился в жопу, а этот самый что ни на есть настоящий мужской голос нашептывает мне прямо в очко, потому что от него — такого бархатного и обволакивающего — сжимается везде, вплоть до самой задницы. Слегка разворачиваюсь корпусом в сторону предполагаемо пустующего кресла и сразу же вжимаюсь в спинку мебели, пытаясь растечься по дивану или, на крайний случай, просто слиться с ним. Уже неплохо получается — задница обозначила себя не только сжавшимся очком, но и прилившей к ней кровью, отчего мое лицо сейчас наверняка подстать бледному покрывалу на диване — то ли выцветшему, то ли застиранному, но это и не важно. Кресло не пустующее. На кресле — мужчина. Живой. Реалистичный. Я бы даже сказал, из крови и плоти, но сейчас уже не до шуток, поэтому молчу и разглядываю, действительно ли плоть настоящая. — Антон? — вырывает меня встревоженный голос Олеси из размышлений, а ее пальцы трясут рукав самого супер-мега-праздничного худи, который только существовал в моем шкафу. Но я, как невменяемый, тупо пялюсь на пару крестиков на цепочке, на распахнутую в районе груди белую рубашку и накинутый сверху черный пиджак. И я даже совсем не против качественно отглаженных брюк, будто именно он, а не я пришел на свидание. Но когда опускаю взгляд ниже, с языка чуть ли не слетает "какого хрена ты тут о мой ковер уличной обувью трешься", но вовремя спохватываюсь, что мужчина вроде как ненастоящий, а значит, и к его туфлям претензий быть не должно. Руки на подлокотниках, нога на ногу и в общем вся его расслабленная поза, демонстрирующая не иначе, что кресло — его собственность, а сам он — хозяин не только этой квартиры, но и всего жилого квартала, удерживают мой взгляд, и я, даже не удосужившись повернуться назад к девушке, напряженно спрашиваю: — Ты пришла не одна? Суматошно вспоминаю, как встречал Олесю, как пропускал ее в квартиру, сразу же захлопывая за ней дверь. Заодно задумываюсь о том, бывали ли у меня случаи провалов в памяти. — Ты звал только меня, — не смотрю на нее, но прямо чувствую ее озадаченность в голосе, — разве у нас не свидание? — Свидание с продолжением, — отвечает мужик с кресла моей гостье, но смотрит только на меня. — Цветы, конфеты и вино — стандартный набор юного соблазнителя. Сначала вы под легкий градус посмотрите какую-нибудь заезженную банальщину типа "Привидения" с Патриком Суэйзи, потом расскажете друг другу пару увлекательных невинных историй из личной жизни, потом он тебя трахнет... Если ты, конечно, дашь. — Свидание... с продолжением... — как загипнотизированный повторяю за привидевшимся субъектом, ибо не согласиться с ним невозможно — человек говорит вещь. Только лично я вместо "Привидения" предпочел бы посмотреть какой-нибудь незатейливый сериальчик вроде "Во все тяжкие" или "Половое воспитание", а можно потрахаться и вовсе без вступлений. И тут же прихожу в себя, оживленно кивая головой: — Да-да, естественно свидание! Романтическое и приятное свидание один на один, ведь правда?! И что значит "если ты, конечно, дашь"? Он в моих навыках соблазнения, что ли, сомневается?! Олеся согласно кивает. Человек с подозрительными крестами на шее кивает тоже, даже более ясно и уверенно, словно убеждая в этом и меня. До сих пор не понимаю, видит ли Олеся это явление или судьба преподнесла такой подарок исключительно мне, но судя по тому, что чокается она только со мной, то и я не решаюсь тянуть бокал с вином в сторону загадочного существа. — Не пей много — не встанет. Сука. Рука нервно дрожит, потряхивая содержимое бокала, глаз дергается. Если у меня и не встанет, то точно не по причине принятого алкоголя. Дождавшись, пока девушка удалится припудрить носик — а ждать приходится всего лишь несколько секунд, — быстро выясняю у неопознанного объекта: — Кто ты? — дело в коем веке близится к интиму и делить эти чудесно-долгожданные моменты со свидетелями, даже если они — верх моей незаурядной фантазии, не хочется. — Арсений. — Арсений? — неуверенно переспрашиваю, чуя где-то подвох. Согласен, имя достаточно редкое и нестандартное, но поджилки от просто "Арсения" обычно не трясутся. — Сейчас я тень, — уточняет с по-прежнему невозмутимым видом, — если говорить более развернуто, то теневая сущность. Ну теперь-то все понятно, как же я сразу не догадался. Тень! Элементарно. Паникую еще сильнее, разглядываю более пристально. Но даже его "развернутое" пояснение не особо помогает. Истина где-то рядом, как говорил Козьма Прутков: "Зри в корень". И, если бы я знал, где у загадочного тенемужика корень, обязательно рассмотрел бы и там. — Не сильно похоже. Ты в курсе, что в отличие от тени ты как минимум цветной? — мнусь и сомневаюсь, я не уверен, что в чем-то сейчас прав, я могу только предполагать, ведь психотерапевта и правда не посещал уже давно. — Ага. Шутка за триста, — а вот его невозмутимая сосредоточенность не вяжется с шутками в принципе; я и сам не понимаю, при чем здесь "шутки за триста", да и как вообще можно шутить, когда перед тобой какая-то пригрезившаяся нечисть. Но ситуация ничуть не проясняется, поэтому приходится копать дальше. Дабы не выкопать себе могилу, осторожничаю в словах и выражениях, подбираю текст с максимальной сосредоточенностью и вниманием, а проще говоря, что-то невнятно мычу, выдавая хаотичный набор букв: — М-м-м... а... эм... э-э-э... — Осторожней, котик. Когда ты демонстрируешь способность произносить буквы настолько чувственно, я тебя еще сильнее хочу. — У-у-убить? — открываю в себе скрытые таланты — помимо того, что я псих, я, оказывается, еще и заикаюсь. — Ну и где ты видишь у меня орудие убийства? Или я на смерть похож? Сам же сказал, что я цветной. И то правда. Ни ножа, ни пистолета, ни косы в руках. — Тогда что тебе от меня нужно? — Свидание. — Свидание? — удивленно переспрашиваю, ибо уже готов биться на шпагах за свою жизнь, за сердце, почки, заодно и честь, а с меня зачем-то требуют какое-то свидание. Не успеваю осмыслить и разложить все по полочкам, хотя раскладывать-то и нечего — я по-прежнему не обладаю никакой внятной информацией, как мужик начинает расплываться, превращаясь в черное пятно, которое сразу же выцветает, становясь серым, прозрачным, чем-то вроде дымки, что соскальзывает с кресла, взмывает вверх к потолку и куда-то исчезает. — Увидимся, — слышу словно в тумане затихающий голос. Не дай бог. Олеся и вправду оказывается не из робкого десятка и совсем не против продолжить наше свидание в более интимной обстановке — в кровати. Тихо, чтобы не сглазить, радуюсь своему везению — наконец-то поперло. Не поперло... Это не теневая сущность, это какой-то провидец, потому что вставать у меня реально ничего не собирается. Я трусь о женственное и, скажем честно, достаточно привлекательное тело, вслушиваюсь в ее слегка учащенное дыхание, а наша прелюдия все равно не выходит за рамки каких-то механических копошений. Отвлекаюсь. Напряженно верчусь по сторонам, выискивая взглядом последствия от вторжения полтергейста, признаки присутствия потусторонних сил, намеки на несогласованное наблюдение, следы духов... Причем с ударением на "у". Следы духов как раз-таки и выискивать не нужно — Олеся облита ими с головы до ног. И запах мерзкий, тошнотворный, совсем не способствующий приятному расслаблению. Теперь сходу и не разберешь, от чего мутить начинает — от этой термоядерной смеси или от мыслей о том, что съезжаю крышечкой, раз вместо того, чтобы заняться наконец девушкой, думаю о каком-то теневом пророке, который нихуя не пророк, а всего лишь привидевшееся нечто. Олеся недовольно вертится в моих руках, пытаясь привлечь к себе внимание, а мой член, единственный, кто в этой ситуации сохраняет стойкую непоколебимость, как самый флегматичный и умиротворенный обыватель комнаты, вообще никак не вертится и преспокойно отдыхает, не поддерживая ничьих эмоций. Несмотря на неудавшееся свидание, жестко обломавшийся секс и слегка пошатнувшийся пригрезившимся явлением рассудок, наутро я бодр, свеж и весел, поэтому вскакиваю с кровати почти сразу — всего лишь с седьмого будильника. Зеленый чай на завтрак, обед, ужин и между приемами пищи — обязательная процедура. Делаю пару сочных бутербродов и, взяв в руки чайник, собираюсь налить кипятку в кружку. Краем глаза вижу серое расплывчатое пятно, скользящее над окном. Застываю на месте, не двигаюсь, не дышу и вообще пытаюсь принять вид полностью умершего человека. Пятно заметно темнеет, через пару секунд становясь совсем черным, плотным и объемным, поднимается выше, скользит по потолку, продвигаясь прямо над моей головой, и теряется из зоны видимости. Злоупотребление алкоголем, наркотики, раздвоение личности, недосыпание, пересыпание... биполярное расстройство? Перечисляю я мысленно все, что приходит на ум, приписывая к своему подозрительному состоянию. Нет, все не то. А разговоры с внутренним голосом можно считать признаком сумасшествия? — У тебя течет, — слышу бархатный голос прямо на ухо. Дергаюсь, обливаюсь кипятком, с непристойным ругательством отбрасываю чайник на стол, резко разворачиваюсь, ударяясь кулаком о тело вновь явившегося глюка, и с вылупленными глазищами тянусь к его торсу рукой. Провожу ладонью по груди, обтянутой черной водолазкой, стараюсь игнорировать ярко-желтый пиджак и совсем не обращаю внимания на странную укладку из зачесанных волос. Настороженно тыкаю пальцем куда-то в район солнечного сплетения и испуганно проговариваю: — Тве-е-ердый... — Кисунь, мне, конечно, приятны твои прикосновения... Но пока еще — нет. Звучит как претензия, но уловить ее истоки не получается. Хлопаю ресницами, предполагая, что причудившееся отродье можно "проморгать", но оно отчего-то никуда не исчезает, а чуть отходит назад, самовольно заваливается на табурет, расслабленно прислонившись спиной к стене, и продолжает: — Давай без прелюдий, у меня мало времени. Когда у нас свидание? — У нас?.. — я по-прежнему не могу сдвинуться с места, поэтому приходится стоять над гостем своей поехавшей в неопределенном направлении и без конкретных указателей кукушки, свысока оценивая его нахальство, а заодно и внешние данные. — Да, у нас, — уверенный тон твердой человечины не позволяет мне усомниться в достоверности его слов. — На твои свидания с другими претендентами я уже посмотрел, поверь, там даже нечем полюбоваться: у тебя по утрам стоит эффектнее, нежели с потенциальными партнершами. Та-а-ак. И насколько тесно он осведомлен о моем общении с прекрасным полом? И как много ему известно о моем вчерашнем позоре? — Не напрягайся, я не слежу за тобой. При всем своем желании я не всесилен и не обладаю такой соблазнительной способностью. Но