Юные на всю голову

5 октября 1989 год Точная хронология последних суток юности Хельсинки, 16:40.       Абсолютно счастливая Малиновская на всех порах летела по коридору агентства. Свершилось! Её кандидатуру утвердили на участие в парижской неделе моды.              Больше полугода около двадцати моделей агентства боролись за место в составе. Конкурс — на одно место по четыре человека. Градус напряжения, нарастающий в геометрической прогрессии пропорционально приближению сроков итогового отбора, трудно себе даже представить.              Ведь пятнадцать из двадцати девушек обязательно должны были эту гонку проиграть! Уступив место пяти самым лучшим из них, самым достойным этой поездки. Они работали, не жалея себя, репетировали по четыре раза в день, питались вдвое меньше обычного… И… знали, что для кого-то это всё окажется напрасными жертвами.               Соня, минуя все трудности и редкие минуты отчаяния, все же оказалась на финишной прямой. Сейчас ей не терпелось поделиться ошеломляющей новостью с Витей — все это время она ни одной живой душе не открывала этого секрета. Попросту не хотелось делиться тем, чего ещё нет было и могло вовсе не быть. — Соня! — вскрикнула Янка, подруга-коллега Малиновской, остановив её за плечи посреди коридора. — Ты меня чуть не снесла! — Прости-прости, — прощебетала девушка в ответ, — я очень тороплюсь позвонить… — … Вите? — подхватила за неё и продолжила Янка. — Он там уже сам все провода оборвал! Последние полчаса тебя вызванивает!       Услышав о том, что Пчёлкин, словно почувствовав, уже ждал её на другом конце провода, Соня ощутила новый прилив радости. — Витюша! Привет! Ало? Слышишь! Ой, да что ты так булькаешь… Я тебя слышу, да! У меня такая новость! — Привет, Сонечка. У меня тоже, — через силу произнес Пчёлкин, думая о том, как бы рассказать ей, что совсем скоро ему придется «исчезнуть» на год-полтора. — Давай ты первая, — оттягивая момент, предложил Витя, но Соня наотрез отказалась.       Уж очень ей, пусть и немного эгоистично, но все же хотелось, чтобы её история про Париж стала ключевой в этом разговоре, а не случайно проходящей между прочих слов.              Малиновская, в нетерпении наматывая провод от телефона на палец, мысленно молила чтобы Витя побыстрей все-все выложил, и, прикусывая губу от переизбытка радостных эмоций и чувств, ждала момента, чтобы поделиться своим счастьем. — Сонь, я знаю, ты сейчас будешь ругаться… Да я и сам себя последние два дня ругаю, что все так, но, в общем как есть. Накуролесели мы с парнями знатно… Не, ну как сказать… Короче, по крайней мере все живы! — Не томи, — не выдержала девушка, ожидая что-то вроде «машину разбили», «подрались». За все те годы, что ей довелось знать этих удивительных людей, она была готова почти ко всему. Разве что, не к тому, что прозвучало в следующую секунду. Эта фраза, как ледяная лавина без предупреждения, сорвалась и обрушилась на её жгучую радость, затушив всё без остатка.       В течение следующих долгих десяти лет она повторялась в её сознании, от раза к разу звуча все громче, именно в те мгновения, когда Соня, словно спускаясь по ступеням своего разума глубже и глубже в прошлое, пыталась найти ответ на вопрос: «когда всё пошло не так?»        — Мы в передрягу серьёзную влипли. Подставили нас, очень подставили. Короче… исчезнуть нам с парнями надо. На год, в идеале полтора. За Уральский хребет поедем… есть там некоторые варианты перекантоваться. — Ты шутишь, что ли? — спустя пару минут растерянного молчания спросила Соня. По интонации Вити было ясно, что здесь нет места для шутки. Также, как и по Сониной, читалось, что этот вопрос она задала, заранее зная на него ответ: всё прозвучавшее секунду назад действительно правда. — Не шучу. У нас поезд завтра вечером. Извини, что так поздно всё сообщаю… Так вышло. Прости, — снова повторил он, закрывая глаза. Ожидать её ответа оказалось страшнее, чем настраиваться на то, чтобы во всём признаться. — «Так вышло»? Это всё, что ты можешь мне сказать? — А что ещё я могу? — Можешь хоть сейчас понять, что я непросто так столько с тобой ругалась с самых первых дней, как ты на этом проклятом Рижском оказался? Клянусь, была бы я сейчас в Москве, уже бы его сожгла. — Вот именно, «ругалась». Ты и сейчас со мной ругаешься. И в Москве тебя нет, потому что ты в Хельсинки. Так какая тебе разница, где мне без тебя пропадать, в Москве или там, в Североуральске? — Конечно, ругаюсь! Не хвалить же мне тебя, за то, что ты свою жизнь и наши отношения под такой риск ставишь… И прекрати меня попрекать Хельсинки. Сколько мы уже об этом говорили, неужели ты так меня и не услышал? — Точно также, как и ты меня. Мы друг друга не слышим. Ладно… ты что-то тоже хотела мне рассказать? — Уже ничего. Как просто ты относишься к тому, что «мы друг друга не слышим»! Знаешь что…       Беседа между Витей и Соней продолжалась в том же духе и особо содержательной её нельзя было назвать. Вся она выглядела как поток из взаимных обвинений и громко звучавших обид. — Не хочу с тобой больше ни о чем разговаривать, — не выдержала Соня, — лети куда хочешь, хоть навсегда, — она бросила трубку, не дождавшись его ответа, и сама тут же испугалась своих слов.       Голова шла кругом, но не от радости, как какое-то время назад, а от резко открывшихся новостей. Совсем не было времени на то, чтобы переварить, осознать и принять тот факт, что её самые близкие люди сейчас просто исчезают на долгое время в неизвестном направлении и непонятно каких условиях.       Передряга, Урал, год или полтора?.. Это ведь всё сон? Чья-то тупая шутка?       Думай, думай, думай, Малиновская, что делать? Закрыться в ванной и выть, как подбитая собака? Съесть ведро мороженного, рассуждая, какая Витя Пчёлкин сволочь? Или обратиться к специалисту, подробно рассказав всю историю своей жизни, и еще подробнее — разобрать каждую ситуацию, в которой эта компания испытывала психику всех окружающих на прочность?       А может… сорваться в Москву? Эта идея зрела в ней уже в момент телефонного разговора. И, конечно же, ставила на карту всю вымученную, долгожданную парижскую командировку.              Впрочем, будем считать, что мысленно Соня уже и билеты купила, и в самолет села, поэтому сейчас на первый план вышла новая проблема: «как теперь взять и так легко и просто приехать к Вите?»       Она ужасно злилась на него, на себя, но ведь от этого и не переставала любить. Поколебавшись ещё несколько мгновений, Соня твердо решила пойти на эту задуманную авантюру. В конце концов, но с домом её связывал не только Пчёлкин, и вряд ли бы она себе позволила проявить такую пассивность в этой критической ситуации.        Разве могла она, оставаться здесь, в центре финской столицы, пока ниточки, плотно связанные с её сердцем, натягивались все сильнее и сильнее, уходя далеко от родного дома? Разве могла она заменить светом подиумных рамп огни в глазах близких друзей? Как же она могла отказаться от самого дорогого и святого, что осталось в душе и памяти?

