Не она, а они

      Чендлер, наверное, выкурил уже целую пачку сигарет и воняет как мусороперерабатывающий завод, думает Моника и понимает, что морщиться ей не хочется. Почему-то... она совсем упустила момент, когда он стал восприниматься как нечто очевидное в её жизни, как константа, как главный показатель стабильности — не работа, не бабулина квартира, а Чендлер, по чистой случайности (а может, и нет) однажды поселившийся в общежитии с Россом.       Она слишком хорошо его знает. Знает, что он начинает шутить почти истерически, если хоть немного нарушить целостность его жизни. И знает — единственная, наверное, знает, — что чувство юмора отказывает совсем, когда сил бороться больше не остаётся.       Когда Чендлер сдаётся.       Нужно признать: он не самый сильный мужчина в её жизни, не самый настойчивый, не самый романтичный, не самый отчаянно бесшабашный. Когда Моника была моложе, она искала это всё в отношениях; именно это искала в Ричарде. Так давно, целую вечность назад. И даже нашла, наверное: бесшабашность — в открытых отношениях с дочерью друга, настойчивость — в способности сказать «люблю» даже через несколько лет после расставания, силу — в умении услышать не сказанное после ссоры «прости». Она нашла всё это в Ричарде и была тогда так счастлива, что не заметила, как потеряла главное — себя. Утонула в нём так глубоко, что едва сумела выплыть на поверхность из болота их разрыва. Конечно, с помощью друзей. Она боится признать это вслух, но где-то глубоко внутри знает: без них бы не справилась. Осталась бы тенью.       Потом она стала старше, жёстче (хотя казалось бы), увереннее, циничнее — и пришла к Чендлеру. Не всерьёз, конечно, ведь это же Чендлер. Ведь он не самый сильный, не самый настойчивый, не самый романтичный, не самый бесшабашный и ещё много раз не самый, только вот... Когда Чендлер держит её за руку, когда стоит у плеча — они самые сильные. И она настойчивая, а Чендлер — единственный, кого это не пугает. И да, он совсем не романтичный, но ради всего святого: от свечей повсюду остаётся воск, романтический ужин будет сервирован не на тех тарелках, а вместо пены в ванне окажется смесь из геля для душа и ополаскивателя для волос (хорошо если не для одежды) — и вот зачем это? Моника знает себя, она никогда не сможет расслабиться, и у них своя романтика. Ладно, у неё своя, а Чендлер просто не возражает.       Монике всегда было сложно признавать свои чувства, и сейчас она, кажется, близка к тому, чтобы разорваться от их количества. На много-много маленьких Моник. Одна бы намывала посуду, другая натирала окна и зеркала, третья прочистила до идеала слив в ванной, четвёртая... Она не успевает подумать, чем бы занималась четвёртая Моника: поток фантазий прерывается одной мыслью, от которой позвоночник сковывает леденящим холодом.       Она бы спокойно пережила разрыв с Чендлером.       Серьёзно. Он бы никогда не выбил её из колеи так, как когда-то сломало расставание с Ричардом, и дело не в том, что тогда она любила, а сейчас — нет. Как раз наоборот. Это сейчас она любит, сейчас она сильная, сейчас она уверена в собственном завтра — если бы хоть одно из этих чувств она испытывала тогда к Ричарду, они бы уже были женаты и, возможно, воспитывали пару Бёрков-младших.       Эта мысль не вызывает даже улыбки. А вот мысль о том, как старый Чендлер, шаркая тапками из спальни на кухню по, может быть, самую малость скрипучим половицам их собственного дома, ворчит про сгоревшие тосты, потому что Моника совсем потеряла былую сноровку (ой, да враньё, не бывать этому никогда), — вызывает. И Моника сидит и улыбается дрожащими губами, потому что внезапно понимает, что это именно то, чего она хочет: Чендлера сегодня и завтра, через пять лет и десять, в их сорок и восемьдесят — всегда.       И даже если в эту самую секунду он думает, что надо сдаться, потому что Ричард никак не может перевернуть страницу Моники в книге своей жизни, то Моника... Ох, Моника прекрасно знает, как объяснить Чендлеру, насколько же он неправ.       И не будет больше никаких разрывов и воссоединений. Будут Моника Геллер и Чендлер Бинг.       А может быть, если Чендлер хорошо попросит, Моника и Чендлер Геллер-Бинг.