кое-что рассмотреть я все же успел, — бросаю пугливо-едкий взгляд, а он поднимает ладони в доверительном жесте и добавляет: — Не по собственной воле. Хорошее выражение. Достойная отмазка. Вот и я стою и общаюсь со всякой нечистью и схожу с ума совсем не по собственной воле. — Я себя в этом амплуа вообще не контролирую. А как я-то себя не контролирую! Хотя в каком я сейчас амплуа — психа, психа или, может быть, психа — без понятия. Но мысли шныряют по извилинам так, что еле выцепляю первую попавшуюся и спрашиваю: — И долго ты мне мерещиться будешь? — Пока не сходишь со мной на свидание. — Я не гей. Я хожу на свидания только с девушками, — отчего-то вдруг бесстрашно наглею и произношу даже с каким-то вызовом. Надеюсь, что не с вызовом еще целой команды собратьев глюкотени и благополучно разрешу все свои дела с этой. Точнее, с этим, что мелет какую-то чушь и верит в то, что я рискну куда-то с ним идти. — Значит, сделаешь исключение, — все же верит. — И не волнуйся, я порядочный и адекватный, приставать не буду, — продолжает, наблюдая за загрузкой поступающей в мой мозг информации, — мы с тобой даже пару раз пересекались, хотя вряд ли ты обратил на меня внимание — слишком уж был занят. Но мою любимую бабулю — искусную кулинарку — ты точно вспомнишь. Баба Зина? Вот это нихера себе мой мозг в фантазиях плещется. Это как же надо было слететь с катушек, чтобы не просто создать какого-то вымышленного персонажа, но еще и сколотить ему генеалогическое древо из числа окружающих меня людей. — Мне надо подумать, — выдаю, покашливая, пытаясь изобразить крайне глубокомысленный вид — вдруг усомнится, что я нацелен обдумать его заманчивое предложение. И не то чтобы я действительно собрался думать — скорее валить отсюда куда подальше, можно сразу в дурку. К тому же теневой мужик опять начинает терять цвет и плотность, и я, не дожидаясь, пока он снова растворится, молча выбегаю из квартиры, впопыхах прихватив телефон да деньги — как раз на работу доберусь без опозданий. Захлопываю дверь и чуть ли не влетаю в бабу Зину — ту самую соседку, в родство к которой затесалось мое человекоподобное видение. Чудесная женщина, кстати. Мировая бабушка: ежедневно кормит какого-то бродячего облезшего кота, обитающего на улице и частично в нашем подъезде — кот знает, где можно полакомиться. Бабуля нереально вкусно готовит и, помимо кота, подкармливает еще и меня. У нас с ней вообще взаимовыгодные и вполне теплые отношения — с того самого момента, как только я сюда переехал: я частенько по ее просьбе бегаю в магазин, а она угощает меня своими кулинарными творениями. То пирожки напечет, то блинчики... Вижу бабу Зину почти каждый день — словно знает, когда выйду из квартиры. В этот раз, после навязанной информации о родстве, осматриваю ее более внимательно, но не замечаю ничего подозрительного, а спрашивать про то, есть ли у нее внук и как он выглядит, как-то боязно, поэтому принимаю очередной сверток, источающий невероятно ароматный запах, и с благодарностью убегаю. Доебов в течение дня больше не случается ни от моего, как оказалось, обширного воображения, ни от начальника, ни от облезшего кота, что каждый раз, встречая меня в подъезде, норовит почистить шерсть о мои шмотки, но, вернувшись домой, чувствую себя измотанным и решаю прилечь отдохнуть пораньше, заодно реабилитировав и свое психологическое состояние. Лежу где-то среди дивных цветов на мягком ложе, вокруг меня — чудесный сад и множество прекрасных нимф танцуют, извиваясь грациозными телами. Тут и Оксана, и Нина, и Маша... — все мои быстротечные увлечения. А вот и та самая Олеся. Она сейчас как самая настоящая богиня, в легком прозрачном одеянии, с распущенными, спадающими блестящими локонами на плечи волосами, касается моей груди, соблазняет невесомой лаской, пока остальные кружатся возле меня в причудливом танце. Ее руки скользят по моему распростертому телу, завораживают, одурманивают, я весь погружен в эйфорию, в теле — желание, в руках — дрожь, в ушах — звон... Непрекращающийся. Назойливый. Звон будильника. Не открывая глаз, недовольно нащупываю телефон, отключаю мелодию и пытаюсь поймать волну еще не совсем развеявшегося сна. Чувствую легкие, едва уловимые прикосновения к своим ногам. Тепло приятно будоражит кожу, проходится по щиколоткам, поднимается выше и, когда оседает на внутренних сторонах бедер, я невнятно мычу, ерзая задницей по матрасу. Надо сказать, что сплю я абсолютно голый и, прикладываясь к подушке, никогда своей привычке не изменяю. — Бо-о-оже, да-а-а, еще... — поскуливаю сквозь сон, так ярко и отчетливо представляя перед собой чудесных нимф. Член стремительными темпами наливается кровью, а прилившее к паху желание растекается по всему телу. Вздергиваю бедрами — тепло, касающееся ног, никуда не исчезает, а, наоборот, становится более явным и горячим. — М-м-м... — потираюсь ягодицами о простынь, прерывисто дышу, погружаясь в приятную обволакивающую нежность. Приятную и... чересчур реалистично влажную. Мгновенно замираю, сон резко пропадает, глаза распахиваются на максимум. Пялюсь в потолок, стиснув губы и затаив дыхание. Скользящие движения языка по члену не прекращаются. Поднимаю голову и вижу мое облеченное в плоть сумасшествие, с воодушевлением мне отсасывающее. — Ебучий случай... — Уже забыл, как меня зовут? А я запоминал? Сумасшествие отрывается от неподобающего занятия и плотоядно посматривает на меня. Теряюсь в ощущениях. Мой член, перепачканный в слюне и собственной смазке, лежит каменным грузом на животе и требует продолжения банкета, а мозг отказывается анализировать тот факт, что мне сосет какое-то неизвестное существо, именуемое теневой сущностью, пусть даже и в человеческом обличье. — Я не разрешал брать в рот мой член! — Кисунь, ты стонал и извивался. Я не мог такое вытерпеть, я же живой человек. — Нет!!! Не живой! — и я бы с радостью привел неоспоримые аргументы в свою защиту, но в критической ситуации соображалка работает не в полную силу и неумолимо сдает позиции. — Свали отсюда! Я нормальный, понял?! — даже не хочу разбираться, в чей адрес в большей степени звучит вырвавшаяся реплика — моей пошатнувшейся психики или устойчиво гетеросексуальной ориентации, поэтому отталкиваю ногами тело, пытаясь скорее прикрыться одеялом, и продолжаю нервно орать: — Я не хочу тебя больше видеть! Я не псих! Отвали от меня, оставь в покое! Слезь с меня немедленно! Сейчас же!!! — А вот тут даже обидно — залезть на тебя я и вовсе еще не успел... Разобравшись на повышенных тонах с незваным гостем, вскакиваю с кровати, накидываю на себя одеяло, спрятавшись с головой, и суматошно мыкаюсь по квартире с восставшим из спящих, полностью обслюнявленным и пульсирующим членом, не дающим мне собраться с мыслями. Стояк на земляную сущность — все же сомнительное явление, не прибавляющее уверенности в своем ментальном здоровье. Забегаю на кухню, хлещу холодную воду прямо из-под крана, нелепо выгнувшись перед раковиной. Спустя минуту догоняю, что надо не внутрь, а на себя. Отступаю, испуганно оглядываясь. Ощущение такое, будто теневое чучело с шутками за триста размножилось на триста спартанцев, окружает меня со всех сторон и намеревается насиловать до скончания веков. Не встретив вражеский отряд, ломлюсь в ванную, скидывая на ходу одеяло, лезу под душ, быстро зашториваюсь и выкручиваю краны до достаточно теплой температуры — под холодную все же не рискую. Преследования не наблюдается. С облегчением выдыхаю. Но, опустив голову вниз, понимаю, что проблема нихуя не решена. — Да подрочи ты уже — поможет, — доносится до меня расслабленный голос, а я, вновь пересравшись — но уже не так сильно в связи с отсутствием эффекта неожиданности, выглядываю из-за шторки и, сталкиваясь взглядом с сидящей прямо на полу у двери очеловеченной тенью, выкрикиваю: — Какого черта ты еще здесь?! Я сказал тебе проваливать! — Не могу. Я же говорил, что не в силах контролировать этот процесс. Скапливается энергия — я появляюсь. Заканчивается — исчезаю. А скапливается она в основном из-за того, что ты обо мне думаешь — снабжаешь энергетической подпиткой. Знания о глюке обрастают новой информацией, но ничуть не утешительной, из-за чего я снова начинаю нервно вибрировать и, теперь уже спрятавшись за шторку и схватив мочалку — буду защищаться в случае нападения, разгневанно возмущаюсь: — Хочешь довести меня до сердечного приступа?! — Скорее до оргазма, но не моя вина, что ты такое ссыкло и бегаешь от меня как от привидения. — Ты и есть привидение! — Кисуня, не привидение — теневая сущность, я же тебе говорил. — Да насрать! Теневая, водяная, хоть творожно-песочная! Не грузи меня всей этой сранью! И вообще не делай из меня психа, я же тебе тоже говорил — я не псих и полностью здоров, по крайней мере был... с рождения... Замечаю, что последние слова звучат не так уверенно, как хотелось бы, но я-то потерплю, главное, чтобы этого не заметил он. — "Творожно-песочная" — это что-то из талантов моей бабушки? Молчу. Он молчит тоже. Воцаряется тишина. Где-то в моей голове. По факту — теплые струи воды омывают тело и звучно ударяются о выдраенную почти добела поверхность ванной. — Ты кончил? — абсолютно спокойно, даже как-то небрежно, спрашивает энергетическое существо в мужеподобной оболочке. — Я, по-твоему, от твоего голоса должен был кончить или от фантазий про кулинарные таланты твоей бабушки? — вспыхиваю, словно спичка, от такого прямого и абсолютно неуместного вопроса. — Ну от моего рта ты отказался, так что, если пирожки тебя не особо заводят, то придется довольствоваться голосом. Давай, кисунь, потрогай себя. Вспыхиваю снова. Обиженно, недовольно и даже возмущенно. И пока школьная программа настойчиво предлагает разрешить дилемму "быть или не быть", моя собственная программа, половозрелая и жаждущая утоления первичных человеческих инстинктов, не менее настойчиво пытает меня куда более важной проблемой — дрочить или не дрочить? Видимо, заложенная в меня программа оказывается настолько мощной и стабильной, что рука дергается, как бы невзначай проходясь по члену. Тут же замираю, осознав всю комичность ситуации, и вынужденно жду, куда же дальше заведет меня мой глюк. Вода продолжает шумно течь из крана, я продолжаю стоять под ней истуканом и пилить взглядом шторку, прислушиваясь к затишью в ванной комнате. — Эй, светотень?! Ты тут? — осмелев, даже выглядываю наружу, устрашающе выставив перед собой мочалку. И снова — лишь звон капель о ванную. А на полу — никого. Все? Благотворительность окончена? Или я благополучно самоизлечился и у меня теперь нет психических расстройств?

...