***

Москва, 17:20.       Когда в телефоне раздались короткие гудки, Витя недоверчиво покосился на аппарат, и, наконец, отошёл от него, чертыхаясь и ругаясь про себя. — И что это сейчас было? — в очередной раз задался он вопросом, который возникал всякий раз при подобных эмоциональных столкновениях с его самым дисбалансирующим жизненным явлением — с Соней Малиновской.       Закурив, Пчёлкин подошёл к окну. Вся Москва была окутана дождями и туманами, побагровевшие листья деревьев валялись на дорогах, безжалостно исполосованные машинами.       Его внутреннее состояние полностью отражал печальный вид природы. Деться из давящей пустоты квартиры было некуда: парни сейчас тоже были заняты сбором вещей, а слоняться по мокрым улицам — никакого удовольствия не доставляло. Пчелкин надавил на кнопку магнитофона, чтобы хоть какие-то звуки разбавляли гнетущую тишину. Время неумолимо близилось к вечеру, быстро переходящему в ночь, и можно было бы попытаться заснуть, однако сегодня это как будто бы возможным не предоставлялось.

***

      Тем временем, Аня активно пыталась отвлечься от собственных переживаний и помочь Космосу собраться к скорому отъезду. — Так, теплые кофты… Вот здесь, две штуки. Футболки, джинсы, носки… Что же я ещё забыла… — Вишневская носилась по квартире, судорожно перебирая варианты в голове. — Футболки, джинсы, носки… — снова пересчитывала она.       Космос сидел рядом и на фоне излучающей радиоактивную энергию Ани, выглядел как мумия. Он немигающим взглядом смотрел куда-то сквозь неё, будто мыслями он был уже там, бесконечно далеко, где холодно и всё незнакомо. — Может тебе книжек каких-нибудь положить… В поезде почитаешь, — Аня уже не знала, что ещё предложить парню. — Кос, а? Пушкина положу? Вот, смотри, Дубровский, Евгений Онегин… — Это я Муху убил. — Повести Бел… Что ты сказал? — вдруг прервалась Аня от чтения названий на старых потрескавшихся книжных корешках. Фраза Космоса прозвучала настолько тихо, что девушка почти была готова поверить в то, что ей послышалось. — Я убил… — снова повторил он, но уже громче, поднимая взгляд своих серых глаз на Вишню. — Там ситуация была такая просто, ещё чуть-чуть и он бы Саню прирезал… Я не хотел убивать, клянусь… Клянусь, — снова повторил он, заглядывая уже не в глаза девушки, а в самую душу. — Анечка, — он взял её руки в свои, крепко сжимая, — клянусь… я не хотел убивать…       Вишневская не задала ни единого вопроса. Лишь молча прижала голову Космоса к себе, и, поглаживая его, словно напуганного котёнка, пыталась осознать услышанное. Из глубоких мыслей её вывел глухой звук плача Космоса. Вишневской второй раз в жизни довелось увидеть этот момент его абсолютной открытой перед ней слабости. Первый раз был на одну из годовщин смерти его мамы.       Агата Холмогорова и Аня, пока ещё Вишневская, были единственными женщинами на всём белом свете, кому он не боялся показать ни своих слёз, ни своей души. Лишь они обе имели уникальный доступ к самым главным тайнам его существа.        — Не говори только никому, — снова тихо попросил он, будто бы обратный вариант был хоть немного возможен. — Я клянусь тебе, что никогда и никому не расскажу то, что ты мне сейчас доверил.       Взгляд Космоса наполнился растекающейся по каждой клеточке его тела благодарностью к ней — за понимание, за поддержку, за всю ту любовь, какой она для него была и какую дарила сама. — Давай сделаем вид… что мы об этом не говорили. Что все это пару минут назад был сон, галлюцинация… что угодно, но не правда. Просто забудем.       Забыть об этом было, конечно же, невозможно. Однако сделать такое одолжение друг для друга — ни единым словом или помыслом не напоминать о случившемся, было вполне реально. — Давай, конечно, — с готовностью кивнула Вишня.       Она обхватила ладонями его лицо, и, ободряюще поцеловав, выждала пару минут, раздумывая над возникшей в её голове идей. — Ты знаешь… Я кое-что придумала, не знаю, как ты к этому отнесешься… В общем, слушай.       Она ещё на секундочку затихла: впервые в жизни ей было так трудно на что-то решиться, и, наконец, произнесла. Не выпалила, не крикнула ради шутки, а выговорила, тихо и почти что по слогам, с замиранием сердца ожидая реакции Космоса. — Вишневская, ты с ума сошла, — рассмеялся он, и, кажется, уже в это мгновение по-настоящему забыл о недавнем разговоре. — Ты просто сумасшедшая. — Ты тоже! Ну? — Ой, не знаю… — Кос театрально изобразил глубокий мыслительный процесс, полный сомнения и скептицизма. — Я сейчас тебя покусаю! — не выдержала Аня. — Ты хотя бы в такой момент можешь быть серьёзным? Холмогоров снова рассмеялся, на этот раз тепло и заливисто. — Да конечно давай, Ань, я прямо сейчас пойду поговорю с папой, к утру он всё устроит.

***

Хельсинки, 20:00.

«…Я знаю, что совершаю очень большую глупость…»

      С этой фразы Соня начала запись в своём дневнике. Уровень одиночества и долгое время без насыщенного общения вынудили Малиновскую прибегнуть даже к таким мерам.