Сижу как престарелый дед над своим любимым зеленым чаем, мне бы в сожительство к бабе Зине, вот бы мы с ней чаевничали от души. Там и сырники, и оладушки. А тут только одна единственная конфета, которую я закидываю в рот с досадным сожалением. Плотный темнеющий туман в моей квартире уже не вызывает такого бурного ажиотажа — требующий свидание недочеловек появлялся еще пару раз и пока никак мне не вредил, — всего лишь окидываю взглядом очередной прикид сформировавшегося Арсонеча и безразлично озвучиваю: — О, снова гости к моей кукушечке. — К тебе, — не менее безразлично отвечает Арсений и, встав позади, ровно над моей душой, внаглую ощупывает не скрытую футболкой зону чуть выше ключицы. — Эй, я все еще не давал согласие на свидание, а на то, чтобы меня так бесцеремонно лапали, — тем более! — Не паникуй, я всего лишь хотел стряхнуть букашку. — Угу, подкаты за триста, — неверяще произношу, не дрогнув ни единым мускулом. И почему все всегда упирается в триста? Есть же уйма других замечательных чисел, например, двести сорок четыре. Выхватывает у меня кружку, решительно отпивает пару глотков. — Фу, как ты это пьешь? Это ж слаборазбавленные помои. — А как ты это пьешь?! Ты же, нахуй, гребаное привидение! Иллюзия? Фантазия? Галлюцинации? Надо все-таки провериться у специалиста. — И вообще будто помои бывают крепкоразбавленными, — фыркаю, закатив глаза, и тут же осознаю, что эту недотень я теперь и не особо-то боюсь. Стоит лыбится. А, понятно, путает мозги, делая вид, что пьет. Не нужен мне специалист. И отчего-то сам ему улыбаюсь, а в это время кто-то щекотит меня по оголенному плечу. Напрягаюсь, испуганно вглядываясь в Арса. — Там... правда была букашка? — Не была. Она там и есть. Не уточняю, насколько большая и какого подвида. От таких вопросов и вовсе можно инфаркт словить, да и размер не всегда имеет значение — я их любых до одури боюсь. Вскакиваю со стула, визжу как угорелый. Смотрю на округлившиеся глаза Арсения и скачу на одной ноге, наивно полагая, что таким образом с меня слетит любая, даже намертво присосавшаяся, живность. Совсем не думая, вжимаюсь в него, уткнувшись в его лицо носом, и зажмуриваюсь от страха. — Все-е-е? — дрожащим голосом спрашиваю, размышляя о том, слетела ли она с меня или стоит еще немного продемонстрировать эпилепсические припадки. — Все, кисунь, все, тш-ш-ш... враг обезврежен, — успокаивающе отвечает, трется о мое лицо своим и, обнимая за плечи, поглаживает. — Видишь, ты даже меня так не испугался, а на свидание со мной идти почему-то не хочешь. Заебись. У меня тут судьба решается. Я, может, от испуга теперь от нервного тика никогда не смогу избавиться, а он снова про свое свидание. — Я тебя не испугался? Да я чуть в штаны не наделал! — недовольно отталкиваю его от себя, будто не я сам пригвоздился в чужие объятия. — Не знаю. Страха я тогда не почувствовал. Да и запаха тоже не было. Так мы на свидание когда идем? — Арс... — неосознанно называю его по имени — впервые — и, смутившись, мысленно оцениваю, как звучит обращение, — может, объяснишь, зачем тебе со мной свидание? — Я под действием магии, — фух, гора с плеч, я уж думал, это я погряз в мире оккультных наук. — Помнишь, я про свою бабулю говорил? Она у меня не только вкусно готовит, но еще и обладает колдовским даром, — не скажу, что рад слышать подобную информацию, но лучше буду эгоистично считать тронувшейся умом бабу Зину, нежели себя. — Требует от меня правнуков и навязчиво стремится женить, пытаясь найти мне пару среди всех знакомых девушек. — Ты взрослый, пора бы уже. — Я гей. Меня не интересуют девушки. А родить мне не сможет ни один парень, так что с внуками пока тоже проблемно. Дошли до того, что она совсем уже лишилась покоя и, превратив в теневую сущность, наложила заклинание: если ты меня не испугаешься и согласишься сходить со мной на самое настоящее свидание, то она отстанет и смирится с моей нетрадиционной ориентацией. — Я?!! А я тут каким боком? Так-то я ее сосед, а не твой, я тебя даже никогда не видел раньше! Где ты там живешь? Вот и отправила бы тебя к кому-нибудь из жильцов твоего дома! — А зачем меня отправлять к кому-то непроверенному, когда под рукой, с ее слов, живет убежденный натурал — ты ж постоянно с новой девушкой появляешься. Выбрала того, кто по ее мнению, никогда не согласится провести со мной романтическую встречу. — И что будет, если я не соглашусь? — Предполагаю, что так и останусь частым гостем, как ты сказал, твоей кукушечки. Жестко. И это — та замечательная бабуля, которая нас с подъездным котом кормит? А производит вид наимилейшего и заботливого человека... — Да, кстати... Я все хочу спросить. Че за прозвище такое... убогое — кисунь? Это в честь местного кошака? Потому что облезлый и страшный? Смеется. — Это потому что пошипишь-пошипишь, а потом урчать будешь в моих объятиях. Самоуверенно. Но однозначно бред. Посерьезнел: — А может, и не только урчать.

...

Сегодня встречаюсь со Светой. Света — наша новая сотрудница. Я не знаю, каким образом мы пришли к единогласному мнению о том, что нам непременно нужно сходить на свидание, но девушка совсем не в моем вкусе. Нет, Света очень миловидная, юная, красивая, стройная, порядочная... Да. Света порядочная и очень скромная. Для кого-то — идеальный вариант, но лично у меня присутствует стойкое ощущение, что у нас с ней ничего не получится. Тем не менее Света у меня в гостях, и я действую по стандартной схеме: вино, цветы, романтический ужин при свечах. Как сказал Арсений: "стандартный набор юного соблазнителя". Пропускаю девушку вперед, а сам невольно окидываю взглядом комнату. Ну давай, вылезай, заколдованный недососед. Сегодня я уж точно не испугаюсь и буду соблазнять девушку прямо при тебе. Правда за цветами я сгонять не успел, про свечи забыл, ну... хотя бы пиццу заказал — аж три упаковки. Пожрать еще никому не навредило. А вино у меня в запасе есть всегда. Как же не разлить-то напиток богов по коленным чашечкам? Улыбаюсь девушке с мыслями о своей личной Арсотени, которая то и дело всплывает в моей памяти. Рассаживаемся на диване — Света с краю, я рядом; разговариваем ни о чем, выпиваем по третьему бокалу вина. Фоном — какое-то сентиментальное кино по ТВ. Смотрю на время, на экран, на Свету, на кресло, где впервые увидел Арса, на окно, на потолок. Люстра — шик. — Что-то у тебя сегодня совсем тухло, — размеренный шепот и горячее дыхание прямо на ухо. Вижу его боковым зрением, даже, скорее, чувствую — прилип ко мне, будто места в доме совсем больше нет. А почему это я так далеко от Светы присел? Беру на заметку и неловко пододвигаюсь ближе к гостье. Еще более неловко, я бы даже сказал неуклюже, закидываю ей на плечи руку, выдавливаю из себя улыбку. Света не реагирует — то ли стесняется, то ли делает вид, что увлечена фильмом, поэтому руку тут же снимаю и располагаю у себя на коленях. — Она просто скромная, — еле слышно проговариваю в сторону Арсения. — А? — переспрашивает Света в ответ на мой бубнеж. — Я говорю, как хорошо, что ты согласилась прийти ко мне на свидание. — Лучше бы со мной сходил, как видишь, я все еще нуждаюсь в снятии проклятия — не без твоей помощи. Или она чем-то лучше меня? — продолжает рассуждать мне на ухо, ничуть не сдвинувшись с места. — Лучше? По два глаза, рот и нос у обоих на месте... Да вроде одинаковые. — Антон, ты что-то сказал? Да помолчи ты. Не видишь, у меня важная задача. Расставляю приоритеты. И ведь немного просит, да и мне совсем не напряжно сходить куда-нибудь с ним. С другой стороны, я в Робин Гуды не записывался, с чего я должен ему помогать? Тем более мужчины меня в корне не интересуют. Правильно баба Зина сказала — я убежденный натурал. — Я ж тебя не трахаться зову, чего ты упрямишься?! Упрямлюсь?! Я еще и виноват? Возмущенно поворачиваю голову в его сторону, и мы близко-близко, а я и не думаю отстраняться — быстрее дойдет. И всеми доступными мне в этой уязвимой ситуации способами пытаюсь выразить свое недовольство: скалюсь, киваю на дверь, намекая ему слинять, шиплю, шикаю и как можно отчетливее посылаю суровым взглядом. — Обожаю, когда ты так делаешь... — как так? Убиваю его в своих мыслях? — Встает как по щелчку. Ну нет. Она лучше. Точно лучше. Абсолютно очевидно же. — Ты красивая, — повернувшись к Свете, вспыльчиво произношу ему назло. А нехер мне такие неприличные вещи в присутствии дамы говорить. Ехидно улыбаюсь и, совсем уж осмелев, добавляю: — Очень красивая. Света, услышав в свой адрес неожиданный комплимент, мило улыбается, Арсений встает, пересаживается в кресло и внимательно смотрит на меня — видимо, в ожидании дальнейшего представления. А я сразу теряюсь под его пристальным взглядом — становится до жути неловко и неуютно. Отвлекает. Он сам и его поза — чрезмерно уверенная или наоборот слишком расслабленная — никак не пойму. Пока я тут нервничаю и вытираю кулаком взмокший лоб, он сидит с непроницаемым видом и слегка покачивает ногой в такт музыкальной темы на очередном кадре. И взгляд такой оценивающий, сосредоточенный, будто проставляет галочки, перечеркивает ошибки, а после будет подсчитывать баллы и вынесет вердикт — способен ли я очаровать девушку. Да хватит уже на меня пялиться. Это я, конечно, мысленно. Тут же понимаю, что я и сам вовсе не на экран уставился и даже не на сидящую рядом Свету. И смотрим мы с ним друг другу в глаза уже какое-то неопределенное время. Крою себя матом — тоже мысленно: не думаю, что моей гостье понравился бы уличный сленг, а оказаться в очередной раз лохом не очень-то хочется. Тем более перед Арсением, который сегодня способен находиться возле меня почему-то необычайно долго. Наверное, специально накопил энергию, чтобы воочию посмеяться над моим очередным провалом. — Ну что? Ну а дальше? — спрашивает он безучастно. Прокашливаюсь — хочется уже послать его вслух, но не могу. И пока Света — видимо, действительно не без удовольствия — смотрит кино, я способен лишь психовать и злиться. — Ну не молчи, скажи ей что-нибудь еще. Расскажи какую-нибудь сопливую историю, они это любят. Окидываю его гневным взглядом — сам разберусь. И вроде только набрался смелости, как снова начинаю нервничать. Свалил бы ты уже, Арсений. И так ничего не получается, и ты тут еще отвлекаешь. — Расскажи ей про встречу, про тот день, когда впервые ее увидел. Например, вот так. "Я шел по улице, задумавшись о делах насущных. На деревьях набухали почки, вокруг щебетали птички и журчали весенние ручейки. Но на душе было пасмурно, а на сердце — одиноко. И вдруг я заметил плывущее рядом солнышко, оно осветило мой тягостный и непримечательный путь, завладело всем моим вниманием. Я шел как по велению судьбы, по зову сердца, любуясь этими искрящими глазиками, этим милым пятнышком..." — Да какие глазики? Какое пятнышко?! — вырывается у меня внезапно. Света, резко отпрянув, испуганно тянет подол платья вниз. К черту. — Глаза у тебя классные и горошек на платье заебись! — и целую ее, прижав к спинке дивана. Поцелуй натянутый, стремительно усиливающий между нами дискомфорт. В груди зарождается едва уловимое щемящее чувство, которое сковывает меня еще сильнее и не позволяет расслабиться. Света также чересчур зажата и не особо реагирует на мои прикосновения, пытаясь уклониться и завершить процесс. Каждой клеточкой чувствую на себе тяжелый испепеляющий взгляд. И когда неловкий поцелуй наконец заканчивается, первым делом смотрю на кресло — Арсения уже нет.

...

Накупался, нарядился — из пары чистых толстовок выбрал ту, которая розовая. Выскакиваю весь пахучий и цветущий на лестничную площадку, сталкиваюсь с бабулей — наверное, кормила кота, хотя животинки нигде не замечаю. Вспоминаю Арса. Не вижу его уже недели две. Не больно-то и хотелось. Бабуля как-то подозрительно меня осматривает и не спешит возвращаться в квартиру. — Антошенька, а я такой вкусный ужин приготовила, заходи в гости, накормлю тебя, а то, внучек, совсем исхудал, вон кости отовсюду торчат, — и домовито дергает меня за край толстовки, будто кости торчат именно оттуда. Я судорожно втягиваю живот, задумчиво чешу кончик носа, пытаясь прикрыть рукой второй подбородок, и искренне надеюсь, что бабуля не так хорошо видит, как готовит. Запахи из квартиры сногсшибательные, поэтому, опасаясь свалиться в экстазе прямо к ногам хозяйки, вежливо отказываюсь. А еще немного опасаюсь колдовского дара. Решаю теперь вообще держаться от нее подальше. И неизвестно, что она со своим внуком сотворила и чем вся эта история вообще закончилась. Останавливаюсь на том, что Арсений — мужик взрослый, со своей родней разберется сам. Через час у меня встреча с Ирой. Ира девушка бойкая и жизнерадостная — люблю таких, — но в то же время слишком уж назойливая. Да и вообще в последнее время меня почему-то не особо кто цепляет. Но от свиданий не отказываюсь — не сдаюсь в поисках своей судьбы. Ехать — на ночь глядя на другой конец города, и это уже начинает раздражать. Но к себе звать не рискую, в этот раз решая провести свидание как можно дальше — авось повезет и не возникнет никаких помех в лице всяких теневых Арсосущностей. Терпеливо выждав, пока баб Зина вытряхнет из меня все косточки, уже одной ногой собираюсь спуститься вниз — почему-то упрямо игнорирую лифт, — как случайно заглядываю в приоткрытую соседскую квартиру. Вижу там его. Живой, значит. Обзор сквозь маленький коридор прямо на зал. У дивана — небольшой накрытый столик. И Арсений, не обращая на меня абсолютно ни малейшего внимания, сидит в обнимку с какой-то девушкой. Торможу. — А у вас гости? — шкрябаю ногтем офигенно прокрашенную в зеленый стену и разглядываю воркующую парочку. — Ах, да-да, — бабуля улыбается, — я ж не просто так тебя зову, там у нас застолье: и курочка из духовки, и картошечка отварная с маслицем... А какие аппетитные блинчики сегодня получились! — И Арсений? — уточняю, уже внаглую рассматривая длинноволосую блондинку, которую тот, судя по скрытой руке, поглаживает по пояснице. Видимо, почувствовав на себе взгляд, поворачивает голову, лениво кивает и снова возвращает все свое внимание даме. Нормально... Это он так жаждал сходить со мной на свидание, что в итоге обнимается с какой-то белобрысой бабой?! — И Арсе-е-ений... — эмоционально вторит бабушка, тянет меня за рукав, вынуждая наклониться, и шепчет, будто там, в зале, есть кому-то до нас дело: — Привел невесту знакомиться! Ты погляди, какая — красивая, статная, девица — просто загляденье. Такая умница, как увидела ее, сразу поняла — подстать внуку. Фигура-то какая шикарная! А взгляд просто чарующий! Взгляд чарующий? Бабуль, это от твоего "чарующего" взгляда можно аж в теневую сущность превратиться, а она всего лишь хлопает наращенными ресницами. И... Что? Невеста? Даже так? Пожалуй, зайду. — Так у вас семейный ужин? А я не помешаю? — чисто для приличия спрашиваю перед тем, как вломиться в чужую квартиру. Но делать этого и не приходится — бабушка сама меня чуть ли не заталкивает, что еле успеваю скинуть кроссовки и под силой волшебного пинка прямо-таки подлетаю к столику. Следующий пинок достается стулу, который бабуля активно ко мне подтаскивает. — Здрасьте, — угрюмо выпаливаю, бегло осмотрев Арсения — сегодня в обычной черной футболке, и это вселяет успокоение, что не я один встречаюсь с девушками в чем попало, — и сразу устраиваюсь на предложенном стуле. — Знакомься, Антош. Это Лада, — баба Зина суетится с заготовленной чистой тарелкой, подставляя ее ближе ко мне. Либо я занял чье-то место, либо бабуля почуяла мой приход еще до расстановки приборов. — А это наш сосед — Антошенька, — указывает уже на меня и приобнимает, сдавливая плечи и чуть потряхивая — то ли выражает так безграничную любовь, то ли примеряет на меня какой-то из своих пречудесных чар. Арсений, услышав излишне нежное обращение, коротко улыбается, но продолжает меня игнорировать, девица неохотно кивает и вопросительно смотрит на Арса, бабуля присаживается в кресло, а меня терзают дурацкие мысли. Так ему нужно было со мной свидание или нет? А действительно, он ведь ни разу не говорил, что сам этого хочет. С его слов — это необходимость из-за заклинания бабушки, а меня он донимал только для того, чтобы это заклинание снять. И что теперь? Он больше не тень? Ну выглядит точно отлично — сидит вон, улыбается даме во все свои тридцать два белоснежных. Нет, мне-то все равно, если проклятие снято, я даже рад за него. Пусть встречается, развлекается, женится, в конце-концов, с кем захочет... Но зачем тогда было приставать ко мне, рассказывать байки, что "исключительно по мужской части", а теперь сидеть и вполне себе довольно и счастливо обжиматься с этой... как ее? Тягостные размышления прерывает появление буквально из ниоткуда того самого подъездного кошака. Да, точно он — не на каждом шагу все-таки встречаются такие облезлые и страшные. Котяра величественно проходит мимо меня, не забыв потереться о штанину, и прыгает на кресло к бабуле. Восседает, словно царь, облизывает шерстку на лапке, а потом задирает морду чуть ли не в потолок и грациозной статуей замирает, созерцая, по моим заключениям, воздух в комнате. И эта его вальяжность, изящество никак не вяжутся с оборванными усами и облезшей шерстью по бокам. — У вас же аллергия, — нервно дергаюсь, поглядывая то на бабулю, то на Арсения. Его дама мне абсолютно не интересна, поэтому с ней контактировать не желаю. — Давайте я выгоню в подъезд! — Аллергия? — бабуля задумчиво хмурит брови, будто что-то вспомнить ей совсем в тягость. — Ну да, вы же сами говорили... — ведь точно при нашем знакомстве она рассказывала, что хотела бы забрать его себе, но... какие-то там были проблемы. — А, помню-помню, так... то не у меня аллергия, а у него на меня, — баб Зина вдруг заливается звонким смехом, теребит фартук, и я снова вспоминаю, что это именно она заколдовала Арсения, превратив его в теневую сущность; ее улыбка начинает мне казаться не такой уж и доброжелательной — скорее отпугивающей. Непроизвольно ежусь, а она более серьезно и таинственно поясняет: — Это он сейчас такой спокойный, ты подожди, посиди пару минут, и сам все увидишь. Арсений загадочно хмыкает, чуть посмеиваясь. Я с жалким подобием улыбки пытаюсь посмеяться тоже — хоть шутка до меня и не доходит, но поддержать общую атмосферу непринужденности считаю своим долгом. Двух минут ждать не приходится. Уже через несколько секунд наблюдаю, как кот прыгает на пол, резво мечется вокруг стола, вздергивает лапами, будто пытается то ли что-то ухватить, то ли наоборот от чего-то отбиться. А потом подпрыгивает прямо к ногам Лады, от чего не только она, но и я сам вздрагиваю, замирает и, оскалившись, угрожающе шипит. — Все хорошо, Антошенька, он играется, — слышу успокаивающий голос бабули. — Ты же знаешь, как кошки реагируют на всякую нечисть, видят то, что недоступно человеческому глазу, чувствуют и слышат в разы сильнее. Не бойся, сейчас он уймется. И переключает все свое внимание на отпрянувшую от встревоженного кота Ладу: — А когда, внученька моя, ты говоришь у вас свадьба? Лада, очевидно, не любитель животных: заметно нервничает и не может сосредоточиться — кот опасно подергивает кончиком хвоста и продолжает шипеть в ее сторону. Не дождавшись никакого ответа, бабуля снова заботливо спрашивает: — Ладочка, не плохо ли тебе, случаем? Что-то ты побледнела. И осуждающе, обращаясь уже к Арсу: — Арсений, а ты почему за своей девушкой не следишь, гляди — белая, словно полотно. Может, она у тебя забеременела? — И при чем тут я? Мне вообще больше мужчины нравятся, — произносит Арсений, поглядывая то на меня, то на Ладу. Я закашливаюсь и нелепо сую себе в рот кусок курицы — обозначить, что кашель неспроста — всего лишь поперхнулся. В то же время, наверное, заливаюсь краской, искоса поглядывая на бабулю — стыдно все-таки при взрослых людях... Замечаю, что Лада, в свою очередь, искоса поглядывает то на кота, то на меня — присутствие и того, и другого ей явно не по душе, что отчетливо просматривается на ее перекошенном от недовольства лице. Так мы и поглядываем друг на друга, пока бабуля с невозмутимым видом мажет блин джемом, кладет сверху пару ложек сметаны, а затем поливает сгущенкой и довольно облизывается. И не мое дело, куда в нее влезет столько сладкого, хотя даже для меня, любителя вкусненького, это чересчур, но чисто технически больше интересует, как она теперь этот блин будет сворачивать. — В каком смысле тебе больше мужчины нравятся?! — наконец не выдерживает Лада, округляет глаза, безжалостно пинает кошака ногой и зачем-то пялится на меня уже в открытую, будто я имею какое-то отношение к делу. А я вообще ничего не имею: ни совести, потому что нагло влез в чужое семейное застолье, ни девушки, потому что Ира сегодня меня уже вряд ли дождется. Да и с сексом опять обломалось. Но это и не сильно удивительно. — Ну как минимум в визуальном, — задумчиво отвечает Арсений, а сам начинает увлеченно меня рассматривать. — Это что, ты сейчас намекнул, что он красивее меня?! — небрежно бросает Лада, словно говорит не про меня, зашедшего сюда не пойми зачем, а про этого облезшего кота, который, несмотря на свою потрепанную шерсть, уж точно чувствует себя гораздо увереннее. — Ну что ты, какие намеки, я вроде прямо сказал. Нет-нет, Ладочка, или как там тебя, я не собираюсь участвовать ни в каком конкурсе красоты, да ты просто богиня, Арсений мелет чушь. Простите, а где у вас тут можно провалиться? Или на худой конец хотя бы прилечь — так, чтобы можно было слиться с интерьером и меня больше никто не замечал. А можно примерить на себя роль плинтуса? Смотрю на бабулю — не знаю зачем, может в поисках спасения? Хотя это ведь именно она мечтала о невесте для своего внука, так что вряд ли можно рассчитывать на какую-то поддержку от нее. И Лада вдобавок такое странное двоякое ощущение вызывает: ведь и правда красивая, но раздражает до жути — то ли излишней красотой, то ли меня зависть гложет, что не мне такая досталась. Сам не знаю, но моя антипатия к ней усиливается с каждой минутой. Да и вообще чувствую, что проснулся где-то в параллельной вселенной, либо до сих пор еще сплю, потому что не понимаю абсолютно ничего. Арсений сидит со своей невестой, но буквально несколько дней назад донимал меня свиданием. Бабушка говорит что-то про беременность Лады, а Арсений на это в открытую заявляет о том, что предпочитает мужчин. Пока пребываю в каком-то пространственно-отчужденном состоянии, взъяренный кот, видимо, на пике своей активности и, возможно, решив отомстить за грубый пендель, начинает завывать сиреной, оскаливает пасть, демонстрируя острые клыки, запрыгивает Ладе на колени и царапает ее когтями. Лада вскакивает, отбрасывая от себя буйное животное, что-то возмущенно кричит, размахивая руками, а потом пинает Арсения в грудь и уносится куда-то восвояси. Я бы тоже пнул, но все еще зависаю в непонятках, а когда блок с моей интеллектуальной деятельности спадает, несмотря на то, что меня кот не трогает, прихожу к выводу, что и мне здесь явно не место. Все это, конечно, интересно, но еще больше — непонятно. А я вообще сложности не люблю, мне достаточно своих — с девушками. Поэтому, увидев, как Арсений закрывает дверь за своей невестой, срываюсь на побег, решая, что восвояси — самый оптимальный на сегодня путь и для меня. Несусь к двери, чуть не споткнувшись о тушку в момент притихшего и сбившего меня с курса кота, отчего избежать столкновения все же не удается: влетаю в плечо Арсения своим, спотыкаюсь, падаю ладонями на входную дверь, чуть не расплющив щеку о мягкую обивку. — А тебя, котик, я не провожал, — урчит позади меня, придерживает за талию и жмется пахом к моему откляченному заду. — Свали! — осознаю, что если не выберусь на свободу прямо сейчас, меня накроет истерика не меньшая, чем у Лады. Отталкиваюсь как могу, цепляя ключ в замке, пока Арсений, вроде как отпрянув от меня, спокойно наблюдает со стороны, но в то же время не дает о себе забыть: по-хозяйски елозит пальцем по моей ягодице, активно изучая джинсы на предмет швов и строчек. Досадно, что горизонтальных там всего лишь пара — на карманах, поэтому