«…Последние пол года я жила мыслями только о Париже. Мне кажется, я уже даже немного схожу с ума: эта поездка снится мне каждую ночь вот уже месяц не переставая. Но сегодняшний день внёс очень серьёзные корректировки: Витя просто убил меня своей новостью. Как это понять: «нам нужно исчезнуть на год-полтора»?

Я не могу отпустить их в неизвестность, не попрощавшись. Единственный мой вариант это осуществить: сбежать на сутки. Пропасть из агентства, из города, из Финляндии. Как хорошо, что мы живём во времена небывалого технического прогресса: у нас есть самолеты. Полтора-два часа и я дома. Я иногда по Москве дольше добираюсь от точки до точки. Но что, если я срочно понадоблюсь здесь? Комиссии, документы, заявления перед поездкой… Меня очень легко заменят, если что-то пойдет не так, здесь очередь из желающих. Мне страшно. Но в жизни есть вещи дороже, чем даже самая заветная мечта. Меня и так уже столько времени съедает мысль, что моя настоящая жизнь не здесь. Она там, в том дворе, в родном городе, идет без меня. Тут у меня нет ничего кроме агентства. Оказалось, что даже работа мечты не приносит никакого счастья, если его не с кем разделить. Я очень хочу домой.»

      Малиновская приняла решение позвонить Романовской и предупредить её о том, что весь завтрашний день проведёт дома.       «Кажется, приболела, отлежусь, чтобы прошло» — произнесла она в трубку телефона, когда под окнами дома уже сигналил нетерпеливый водитель такси, заказанного Соней в аэропорт. Девушка решила, что лучше будет сослаться на плохое самочувствие, чем совсем пропасть. И тогда, может, повезет, и всё сложится наилучшим образом.

***

Москва, 22:00. — Как-то всё так интересно получается, — рассуждал в слух Саша, вновь собирая себе сумку с вещами. — Только недавно вернулся, ещё не везде побывать успел, а уже снова не пойми куда собираюсь… Но лучше так, чем на нары, — он невесело усмехнулся, закидывая очередную майку в мешок. — Ма… — Белов задержал растерянный взгляд на Татьяне Николаевне, стоящей в дверной проёме. Она, прижав, краешек кухонного полотенца к губам, наблюдала за сыном, и частые слезы закапали на вышитые на фартуке незабудки. — Мам, ну ты чего! Всё же хорошо… — Ну как ты там будешь? — не успокаивалась мама. — На севере, один-одинешенька!.. — Ма, да перестань! — рассмеялся Саша, приобнимая маму за плечи. — Почему один? Я с пацанами, с Витей, Валеркой, с Космосом… — … Опять этот Космос! — … Да и потом, ну я на границе два года провел, мам! А тут каким-то севером вы меня напугать хотите… Не плачь, родная, — снова взмолил он. От материнских всхлипований рвалось сердце, но Саша даже не представлял, сколько, в самом деле, таких горьких слёз было пролито из-за него. — Позови хоть ребят к нам, что ли, чая напоследок всем вместе выпить… Никак я вас не соберу! Давно ли каждый вечер так сидели… Господи, были маленькие, такие хорошенькие!.. — продолжала причитать Татьяна Николаевна, уже скрывшись на кухне.

***

— А вдруг ты там за полтора года другую балерину себе найдешь? — Тома серьезно и внимательно посмотрела на сидящего перед ней Филатова.       Настолько серьезно, что Валера не выдержал и от души рассмеялся. — Где? На севере? — Тома кивнула. — Я уверен, в Москве выбор боксеров побогаче, нежели в Североуральске балерин. А если серьезно… Да какие балерины, Томка. Мне никто кроме тебя не нужен.       Она продолжала внимательно его рассматривать, словно стремясь запомнить каждую деталь перед предстоящей долгой разлукой. — Приеду — женюсь на тебе, — произнес Валера, бережно целуя её руки. — Обещаешь? — Клянусь, Томка. — Ну это ты сначала с моим папой договорись, — произнесла девушка в ответ, и Валера совсем не понял, она вновь шутит или говорит серьёзно.       В комнате Филатова раздался телефонный звонок. — Ну кто там, — Валера нехотя отпустил руки Томы, — да, але? Ага. ага. ну? — слушал он чей-то голос в трубке. — Понял, скоро будем. Том, пойдем, с ребятами напоследок посидим? Кто знает, когда еще такой компанией соберемся… Никогда.