он быстро переключается на вертикальный — самый длинный и таинственно уходящий в беспросветную глушь. Уже весь взмыленный, почти в истерике и наверняка — в панике, уклончиво виляю задом, дабы избежать освоения настырным пальцем той самой глуши, роняю лоб на дверь. Не поддается. Все, не выберусь — заколдовали! — Кисуня, ну ты чего такой напряженный? Вот так надо, — одно движение, легкое касание — и я тут же слышу щелчок. Порываюсь выскочить в подъезд, но он хватает меня за руку и тянет назад. Ну уж нет, не прокатит! Больше ни ноги возле этой сумасшедшей семейки! Вырываюсь, толкаю дверь, выскакиваю, а эта придурь — за мной. — Ну и нафиг меня в свои дела втягивать?! — обиженно рявкаю, оказавшись уже в тесном коридоре своей квартиры. — Так ты же сам к нам зашел, — удивленно произносит Арс и настолько театрально разводит руками, что я невольно задумываюсь, не несу ли я чушь? — И это вовсе не значит, что тебе по моему примеру теперь надо заходить ко мне! — возмущаюсь в ответ, выпихиваю несдвигаемое тело, пока то, опережая меня, уверенно закрывает дверь. — Слушай, ну я тебе совсем не нравлюсь, да? — спрашивает теперь уже показательно безразлично, а сам вдруг опускает взгляд на мои губы. Подвисаем зачем-то оба. Ну я-то понятно — по жизни тормоз, и как только мне мой начальник зарплату повысил? А вот он чего так завис — информация, покрытая мраком, и думается мне, что вскрывать ее опасно. Прямо-таки огнеопасно, потому что пялится безотрывно, жадно, с каким-то маниакальным блеском в глазах и медленно надвигается на меня. Тушите мой страх. Настолько медленно и пугающе, что мозг уже накладывает на кадры его хищнических движений музыкальное сопровождение, от которого в жилах стынет кровь, немеют кончики пальцев и гулко начинает стучать сердце. Нет, куда?! Я и так почти вжат в стену! Стой! Стоять! Вот тут бы мне как в лучших традициях крутых блокбастеров вытащить из кобуры ствол и хладнокровно приставить ко лбу напротив. Печально, но у меня даже кобуры нет, а в карманах только бесполезные кондомы; они у меня везде — в карманах, в рюкзаке, в стакане с зубной щеткой, в шкафчике над газовой плитой, под подушкой и даже в прикроватной тумбе. Презервативы-то у меня на каждом шагу — я запасливый, вот только воспользоваться ими удается раз в пятнадцать лет. А сработает, если я к его лицу вместо пушки приткну презик? Хоть какое-то применение. Э! Куда?! Только не говори, что собираешься меня засосать! Не говорит. Упирается ладонями в стену по обе стороны от моей головы и ловит мой взгляд, облизывается. Эта тварина облизывается! Прямо у меня перед лицом, буквально в нескольких сантиметрах от моих губ, так близко, что сбивается фокус, а я в замешательстве хлопаю ресницами и спешно ощупываю стену позади себя — вдруг там кто-то соорудил спасительный выход. — Так нравлюсь или нет? — спрашивает снова, а я только и вижу влажный язык, оставляющий блестящий след на губе, и более того, не обнаружив за собой никакого черного хода, зачем-то внимательно за этим языком слежу и совершенно случайно и совсем некстати вспоминаю недоминет, осуществляемый этими губами. Воспоминание дарует мне активизацию всех разом моих пока еще не окончательно утерянных умственных способностей, и я, быстро спохватившись, уже начинаю выстраивать в голове охуенно грамотный ответ на его коварный вопрос, как... На мои губы опускаются его — внезапно, уверенно и оглушающе. Я почти умираю в моменте, потому что кровь перестает циркулировать по венам, пульс исходит на нет, а двигательная способность наглухо парализована, и я, явно переживающий клиническую смерть, не в состоянии сделать ни единого движения. Спустя несколько ошеломляющих секунд, что мы относительно невинно дышим друг другу в губы и неподвижно вжимаемся лицами, он первый издает какой-то обреченный, откровенно пробирающий, низкий и глубокий вздох и, что-то неразборчиво буркнув, хватает за талию и прижимает к себе. Водит губами по моим вверх-вниз, влево-вправо, вырисовывая плавные, хорошо продуманные узоры. Медленно, неторопливо, без намека на агрессию, но настолько чувственно, что по рукам, ногам и спине расползаются мурашки. Отстраняется, ловит мою неприкаянно повисшую руку и скользит кончиками пальцев по внутренней стороне — вверх от запястья, слегка царапая кожу ногтями и вздыбливая волоски. — Нравлюсь же, а? — замечаю хриплые нотки в голосе. Загнанно смотрю ему в лицо, пугаюсь собственной реакции, не знаю, нужно ли отвечать и, если нужно, то что? Может быть так: "не нравишься, но у меня от твоего поцелуя подкосились ноги, а если ты продолжишь, то подкосится еще и гордость". Или так: "я вообще-то по девушкам, и, судя по всему, ты — баба, потому что у меня на тебя скоро встанет...". Не хочу прислушиваться к собственным ощущениям, которые, будто в преддверии какого-то праздника, задорно отплясывая канкан, намекают, что там не скоро, а уже. Арс, наверное, уверен, что ничего не отвечу, потому что не ждет и влипает в меня снова — теперь уже более жестко, словно оголодавший хищник, вцепившись ладонями и сжимая пальцами бока, так что пульс резко набирает обороты, а дыхание, даже не успев нормализоваться, стремительно учащается. Вжимается и липнет ко мне всем телом — ладонями, без колебаний пробравшимися под мою толстовку; грудью, которой уже вдавил меня в стену, лишив любой возможности сдвинуться с места; собственными губами, что так нагло примкнули ко мне и, впустив горячий влажный воздух, умело раскрыли мои в ответ. Потирает большими пальцами, пробираясь по ребрам все выше и технично задирая низ толстовки, пока я по-прежнему стою столбом и дышу паровозиком. Дышу в его губы, а он от каждого моего вздоха, случайно вырвавшегося не то полустона, не то полувсхлипа напирает все сильнее. Поцелуй жжет, погружает в состояние дурманящего опьянения, подкашивает ноги и заполняет приятно растекающим возбуждением. Пока пытаюсь взять себя в руки и осознать, что меня целует мужчина, Арсений добирается до сосков и кончиками пальцев растирает вмиг твердеющие горошины. Замираю с раскрытым ртом, который Арс продолжает вылизывать, встречаясь с моим языком и вовлекая в распутное действо уверенными ласкающими движениями. Хватаю его за плечи, крепко сдавливаю, впиваясь через футболку ногтями, и от пронизывающего насквозь наслаждения глухо выстанываю в рот. — Прям настолько нравлюсь? — не выпуская и продолжая сминать мои губы. Зараза, а я ведь ничего не могу поделать — сам в шоке. Да хватит уже мои соски теребить, я тебе, че, баба-а-а-а... Твою ж мать... А-а-а... м-м-м-м... В процессе нашего "топтания" в прихожей прохожу через несколько стадий: от "блять, я целуюсь с мужиком" до "а похуй, можно и трахнуться, раз стоит". Наверное, мой член отчаянно отдувается за свою последнюю оплошность, не удосужившись уточнить у хозяина, подходящий ли момент, чтобы рваться в бой. Потому что стоит там крепко. И, догадываюсь, стоит не только у меня. Куда-то на пол летит прилично измятая и второпях сорванная с меня толстовка, и я, весь растрепанный и взбудораженный, вспоминаю, в какой далекий угол запихнул свои недалекие мозги, а Арс, не желая отрываться от моих губ, буквально за шкирку, словно того бездомного кошака, хватая то за волосы, то за шею, то за талию, тащит через всю мою скромную квартиру в комнату и опрокидывает на кровать, разворошив под нами плед. Под кровать одна за одной сваливаются какие-то шмотки — смутно догадываюсь, что наши, провожаю последнюю взглядом. О, мои... трусы... Клянусь, не знаю, каким образом вдруг оказываюсь раздетым — может, у меня еще и со зрением плохо или с памятью? Или вообще с восприятием реальности. Не иначе как под гипнозом, потому что в здравом уме никогда бы не позволил себя раздеть будучи распластанным под мужчиной. Под мужчиной?!! Я немного волнуюсь. Блять, да я просто в панике. На мне мужик. Здоровый, тяжелый, голый, да еще и явно сильнее меня. А если учесть тот факт, что мужик ко всему прочему возбужден, то и дело пялит на меня голодные глаза — сожрать, что ли, хочет? — и трется всеми частями тела без разбора, то можно сразу в окно. Очень позитивная мысль. Хотя у меня седьмой — если только полетать. Интересно, если попробовать вырваться, он ведь меня отпустит? Приподнимаюсь, поджимаю ноги и, пользуясь моментом, заваливаюсь на бок, порываясь хотя бы вывалиться из кровати, а там как-нибудь по накатанной до двери — и свобода. — Куда? — Домой, — невнятно бурчу, и хочется добавить "пусти, больше не буду" — не успеваю: он, пресекая все мои попытки слинять, дергает на себя. — Не пущу. Котик, ты дома. А член, сука, стоит — красуется, как на ярмарке хэндмейд-шедевров. Че, нравится тебе, паскуда, да? Когда вот так бесправно, по-хозяйски, зажимают? Ну-ну, посмотрим, как ты запоешь, когда твоя соседка-жопка подвергнется тяжким испытаниям. — А ты точно уже настоящий? — не унимаюсь в попытке найти веский аргумент для экстренного прекращения своего сомнительного времяпрепровождения. На самом деле Арсений и в образе тени был не особо страшен, особенно учитывая, что видел его только я, к тому же во вполне человеческом обличье. Да и секс я сам хотел, но как теперь объяснить судьбе, что секс с мужчиной — как бы не самая глобальная моя мечта? — Точно. И даже, как ты не так давно сказал "твердый", можешь попробовать. Арсений не уточняет, где именно нужно пробовать, а я и не тороплюсь — верю на слово. Но, видимо, мы еще не достигли стадии полного и безоговорочного межличностного доверия, поэтому он прям этим "твердым", дабы продемонстрировать наглядно, потирается о мой пах и нависает над моим ущемленным непредвиденными обстоятельствами телом. И вот он — момент истины. Самое время соскочить. Только все двери закрыты. Окна, кстати, тоже. Летать, как выяснилось, я не умею, уползти не удалось, а провалиться по-любому не получится — это у Арса бабуля ведьма, что он сквозь стены проходит, а у меня таковой нет. Так можно же просто сказать "нет". Именно! Надо просто сказать "нет"! — Кисунь, тебе нравится? — шепчет и мажет своими влажными губами по моим. Именно мажет — нежно двигает туда-сюда, скользит по верхней, по нижней, дразняще проводит языком, охватывая сразу обе. И он такой вкусный, такой мягкий, что не могу отвернуться, облизываюсь, задевая его своим языком. Чувствую, как напряженно выдыхает, замирает надо мной, ждет ответа. Тянусь к нему — уже знаю, как жарко и крышесносно он целует — и влипаю, прикрывая веки. И пока я по-прежнему лежу придавленным его телом, пока не провалился под кровать к куче шмоток, не просочился ни в одну щель и совершенно случайно не растворился в воздухе, идет напролом — обхватывает под поясницей, подтягивая к себе вплотную, и сует язык мне в рот максимально глубоко и пылко. Покладисто размыкаю губы, впуская его внутрь. Бесстыдно лижемся, прижимаясь друг к другу разгоряченной открытой кожей. Отрывается, бешено смотрит в глаза — оценивает степень моей невменяемости, — двигает руками по телу, оглаживает бока, задевая соски, и впивается в меня зубами. Терзает кожу губ — то со страстью, напирая на грани боли и прикусывая, то мягко — облизывая и нежно лаская языком. Влажно скользит раскрытым ртом по скуле, по подбородку, добирается до шеи и тут же глубоко всасывает кожу. Жар быстрыми темпами расползается по венам, и я бесконтрольно жмусь к нему всем телом сильнее — хочу контакта, до трясучки хочу с ним близости. Еще, ближе, теснее — всего его хочу, так, что аж весь изворачиваюсь, вписываясь в каждый изгиб его тела. К себе... на себе... А когда он в имитирующем поступательном движении проезжается мне по маршруту "промежность-яйца-член", от чего где-то там, внутри, зудит до жалобного протяжного стона, то приходит мысль, что и... в себе... Вот так дела. — Уа-а-а... уф-ф... — а что еще можно выдать, если в голове туман, в мозгах кашка, а по всему телу волнами удовольствие вверх-вниз так, что дребезжит в яйцах, наполняя кровь бурлящим сладостным томлением. Момент истины абсолютно бездарно проебан. Опускается чуть ниже, проводит пальцами по плечу, ключице, по груди, талии... И кожа там покрывается мурашками — такими огромными, что мне со стороны подушки и без микроскопа видно. Хмыкает, любуется. Ведет дальше — к паху, осваивая зону абсолютной близости к моему стояку. И дышит надо мной тяжело, рвано. — Ко-о-отик, какой ты у меня красивый. Несомненно. У нас же гусиная кожа — невъебенный показатель красоты. Смех смехом, а стыд стыдом: смущенно покусываю губу, да и в целом лежать полностью голым с фактически незнакомым человеком уверенности не придает. Привстает надо мной, пошатнув мою стрессоустойчивость своим внешним видом. — Я не буду снизу! — панически