***

      Такси Сони Малиновской остановилось во дворе примерно в одиннадцать вечера.       Всю поездку от аэропорта в её голове крутилась одна и та же мысль: как же это интересно — час сорок пять в полете. И она в России. Дома. Недосягаемо близко.       Рассчитавшись с водителем, девушка спешно вышла из автомобиля, необремененная грузом вещей. Поездка на сутки не требовала с собой забитого чемодана.       Она притормозила лишь на мгновение, подняв взгляд на окна. Свет горел только в квартире Беловых… И у нее. Надо было успеть многое: объяснить всем свое внезапное появление, рассказать про поездку в Париж, провести время с родителями, раз уж кого-то из них удалось застать дома, и… помириться с Витей.       Лифт, видимо, сломался. Соня, не теряя больше времени на его ожидание, взбежала по ступеням, стремясь к седьмому этажу.       В лестничном пролете между шестым и седьмым её планы неожиданно начали осуществляться в обратном хронологическом порядке. Она наткнулась в аккурат на курящего Витю.       Молчание и выразительные переглядки были недолгими. — Ничего себе, — холодно, без тени радости прозвучал голос Вити, после того как ему удалось скрыть первоначальное удивление. — А ты чего тут? Вспомнила, что у тебя семья, друзья и парень-лох, который тебе не слышит есть?       Иногда Пчёлкин бывал невыносимым. Отвратительным. Жгучий яд плескался в нем до краёв, брызгая время от времени во все стороны.       Соня замерла на месте, с трудом веря своим глазам и ушам. Однако, в мастерстве самообладания она не уступала своему благоверному не на шаг. — Здравствуй, Витя, — спокойно произнесла она, как ни в чем не бывало. — Да, я приехала проводить вас… так сказать. И попрощаться. Я улетаю в Париж на следующей неделе.       Достигнув нужного эффекта, Соня натянула лёгкую улыбку, в качестве последнего штриха, и вновь застучала каблуками по бетону. Стоило ей сделать ещё пару шагов, искусственная улыбка сменилась на крупные, застывшие в глазах слёзы. В них, кажется, всё ещё отражался образ Вити… отстранённый и насмешливый.       Тех пары минут, что Соня потратила стоя перед дверью Беловых и приводя себя в чувства, хватило, чтобы её догнал Витя. — Навсегда улетаешь? — А что? Боишься, что снова вернусь? — произнесла она, параллельно с трелью дверного звонка. Пчёлкин уже было спохватился что-то съязвить в ответ, но дверь распахнулась. — Божья матерь! Малиновская! — раздался громкий басистый голос Космоса. — Малиновская божья матерь? — тут уже безошибочно слышались удивлённые интонации Ани, но самой её пока не было видно. — Иди сюда! Смотри, что покажу! Все идите!       Прихожая Беловых наполнилась людьми, голосами, смехом. — Ты что её, около пепельницы нашел? На пять минут вышел покурить! — Аня практически повисла на подруге, грозясь задушить её в объятиях. — Сонька, три года почти не виделись! Целая жизнь! — радовался Саша. — Давайте к столу, — пригласила Татьяна Николаевна, — там всё расскажите. — Вы лучше расскажите, что вы тут устроили, — негромко произнесла Соня, когда тетя Таня ушла на кухню. Все заметно сникли. — Умеешь ты момент испортить, Малиновская, — послышался шёпот Пчёлкина. — Это ты умеешь все испортить, — она резко развернулась, прошептав в ответ. — Садитесь, садитесь ребятки, — Татьяна Николаевна разливала по кружкам горячий, ароматный чай. — Не верю своему счастью, что всех вас вместе застала! Вы ж как десять негритят, — покачала головой она.       Атмосфера за столом царила самая что не на есть разнообразная: интереснее всего было наблюдать за Сашей Беловым. Трудно было точно определить, какие эмоции преобладают сейчас в нем, потому как все свои не веселые мысли он старательно заглушил общением с друзьями.       Саша тоже проводил своего рода наблюдение: вот Томка с Валерой, не отлипнут никак друг от друга. Удивительно, что их самый, на первый взгляд, суровый друг, Валерка, может быть с кем-то таким нежным.       Вот Соня с Витей. Даже не смотрят друг на друга? Это что-то странное. Саша запомнил их совершенно другими пару лет назад…       О! А вот и Аня с Космосом. Ну, тут все стабильно: глаза блестят у обоих, значит снова что-то задумали. Они тоже сильно поменялись. Только в отличие от Пчёлкиных, этим изменениям Саша не переставал изумляться. Рядом друг с другом они стали гораздо старше, при этом сохраняя свою безбашенную натуру. Это был необыкновенный симбиоз: вокруг них так и пестрили разряды тока, то и дело задевая окружающих, но в этом, казалось бы, и был секрет их неземного притяжения. «И всё-таки, что же они задумали?»… — вновь пронеслось у Саши в мыслях. — Ну, мы пойдем, нам завтра рано вставать, — поднялся из-за стола Космос, протягивая руку Ане. — А куда это вы так рано? — поинтересовался Валера. — Поезд же только в четыре. — Так мы это, — Анька повела плечами, — вещи ещё Космосу не все собрали. Сонька, — наклонилась она к самому уху подруги, — завтра поболтаем, — Вишневская подмигнула и исчезла, оставив лишь после себя шлейф табачных духов.       Все постепенно расходились, и Соня, воспользовавшись моментом, подошла к Вите, вновь на том же самом месте в подъезде. — Вить, — девушке пришлось придержать его за локоть, так как Пчёлкин искусно делал вид, что очень торопится к себе, — ну постой, можно с тобой поговорить? — О чём? — с развоврота спросил он. — О достопримечательностях во Франции? Сама потом расскажешь. Если вернешься. — Ты дурак? — Соня в отрицании качала головой, словно всем видом показывая что не верит, что слышит это все от своего Вити. — Я ради этого разговора сюда летела, ты хоть знаешь, чего мне это стоило?! Я ради тебя летела! — Тронут, — вновь коротко ответил Витя, — но я тебя об этом не просил. Соня пошатнулась, как от пощёчины. — Ты не боишься пожалеть? Завтра, через месяц, через год на своём чёртовом Урале? — А ты? Ты ничего не боишься? — уйдя от ответа, атаковал Витя. — Боюсь. Я тебя боюсь. Боюсь того, что с тобой стало, — больше задерживаться рядом с ним девушка не могла и не хотела.