выпаливаю сразу же, как в радиусе моего взгляда мелькает взбодренный на все триста, в крайнем случае — двести сорок четыре, увитый венами, налитый кровью и безмерно пошло выглядящий член. И мелькает вроде так ненавязчиво, так тактично, но будто претендует на самое сокровенное и дорогое. А то дорогое, видимо, почуяв, как оно встряло, опасливо сжимается, по факту только сильнее разгоняя кровь в жилах и будоража все тело. А стояк-то — пиздец какой устрашающий. Не столько большой, сколько толстый. И вопрос о том, коим образом он в меня такое достоинство пропихивать будет, можно озвучивать в передаче "Что? Где? Когда?" как самый сложный, под силу только истинным знатокам. Лоханулся так лоханулся — то есть, непосредственно сам трах с мужчиной меня типа не смущает. Арсений, усмехнувшись, плюхается на спину, раскинув в стороны ноги. — Прошу, — жестом указывает на свое распластанное по кровати обнаженное тело и показательно скрещивает руки на груди. С этого момента я официально осведомлен о существовании цвета "пунцовый" — кажется, именно в такой окрашивается мое лицо, потому что вся кожа на щеках и шее пылает от жара. Типа. Он. Мне. Себя. Предлагает? Или хочет, чтобы я сел на него сверху? На меня стремительно надвигается паника, я теряюсь, стушеванно тянусь за одеялом под его изучающим взглядом, что-то невнятно мычу и, сгорая от стыда, наконец прикрывшись, отползаю назад. — Иди ко мне, дурачина, — приподнимается, резко дергает за руку, повалив на спину, откидывает одеяло и разводит мне ноги коленом, упираясь прямо в промежность и зафиксировав в максимально развратной позе. — Я не собираюсь тебя насиловать, просто подрочу тебе — помогу сбросить напряжение — и свалю домой. Смотрит горящими глазами, нависает надо мной, нагоняя страх, и устремляется рукой к паху. Погружает кисть в завитые волоски, стискивает основание члена между указательным и средним пальцами, елозит по коже, то и дело цепляя примкнутый к животу стояк. И если б мой член был живым человеком, он бы сейчас заскулил, а так как он — всего лишь орган, то за него приходится отдуваться мне, потому что Арсений, обхватив его уже всей ладонью, медленно, мучительно, от самого основания ведет к головке. Предэякулят, стекающий на живот, тянется тонкой ниточкой, Арс подцепливает ее и без нажима, легко, едва касаясь и дразня, размазывает явные признаки моего возбуждения по всей длине. Ласкающе оттягивает вниз крайнюю плоть, полностью раскрывая головку, и теперь уже влажной подушечкой большого пальца водит по уздечке, ненавязчиво очерчивая каждую складочку. Судорожно хватаю ртом воздух — сладкая истома окутывает все тело, горячими волнами опускается от паха к ногам и чувством нестерпимого желания и глубокой неудовлетворенности вышибает из меня звучный стон. Подносит к моему лицу пальцы, перепачканные в естественной смазке, и очерчивает контур губ, цепляет нижнюю, пробирается внутрь, а я послушно втягиваю палец и слизываю то, что еще не обтерлось о губы. Молодец, бро, зачет — безотказно суешь себе в рот все подряд. Ты бы ему еще член обсосал. Да за такое я бы сам себя нахуй послал, только что-то мне подсказывает, что на хуй я, возможно, и безо всяких посылов схожу, причем даже не в следующей жизни. Смотрит безотрывно, жадно, облизывается и вытаскивает палец, напоследок мазнув по губам. — Могу еще отсосать тебе, — сипло озвучивает недалеко отошедшую вариацию моих мыслей, опускается, очевидно желая привести в действие свои слова. — Нет! Стой! Лежи! Не двигайся! Не прикасайся ко мне!!! — чуть ли не визжу, взбрыкиваюсь, ухватываю его за шею, тяну на себя. Снова устроившись надо мной — вероятно, с максимальным комфортом для себя и очевидно смущающе — для меня, — утыкается губами в ухо. — Как же к тебе не прикасаться, когда ты так стонешь? А? Кисунь... Тогда просто полижу тебя... всего... с головы до ног оближу... — нашептывает, обдавая тяжелым дыханием, прикусывает мочку и проходится языком по ушной раковине. — Везде. Хочешь? "Везде — в пизде" бегущей неоновой строкой рифмует мой мозг перед глазами, а я как-то быстро упускаю мысль о том, что полизать везде — это по сути и отсосать тоже. Чувствую кончик языка, ласкающий мочку, а следом — размашистое лизание по шее, за которым тянется мокрый след. Мычу от удовольствия, прижимаю к себе за затылок, потому что Арсений дышит мне в изгиб шеи, дышит на влажную кожу, осыпая вставшими волосками — не только члену сегодня стоять на моем теле — и стискивает меня ладонями. И от такого развратного, мокрого вылизывания начинаю постанывать беспрерывно, подмечая, что оказаться придавленным к кровати крепким мужским торсом нехило так заводит. — Кису-у-уня... моя-я-я... моя отзывчивая кисочка... Да не твоя я, угомонись. Тьфу, не твой. Если я и раздвинул тут слегка перед тобой ноги, так это абсолютно ничего не значит. Ну просто лежу отдыхаю в позе заебанной звездочки. Да и что вообще за "кисочка"? Я тебе кошка, что ли?! — Я тебе не... Прикусывает сосочек. Вздрагиваю. Затыкаюсь. И временно соглашаюсь с любыми его утверждениями. Шаркает по нему языком. А второй перетирает пальцами — мокрыми, теплыми, умелыми. Здесь сейчас везде мокро, жарко, все блестит, скользит, сочится. А меня подбрасывает от каждого прикосновения. Вот так — пальцем по соску; кружащим вокруг налившегося кровью бугорка ногтем, мягко царапающим чувствительную кожу, — и я хватаю ртом воздух и поджимаю пальцы на ногах — приятно, что готов взвыть одичавшей псиной. Всасывает ареолу с затвердевшим соском и оттягивает, сминая кожу губами. Пиздец. Определяю степень пиздеца мелодичностью и протяжностью собственных стонов и упускаю момент, когда Арс ловко подпихивает мне под зад подушку, а сам мгновенно оказывается головой между моих ног. "Везде — в пизде" опасно дублирует мозг, будто напоминая о невыполненной задаче, и я чувствую, как он, прижавшись губами к анусу, скользит по входу и кончиком языка пробирается внутрь. Протестующе дергаюсь и не впускаю — там и без того тесно, так я еще и сам сжимаюсь, пытаясь отползти от языка как можно дальше. Присасывается к коже на внутренней стороне бедра, втягивает, посасывает и, едва ли раскрывая губы, смачно сматерившись — вероятно в мой адрес, — цепко хватает меня за ягодицы и подтаскивает к себе обратно, так что моя промежность снова упирается в его непроницаемое и весьма удовлетворенное лицо. Раздвигает мне ноги еще шире, удерживая их согнутыми в коленях, и припадает губами к анусу. Я так понял, двигаться нельзя, да? Не двигаюсь. Даже прикрываю глаза рукой — с одной стороны, пиздец как стыдно, а с другой — не видеть бы такое до конца своих дней. Не видеть — не вижу, но зато чувствую теперь максимально остро и явственно. Чувствую, как прижимается губами ко входу, откровенно и влажно чмокает по кругу, высовывает язык и лижет по самой дырке, от чего та не то самовольно, не то под моим строгим контролем сжимается до искр из глаз — моих, до протяжного стона — моего — и до грубо стиснувшихся на моей коже пальцев и низкого мычания — его. Елозит языком по туго сжатым мышцам, обильно пускает слюну и тут же размазывает ее по ложбинке лицом — своими губами, щетинистым подбородком, — целуя и обсасывая везде, куда получается дотянуться. Чувство неловкости и падения собственного достоинства и без того превышает все допустимые показатели, когда он добивает: — М-м-м... какой ты у меня вкусный... сладенький мой... И если бы не был уверен в своей чистоте, давно бы ебнул его с локтя, а после таких слов — добавил бы еще коленом. Но я, как и было безмолвно велено, не двигаюсь, а он прерывисто добавляет: — Хочу тебя, кисуня. Такой чувственный... такой красивый... нежный... живой... какой же возбуждающий... — Забыл сказать "любимый", — не удержавшись то ли от волнения, то ли от безумного стыда, не совсем удачно решаю пошутить, но тут же осознаю, что спизданул. И теперь напрягаюсь не только от языка в районе собственной задницы, но еще и от своей несдержанности. — Может и любимый. Сердце скачет в бешеном темпе, мозг плавится как шоколадка на солнце, а тело продолжает гореть, пылая пожаром пятого ранга. Каким-то то ли седьмым, то ли восьмым чудом света, а может, всего лишь собственными глазами, которые таращу на Арса, услышав легкое шебуршание, замечаю, что он уже успел откопать в моих закромах — вероятно, когда придумывал эксклюзивное применение подушке — и лубрикант, и резинки. И отвлекшись на осмотр этого добра, чувствую пальцы — мокрые, скользкие, твердые... уверенно ткнувшиеся мне в зад... Предполагаю, два. Что ж не все пять-то сразу?!! Тщетно пытаюсь увернуться от вероломного вторжения и недовольно напрягаюсь всем телом. И вдруг, внезапно решив, что все эти дела определенно точно нужно заканчивать — прямо сейчас, пока пальцы еще не доставили особо сильных беспокойств и проблем, — собираюсь послать Арса к херам или хотя бы просто к себе домой. Фраза формируется в голове на удивление быстро и четко, но Арсений обволакивающим голосом меня опережает: — Трахну тебя пальчиками, маленький, медленно, тягуче раздвигая твои сладкие стеночки, буду с упоением тебя ласкать — потихоньку, аккуратно и долго, пока ты не обмякнешь и не впустишь меня полностью... И если бы не "пальчики", я бы точно поразмыслил, с какого момента он так сглаженно и профессионально перешел от прогнозируемых действий к активным. Снова вспоминаю про посыл к херам, но Арсений, откуда-то наверняка зная, в какой момент меня нужно сбить с мысли, опускается ртом на мой член. Тот довольно вздергивается — какого хуя? — ты же не живой человек, замри и не пались, — а меня бессознательно выгибает дугой. Каждое неторопливое, в какой-то степени даже ленивое, движение горячими, мягкими и тесно сжимающимися на моем стояке губами подкрепляется манипуляцией пальцами сквозь не менее сжатый сфинктер — вот черт, и ни возмутиться, и ни насладиться не дает. Наслаждением меня обделяют сразу же, как только я, разомлев, случайным резким движением паха оказываюсь максимально глубоко во рту у Арсения. Также резко — явно мстит — вводит в меня пальцы до костяшек, лижет длинным мазком вверх до головки, вызвав очередной приступ дрожи во всем теле, отстраняется и теперь уже все свое внимание концентрирует на моей заднице, расщедрившись на дополнительную дозу лубриканта. Его пальцы отточенными движениями — определенно знает, что делает — разминают и легким нажимом массируют переднюю стенку. Кажется, уже задействует и вторую руку — большими пальцами оглаживает вход, мнет и осторожно растягивает в разные стороны — все-таки нарывается на пинок коленом. Одной рукой подбирается к яичкам, перебирает и поглаживает, пальцами второй продолжая растирать сфинктер. И очевидно, что от этих непривычных "ласк" кончить я пока не совсем готов, но и мою нескрытую возбужденность они тоже не сбивают, напротив — зарождают какое-то новое, специфическое и приятное ощущение растущего внутреннего натяжения, которое я, весь съежившись, пытаюсь прочувствовать и распознать. Потрясающе. Всю жизнь мечтал побывать на мужских пальцах. А оказаться выебанным настоящим мужским хуем — так вообще предел фантазий всей моей жизни! А может, это просто моя жопа — шлюха, иначе как объяснить тот факт, что она доверчиво раскрывается навстречу первому возжелавшему ее твердому телу? Ура, салют. Я гей. Хотя по отношению к себе у меня еще есть надежда — не зря же так старательно выстраивал гетеросексуальную жизнь, а вот задница уже стопудово присвоила себе звание "очко пидорских кровей". — Котик, расслабься. Угу, щас. Чтобы ты воспользовался моим беззащитным положением и вогнал свою 4XL-ладонь по самое "не хочу"? Обдумываю его сомнительное предложение, пока умелые пальцы воздействуют все настойчивее, посылая импульсы во все стороны. Анус ноет и пульсирует, член сочится смазкой, яйца мучительно тяжелеют; и когда ноги сами раздвигаются сильнее, впуская уже совсем беспрепятственно, понимаю, что "не хочу" — громко сказано. Оказывается, хочу. Пиздец как хочу. Чертова течность, тьфу, сучность. Блять. Чертова сущность по имени Арсений, видимо, знает, куда что присунуть и где что потрогать, потому что ломает меня основательно — каждую клеточку разрывает от бурлящего, разрастающегося и уже не контролируемого возбуждения. Ловлю безумно помутневший взгляд и фразу на выдохе — короткую, но всеобъемлющую: — Потом вставлю. — На-а-ахер... — все же осиливаю послать Арса, но, думается мне, что момент упущен, и мой вымученный посыл на грани протяжного всхлипа интонационно звучит уже несколько иначе, чем планировалось изначально. Настолько иначе, что он не сам подрывается бежать нахер, а натягивает туда меня, не забыв натянуть