***

      Утро шестого октября Аня и Космос запомнили по многим причинам: во-первых, было адски холодно. Но солнечно. Но холодно. — Кос, разве невесты так ходят в ЗАГС? — Вишневская недоверчиво окинула свой внешний вид взглядом в зеркало.       Картина маслом: красное ситцевое платье, утеплённая кожаная косуха с меховым воротником и… букет ромашек. Черт знает, откуда Космос их припер.       Во-вторых, эта дата увековечилась одним незамысловатым штампиком в их документах. — Милая, ну ты же уперлась, что ты хочешь надеть это платье, правильно? А я не могу допустить того, чтобы ты в своем прелестном нарядике схватила воспаление легких или ещё что похуже. Вот и не жалуйся. А выглядишь ты — обворожительно. Я уверен, превосходящих тебя по красоте невест это место еще не видело. Да и больше никогда не увидит. — Спасибо, успокоил. Сколько времени? — Времени вагон… — зевая, лениво произнес Космос. Он потянулся за часами. — Аня! Опаздываем! — Космос, я тебя убью! — И овдовеешь, еще не успев выйти замуж. Черная… нет! Красная вдова, — посмеиваясь и натягивая жмущие, папины лаковые ботинки, произнес Холмогоров. — Не каркай, дурак!       Уже на первом этаже Космос спохватился, что забыл кольца. — Точно убью! Беги, я на улице подожду тебя, покурю. Одни нервы с тобой…       Хорошо жить с фамилией Холмогоров — захотел, суда и следствия избежал. Захотел — женился. Все вопросы решались как по взмаху волшебной палочки. Так что Анька хорошо пристроилась! И с ходу начала делать всё правильно: придумывает она, реализует он.       Вот и вчера девушка изъявила желание связать себя с Космосом узами брака. Вечером захотела, на утро получила. Юрий Ростиславович без особого труда договорился со своими людьми, работающими в ЗАГСе. В тот день немного москвичей желало создать новую ячейку общества. Поэтому расписать двух молодых и пылких влюблённых по-тихому, без лишнего привлечения внимания к и без того примелькавшейся за последнее время в ориентировках фамилии, не предоставлялось трудной задачей. — О, Вишневская, добро утро, — послышался голос Вити Пчёлкина, вместе с характерным звоном бутылок, которые он нес с собой в пакете. — А ты куда такая красивая? — И тебе привет. Я в ЗАГС. — Смешно. Дай закурить. — На, — Аня протянула зажигалку, — а ты что, с утра уже бухаешь? Почему Соня за тобой не следит? У вас же поезд сегодня вечером! — Не тараторь, башка раскалывается, — Витя крепко затянулся. — Ты и вчера пил! — догадалась Вишневская. — Ну все ясно, опять поругались. Ничего-ничего, я сегодня с Соньки все вытащу. Расскажет как миленькая. — Если ты заладила про нее говорить, я пошел, — махнул рукой Витя. — Ну и иди, алкашня, — фыркнула Вишня. — Не, ну правда, куда вы собрались-то? — Я ж тебе сказала! — Ну, не хочешь говорить, как хочешь. Ладно, вечером увидимся. Гуляйте, партизаны. — Вот дурак-то, а, — покачала головой Аня.

***

      Космос и Аня, стоя перед регистраторшей и терпеливо ожидая, пока она копошилась в документах, обводили взглядом кабинет. Душновато. Стены украшены какими-то нелепыми искусственными цветами. (Ане это так не нравилось, что она старалась на них не смотреть).       Впрочем, всё это сейчас было неважно. В груди у обоих одинаково быстро стучало сердце (кажется, одно на двоих). Голова шла кругом от разных мыслей: всё это так… необычно, непривычно? Ну, разумеется, непривычно: эти двое на пару успели побывать в сотне различных ситуаций, однако обменяться кольцами им предстояло впервые.       Было что-то и в этой секретности: за исключением отца Космоса, об этой затее не знал никто. Ну, разве что Витя, который, вероятно, уже и забыл о словах Ани, совершенно не восприняв их всерьёз. — Что ж, полагаю, процедура — полная формальность… — пробурчала женщина лет пятидесяти, сдвинув очки-половинки ближе к кончику носа. — Какая такая формальность? — возмутилась Аня. — У нас всё по-настоящему! — Тише-тише, — тихо посмеялся Кос, — вы продолжайте, — обратился он к работнице ЗАГСа.       Женщина приступила к недолгой речи, так как неторжественная регистрация соблюдения всех традиций не требовала. Затем указало место в документах, где молодожёнам следовало поставить подписи. — Что за закорючка, — усмехнулась Аня, смотря на знаменитый Холмогоровский автограф. — Можете обменяться кольцами, — кивнула женщина. Уняв лёгкую дрожь в руках, Космос взял с красной бархатной подушечки золотое кольцо, и, предварительно оставив поцелуй на тыльной стороне ладони Ани, попробовал его надеть. — Не на тот палец! — подсказала Вишневская. То есть, новоиспечённая Холмогорова. — Ну не лезет! Куда ты пихаешь! Теперь я, — после долгих мучений, настала очередь Ани окольцовывать Космоса. Получилось почти сразу, за исключением небольшого нюанса. — Отрастил свои сардельки…       К моменту, когда молодым было предложено скрепить свой союз крепким поцелуем, их двоих пробрал безудержный смех. Очень, видите ли, слово «сардельки» насмешило Космоса.       Целовались они неприлично долго, регистраторша успела в нетерпении взглянуть на часы пару раз. — Объявляю вас мужем и женой! — снова громко повторила она, как бы намекая, что на этом церемония окончена. — Женщина, ну будьте скромнее! — недовольно цокнул Космос, разочарованный тем, что их прервали.       Наконец вновь оказавшись на прохладном октябрьском воздухе, Космос первым делом достал из внутреннего кармана кожаного пиджака фляжку. — За нас, Холмогорова, — широко улыбнулся Кос, протягивая её Ане. — Прикинь, ты теперь мой муж, — сказала девушка, делая пару глотков. — А ты моя жена, — кивнул Космос в ответ. — Да-а… Угораздило же меня! — Ты офигел! — Да я любя, Анька, — рассмеялся он, подхватывая её на руки. — Очень сильно любя.