и презерватив. Совсем чуть-чуть, всего лишь одной головкой — моя жопа, несмотря на полтюбика вылитой на нее смазки, прекрасно держит оборону. И на втором выдохе, не сводя с меня расфокусированного взгляда: — Аккуратно, медленно буду входить в тебя, лаская, прижимая к себе, котик... маленький мой, как же я тебя хочу, ты даже ничего не почувствуешь... Конечно не почувствую, у тебя же член пять сантиметров. Входит туго. По ощущениям — будто внутри дубина, по факту — вряд ли хотя бы наполовину. Арс, рыкнув, валится на меня: — Раскройся. Раскройся? Раскидываю в стороны руки-ноги. А он ухватывает коленки и жмет их к своему торсу обратно. — В попе раскройся. Давай же, кисунь, навстречу, впусти меня. Ласкает рукой ягодицу, чуть подтягивая на свой член, поглаживает то невесомо, самыми кончиками пальцев, то сжимает и стискивает; наклоняется, нещадно меня согнув, и тяжело дышит в ухо, пока я по-прежнему сдавливаю его тесно сомкнутыми мышцами. Целует в шею нежно, бережно, что-то вынюхивая на коже. Ну точно цветочек себе нашел. Ну да, после ванной, не спорю, может, и воняю шампунями-гелями, но чего там вынюхивать-то так усердно? Блять, а ведь приятно. Вот так приятно — носом шаркает по ключице, тычется в ямку, втягивает воздух, щекотит и разгоняет по телу томительную сладость. Расслабляет. Отвлекает. Позволяет привыкнуть. А может, и вправду заурчать — не зря же котик? Нет, тут скорее взвыть. Снова поднимается, вытаскивает член, подхватывает под ягодицы и подцепливает каждую пальцами — слегка раздвигает в стороны, раскрывая меня, растянув наружные мышцы ануса и пустив холодок по влажной коже. Для себя раскрывает — не теряя времени, тут же входит обратно. Вдавливается бедрами — неспешно, с усилием, но уже заметно плавнее. И, вероятно, глубже. Останавливается. Замирает, сидя между моих ног, позволив выдохнуть и мне. — Кисунь, видел бы ты, как меня обтягиваешь... своей нежной дырочкой — розовой, девственной, такую только язычком любить... рано членом полез, надо было сильнее обласкать — слишком уж тесно... м-м-м... котеночек мой, — наговаривает сверху и, разглядывая, комментирует, словно трансляцию матча. Твою ж мать... что происходит? Мне другой мужик тычется хуем в зад и красноречиво описывает этот увлекательный процесс своим тягучим низким голосом. Сука, заткнуть бы уши, да только руки заняты — сами лезут на плечи, притягивают, роняя на себя, водят по незнакомому телу, чего-то там изучают, а пальцы так и норовят скользнуть в волосы на затылке и зарыться в прядях, да собственный член предательски дергается на каждое услышанное слово, будто нахваливают его за непомерный вклад в пропаганду гомоценностей. Охуеваю от своей инициативности, в то время, как Арсений, видимо, охуевает с того, как я жестко обхватываю его ногами и уверенно вжимаю в себя. Замирает, смотрит на меня и тяжело дышит. Его черные зрачки расплываются, увеличиваясь в размере, глаза блестят, взмокшая челка растрепанно застилает лоб. Почему меня раньше никто не известил о том, что я гей? Чтобы, как минимум, можно было морально подготовиться заранее. Как максимум — свалить отсюда куда подальше и никогда не пересекаться с Арсом. Арс мою идею очевидно не поддерживает — мы пересекаемся всем, чем только можно: руками, ногами, путаясь друг в друге, ухватываясь ладонями и сцепляясь пальцами. Стискиваю его мертвой хваткой — от пока еще в меру плавных поступательных движений начинает потряхивать. Окидываю взглядом, замечаю, что его и самого мощно трясет; его руки беспорядочно шарят по всему моему телу, то сжимая, то поглаживая, то вдавливая меня в кровать своим весом. Трется, целуя куда попало, прикусывая и облизывая кожу, всасывает мои губы, погружает в рот язык, пытаясь трахнуть в одном ритме с членом. Его низкие гортанные стоны смешиваются с моими, и я начинаю откровенно трястись в его объятиях. Отстраняется, хватает гель и льет сверху. Смазка щекочет прохладой — стекает по мошонке и частично капает на простынь. Очень жидкая, и куда только такую — вместо чая, что ли, пить? И я там уже весь мокрый. И мне пиздец как стыдно. Это кайфово, очень кайфово, меня размазывает по кровати тонким слоем — икоркой на бутербродике, вареньицем на горбушечке, медом по блинчику, и я, весь распластавшись, медленно стекаю журчащей струйкой на пол, прозрачным ручейком, прохладным фонтанчиком. Дай бог не золотым дождичком. Но одновременно с этим от каждого его движения, от каждого действия испытываю невероятную неловкость, зажимаюсь, увиливаю, а ему хоть бы что. Он явно наслаждается. Обсмотрел меня всего, общупал — ни единого неизученного места не оставил, а теперь бесстыже хлюпает во мне — пошло, громко, увлеченно. Показательная программа, епт. Снова прямо сверху подливает смазку из тюбика — уже истратил весь мой годовой дрочительный запас. Капает куда попало: на бедро, на член — на мой, на свой в моей дырке; размазывает все это непотребство ладонью. Прикрываю веки, а передо мной все равно руки — сильные, жилистые, удерживающие на весу мои ягодицы, лицо — мужское, щетинистое — и член — горячий, каменный, пульсирующий... Внутри меня. У меня секс с мужчиной, ебаный в рот. Вот именно, что не в рот. Не дрочка, не отсос. Это самая настоящая анальная ебля, причем в меня. То ли застываю, то ли хмурюсь. И точно напрягаюсь. А он будто чувствует, что что-то не так и видит, что совсем не вовремя гружусь анализом, вырисовываю графики и выстраиваю гипотезы. Останавливается, наклоняется, чмокает в скулу, поочередно — в закрытые веки, а потом в губы — раз, два, три... И еще уйма невесомых поцелуев по всему лицу. — Ко-о-отик... — тянет ласково, — хороший мой... Маленький... Все нормально? Тебе больно? Остановиться? — а сам дышит натравленным доберманом, чуть ли не слюни с клыков по подбородку текут, и явно с цепи сейчас сорвется. Ну попробуй, остановись, если сможешь. Больно? Мне нереально. И от этой нежности плющит, и возбуждение с каждой секундой только обостряется, и носик к носику приятно — вштыривает хлеще наркотика. Но, черт возьми, и нарастающее огненное томление между ног все настойчивее напоминает о себе. Что хочется еще и снова, что совсем мало и точно недостаточно. Отчего бьюсь в его руках мотыльком, не прекращаю издавать пошлые вдохи-выдохи и тянусь промежностью к его паху, как к живительному источнику, позволяя погружаться в меня полностью. — А-м-п-х... о-очу-у-у, — сквозь стон мычу ему в губы, да так невнятно, что никакой логопед не поймет-не поможет. Арс вряд ли логопед, но вмиг звереет от моего мычания и сам что-то неразборчиво рычит надо мной, словно разговариваем с ним на одном языке — видимо, первобытном, раз никто уже не в состоянии беседовать внятно. — Еще-е-е, — а вот это уже первобытные инстинкты вместо меня заговорили. Движения ускоряющиеся, порывистые, внутри — горячо и мокро, снаружи — жарко и воспаленно до пылающей кожи, а я теряю ход мыслей; в голове — сумбур, дикая смесь эмоций и ощущений, будто он хуем мне не в очко долбится, а в мозг, не оставляя там ни одной внятной мысли. И совсем уже не важно, что лежу под мужиком, отдаюсь его ласкам, реагирую на каждое движение, скулю течной псиной и подаюсь вперед, с бесстыжим звоном хлопая промежностью о его пах. Горячие волны наслаждения растекаются по всему телу, а я с непрекращающимися громкими стонами цепляюсь за все, что меня окружает. Сжимаю в ладонях простынь, раскрываясь навстречу движениям, хватаю Арса за руки, плечи, тяну на себя, обдавая его давно уже сбитым к чертям дыханием, обнимаю и зверски царапаю ногтями спину. Становится настолько хорошо, что не могу выносить этот дичайший кайф, окутывающий каждый миллиметр — удовольствие давит со всех сторон; уже и не ощущаю, что внутри нечто объемное и инородное: сейчас оно вписывается в меня как родное, распирает, тянет, давит на стенки, пуская мощные разряды блаженства. А я уже не выдерживаю такого чрезмерно сладостного давления — незнакомого, острого и заполняющего до краев. Меня всего ломает — до помутнения рассудка, до судорог в ногах, до отчаянного сердцебиения — до такой степени, что не выдерживаю непрерывную болезненно-сладкую пытку и пытаюсь соскочить. Но не тут-то было: Арсений вцепился в меня как во что-то исключительно свое, собственное, сжимает до синяков и не позволяет отстраниться. Он во мне — полностью и до предела. И казалось бы, еще ближе уже некуда, но продолжает давить, томительно раскрывая все мои внутренности, вжимается так, словно хочет вплавиться, и я начинаю чувствовать, как с каждой новой фрикцией один за одним накрывает подступающими непроизвольными спазмами. Вот оно, совсем близко. Вязко окутывает меня, просачиваясь по рукам и ногам, все ближе подступает к паху, концентрируется накалившимся сладостным комком, который вот-вот взорвется. И теперь, когда Арс жестко сцепив мои руки, удерживает их над моей головой, застываю, глубоко втянув воздух. Это кайф. Напрягаюсь всем телом, в предвкушении оргазма сводит мышцы живота, а внутри все так остро и так сладко, что еле удерживаю себя в сознании. Уже на грани, пара движений — и я почти. Оттягиваю как могу, впитываю в себя каждый его вдох, каждый сдавленный стон, каждое обжигающее касание. А во мне все плывет, глаза закатываются, и тело, словно в лихорадке, мечется под удары зашкаливающего пульса. Все. Не выдерживаю, выгибаюсь, вздергиваю тазом — резче, грубее. Невероятно обостренные ощущения, разбросанные по всему телу, собираются в единый нестерпимо разрывающий комок, который разрастается по промежности. Всхлипываю, протяжно скулю, кричу в голос. Вырываюсь из захвата, дергаюсь всем телом, изворачиваюсь и, почувствовав на своем члене скользящую ладонь, вгрызаюсь в близлежащее одеяло, размазывая слюни по ни в чем не повинной ткани. И когда Арс последними толчками — резкими, порывистыми и частыми — вжимается в меня до предела, чувствую его везде: где-то внутри, в глубине, жгучим и пронизывающим насквозь удовольствием, растекающимся по стенкам ануса; снаружи — нестерпимым, звенящим вокруг головки, кайфом. Мощно брызжу спермой — до вспышек в голове, до задержки дыхания, до першения в горле от неконтролируемых возгласов. Выплескиваю семя, кажется, бесконечно долго, запрокидываю голову, хватаю Арса за волосы и жму в беспамятстве к себе, не прекращая содрогаться. Кончаю, испытывая невыносимое блаженство, обволакивающее меня и погружающее в ватное, невесомое состояние эйфории. Выстанываю последние капли наслаждения — тягучего, мощного — и, обмякнув под тяжестью мужского тела, постепенно расслабляюсь и прихожу в себя. Вот сейчас точно заебанная звездочка. Свобода. Легкость. Перерождение — с обновленными клетками и ясным сознанием. Приятная остаточная дрожь, ощущение полного безграничного счастья, именуемого в народе похуизмом. Не бывает так после секса. Никогда не было. Неописуемо. Вон оно как, оказывается, с мужиком… Когда оргазм не одним лишь членом, а каждым сантиметром распаленного тела, когда всего скручивает и выворачивает, когда боль трансформируется в сгусток оголенных нервов, от прикосновения к которому внутри все накаляется и вспыхивает, оставив только безумное желание быть ближе, чувствовать ярче, дышать наэлектризованным воздухом и двигаться в едином ритме, вжавшись в него настолько тесно, что не ощущаешь границы собственного тела. Никогда бы не подумал... Никогда бы не поверил, что быть кем-то выебанным — прекрасное чувство. Арс вдавливает меня собой в кровать и тяжело дышит, уткнувшись мне в шею. — Ну вот... а теперь отпускать не желаешь, киса моя, — его голос такой низкий, настолько хриплый, что от него по-прежнему позорно мурашит. С огромным стыдом расслабляю мышцы и нехотя, не желая расставаться с незнакомыми, волнующими и тело, и разум, ощущениями, разжимаю Арса, отпускаю, выпуская его из себя. — А ты... все? — еле шевелю губами, отцепившись наконец и от его волос. — В тебе — и не кончить? — трется носом о висок, водит пальцами по бокам, приподнимается надо мной. — Сладенький мой, котик, ну ты же просто прелесть. Кисуня моя, с ума по тебе схожу, очень-очень. Сильно... Уровень сладости зашкаливает. Приторно до невозможности. И вся эта ваниль оседает сиропом на языке, играет завораживающей трелью в ушах и маячит розовыми единорогами перед глазами, но отторжения почему-то не вызывает. Готов лежать так, впитывать и растворять в себе все, что он мне скажет. И он говорит. Что-то говорит, шепчет, вытирает салфетками, продолжает гладить... И где-то здесь, рядом с ним, возле его горячего тела и под его бережными руками, меня, до краев наполненного беззаботной расслабленностью и гармонией с собственным телом, ласкающей негой накрывает сон.

...

Проснувшись, не обнаруживаю рядом с собой никого, но отчетливо распознаю шум воды, доносящийся из ванной, который вопреки всем моим опасениям подтверждает, что ночь я провел не один. Натягиваю футболку и спортивные штаны на голое тело, брезгливо морщусь — мне бы тоже не помешало в ванную. Выскакиваю из спальни и натыкаюсь взглядом на входящую в, минуточку, мою квартиру как к себе домой бабу Зину. Это я вчера, настолько увлеченный "вниманием" другого мужика, даже входную дверь не запер?! — Ох, какая прекрасная аура! Закашливаюсь, не находя, что сказать в ответ. Если бабуля выражает довольство от пребывания в гостях, то я даже рад, а вот если чует запах секса, то это уже пиздец. То ли решив быстро отвести подозрения, то ли тотчас занервничав, начинаю с наезда, но все же с вполне обоснованного: — Рад вас видеть, но знаете, что... Шантажировать собственного внука, превращать его в теневую сущность, рискуя никогда не вернуть обратно в тело человека — это все-таки немного жестоко, — говорю, а сам обдумываю собственные слова. Ведь я совсем не знаток, да и Арсений толком ничего не рассказывал о своем "состоянии", но все же риски там наверняка какие-то были. Бабуля смеется — как-то невинно и по-доброму — и совсем не ведется на мою обвиняющую провокацию. — Ой, сынок, ну рассмешил. Еще бы я своего любимого мальчика в чем-то ущемляла! Да этот черт сам от меня никак не отставал — все просил его в домового или какую-нибудь сущность превратить: ему якобы так проще было твоим вниманием и симпатией завладеть. Только домовые совсем не в моей компетенции, а вот закинуть человека в пограничное состояние — нелегко, но мне по силам. Вот он, оболтус такой, зная про мой дар, и поставил условие — пригрозил, что если не выполню, то перестанет ко мне приезжать. А у меня кроме него никого больше нет. И как отказать любимому внуку? Да и ты больно уж очень хороший. — Чего-о-о?! — А чего слышишь, Антошенька. Он на тебя сразу запал, как только увидел. А ты ему душу травишь — каждый раз с новой девушкой на глаза попадаешься. И ведь ни с кем из них не ходишь, значит не твое все это, не встретил ты еще своего человека. Не понял. А вот сейчас точно выгляжу как обделенный — не то умственными способностями, не то жизненным опытом, не то психическим потенциалом. — Так значит, вы не против, чтобы он был в отношениях с мужчинами? — С мужчинами — не знаю, а вот ты мне нравишься, не зря же я за тобой присматривала и пирожками откармливала. Выпадаю в осадок. Предположительно — дождь, так как хочется слиться с поверхности земли сию же секунду и не позориться перед чужим человеком, но, судя по тому, как таял в Арсениевых объятиях — все же снег. Впервые вижу настолько взрослого человека и так легко отзывающегося о нестандартных отношениях. Даже мне до сих пор неловко от того, что происходило несколько часов назад, а бабуля вполне легко допускает мысль о том, что двое мужчин могут быть вместе. А Арс?! Вот внатуре черт. Вначале мне лапшу на уши вешал и на свою бабулю наговаривал. А потом, хоть и не добился свидания, зато с потрясающим фурором развратил. Кстати, про свидание. — Так я же не согласился на свидание, почему он исчез? — Решил прибегнуть к более действенному способу — ревность, — о, а вот и виновник моей пошатнувшейся непорочности образовался. Как ни в чем не бывало выходит из ванной, растирает мокрые волосы моим полотенцем, отбрасывая его на диван, а бабуля — замечаю в ее руках снова какие-то источающие аромат свежей выпечки свертки — оставляет нас в гостиной, самовольно проходя на кухню. Движуха как у себя дома... Или я с ними уже и породниться успел, только пока еще не в курсе? — И, как видишь, не прогадал, а свидание ты мне все еще должен, котик. — А я и не обещал. — А я и не спрашивал. Смотрю, как Арс расправляет вчерашнюю футболку, натягивает на себя, скрывая наконец голый торс, безжалостно напоминающий о событиях прошедшей ночи. А может, ну их, этих девушек? Все равно с ними ничего не получается, а тут сразу полный пакет — и подрочить, и полизать, и пососать. Ну не будет же наше свидание более нелепым, чем наше знакомство? Видимо, уловив усиленную работу шестеренок в моей голове, Арсений подходит ко мне и, притянув к себе за ворот, сгребает в объятия. Пока я смущенно посматриваю в проход без двери, как бабуля, отвлекшись от нас, копошится с чайными кружками, прихватывает мочку, покусывает, а потом скользит губами ниже и утыкается носом в шею. Втягивает воздух, вынуждая меня поежиться, жмет к себе и, удовлетворенно промычав, шепчет: — Кису-у-уня, ну как же ты вкусно пахнешь... — Да я ж не купался со вчерашнего, — ерзаю еще сильнее, пытаюсь выскочить из его крепкой хватки — не пускает. — Собой пахнешь. Еще вкуснее, чем вчера. Всего бы тебя вылизал, себе бы забрал и никому бы никогда не отдавал. Моя киса, только моя, — довольно воркует, щекотя мне кожу губами, и трется пахом. Моментально вспыхиваю, чувствуя намечающийся стояк — и его, и свой. — Да и вообще после того, что вчера было, я обязан на тебе жениться, а тебя все никак на свидание не раскрутить. — Да, кстати, ты меня трахнул! Хотя обещал не трогать... — самое время возмутиться, выдвинуть претензию, а может быть, даже подать иск за уязвленную неприкосновенность. — Ты стонал... — Знаю-знаю: "ты стонал и извивался, я же живой человек", — не даю улизнуть от ответственности, передразниваю, а сам продолжаю суетливо трепыхаться в его руках от смущающей неловкости. — Еще скажи, что не понравилось. — Ну-у-у... было нормально. А перед глазами — сочно, ярко, объемно; вот же оно — стоит, держит меня в объятиях, протяни пальцы, потрогай — обожжешься. И без того распален, а от его бесцеремонных касаний снова охватывает волнительный трепет. — Хорошо. Тогда в следующий раз и не проси больше ничего кроме дрочки, — говорит как-то поверхностно, отвлеченно — точно не верит мне, хотя, скорее всего, ему вообще пофиг на мои разглагольствования. Да я и не просил. — А Лада кто такая? — выстреливает мне в голову назойливая мысль, и я, пользуясь подходящим случаем - хотя случай, когда в тебя тычутся стояком, с натягом можно назвать подходящим, - быстро спрашиваю, не оставляя себе возможности передумать. — Моя соседка. — Ты хотел жениться на своей соседке? — Это Лада так хотела. Сначала она тактично намекала мне на симпатию, засыпала сообщениями, а потом начала подлавливать на лестничной площадке. Как оказалось, этого ей было недостаточно: Лада растрещала всем своим подругам, что состоит со мной в отношениях и даже не единожды попыталась меня соблазнить. — А ты... соблазнился? — вот это и вовсе не интересно, так, информация для общего развития, почти из школьной программы. — А я вроде как человек интеллигентный, прямым текстом послать ее не осмелился. Можешь считать, что ты мне в этом помог. Угу, интеллигентность налицо: наблюдал за мной спящим, нарушал границы личной жизни, отвлекал во время свиданий, соблазнил, трахнул, без спроса довел до оргазма. Хотя... последнее можно и вычеркнуть — если тщательно поразмышлять, то к этому пункту особых претензий я не имею. — Хм... а ты в курсе, что со мной по сути проворачиваешь то же самое? — Конечно. С одним небольшим нюансом. — Что еще за нюанс? — Она мне не нравилась. А с тобой у нас взаимно. Нет-нет. Не надо мне никакого "взаимно". Пожалей ты уже мою психику, я же с собой в кармане запасную не ношу — карманы уже заняты резинками. Это я раньше думал, что через жопу мои свидания с девушками путешествуют, а сейчас очевидно, что все и без свиданий пошло тем же самым путем. — С чего это ты взял?! Я тебе в любви не признавался и ничего подобного не говорил! — не хватало романтическую голубизну мне приписывать. Я и от секса с мужиком-то пока еще не отошел. — А мне слова не нужны. Я тебя и без них читаю: ты неровно дышишь, когда я к тебе прикасаюсь. И накрывает с головой. Не могу спокойно реагировать, не могу поймать ускользающие мысли, сосредоточиться. И уже совсем не в состоянии стоять — затапливает волной, окуная в жаркое пьянящее возбуждение. Резко, внезапно — сжимающими меня руками, позволяющими все еще оставаться на своих двух; губами, терзающими и сводящими с ума; жадными бесчисленными прикосновениями. Осознаю, наконец, что стою перед ним, выгибаюсь, выстанываю, прикрыв веки и вмиг забывшись, что не одни. И начинаю пылать от стыда, но отступить уже не могу ни на шаг. Приливает к шее, к скулам, ошпаривает желанием, словно кипятком, всего, с головы до ног, так что весь обмякаю и стремительно покрываюсь испариной. И кажется, похуй. Звенит посуда, шумит чайник, а баба Зина что-то весело напевает на кухне. Тянусь ближе, подставляюсь под губы, что творят с моим телом нечто невообразимое, под язык, что ласкает и вновь вылизывает меня так откровенно и бесстыдно. И когда слышу дыхание — шумное, потяжелевшее, чувствую движения — несдержанные и напористые, полностью отдаю себя в его руки. Потому что знаю, что хочу так, как никогда и никого. Но теперь, возможно, буду.