***

      До вокзала все ехали в полном молчании. Не включили даже радио. Космос в последний раз сидел за рулём своего любимого Линкольна перед долгой разлукой. Рядом с ним смотрела в окно, за которым вновь дождило, Аня. Сзади расположились Соня, Тома и Валера.       Где-то сзади по пробкам тащилось такси в котором также, не размениваясь даже на короткие переговоры, ехали Витя с Сашей.       Москва в тот вечер тоже замерла в каком-то немом оцепенении, хоть это и было так на нее не похоже.       На вокзале людей было, кажется, вдвое меньше обычного. Быстро найдя нужную платформу, парни покидали все свои вещи в одном месте. И… наверное, настало время прощаться. Наверное, нужно было что-то говорить друг другу. Но слов не было. Зато песня была. — Вновь о том, что день уходит с земли, час вечерний исполнен, — пел какой-то уличный музыкант с хрипловатым голосом. Ходил с гитарой вдоль перрона, и, кажется, даже не собирал деньги за свое творчество. Пел просто так, для души. Своей и окружающих. — Этот день быть может где-то вдали, мы не однажды вспомним.

Вспомним, как прозрачный месяц плывёт

Над ночной прохладой

Лишь о том, что всё пройдёт, вспоминать не надо

— Потанцуем? — Валерка улыбнулся, всячески пытаясь заставить сделать тоже самое и Тому.       Космос с Аней о чем-то говорили в стороне, Саша курил около них, а Вите с Соней не оставалось ничего, кроме как стоять и смотреть друг на друга.

Всё пройдёт, и печаль и радость

Всё пройдёт, так устроен свет

Всё пройдёт, только верить надо

Что любовь, не проходит, нет

— Ну что, София, давай прощаться, — Пчёлкин заговорил первым. — Не пропади там, на своем Севере. — Ну за меня-то будь спокойна, я нигде не пропаду. Тебе тоже удачи во Франции. И во всём вообще… удачи.       Витя, видимо, решил, что Соня в Париж улетает навсегда. Но Малиновская не спешила конкретизировать. Пусть так и считает. — Тебе тоже удачи. — Мы больше не вместе, да?       Соня помолчала, отведя взгляд в холодное черное небо. — Мне кажется мы уже давно не вместе. — Резонно, — поджав губы, кивнул Витя. — У них явно не все в порядке, — произнесла Аня, стоя в паре метров от Сони и Вити. — Они ни разу друг к другу даже не притронулись. — Потом с ними разберёмся, — отмахнулся Кос, обхватывая Анино лицо своими ладонями, — Анечка, послушай меня. Это очень важно. Не думай, что ты здесь остаешься одна. Если я далеко, это не значит, что меня нет. Ничего и никого не бойся, но, Холмогорова, я тебя не просто прошу, я тебя заклинаю, береги себя. Не лезь ни во что, всегда думай головой, думай, чтобы я сказал на твою ту или иную идею… — Ты сказал бы: «небеса, за что мне это» или: «Вишневская, ты ненормальная!» — Это я так предсказуем или ты? В общем, не важно, слушай дальше. Если вдруг что, тебе дадут любую защиту парни с рынка, но! Молю, не появляйся там. Завяжи со всем этим. Делай что хочешь, только не туда. Сейчас там уже все перестраивается, ты знаешь, дальше будет только серьезнее. Хоть с Малиновской лети отсюда, лишь бы ты тут в эти игры больше не игры. Я люблю тебя, Аня. Сильнее всех и всего в этом мире.

Спой о том, как вдаль плывут корабли

Не сдаваясь бурям

Спой о том, что ради нашей любви

Весь этот мир придуман

— И я люблю тебя. Обещаю, всё будет под контролем. Ты тоже береги себя, ладно? Там же холодно должно быть… а белые медведи там есть? — Анечка, какие медведи, ты немножко не тот Север себе представила, — рассмеялся Холмогоров, — Всё будет хорошо, я тоже тебе это обещаю. Соскучиться не успеешь, я уже вернусь! — Поезд отправляется через пять минут, пожалуйста, пассажиры, пройдите в вагон, — раздался голос проводницы. — Томка, — последний раз поцеловав девушку, сказал Валера, — помнишь, что я тебе сказал? Жди меня. Я тебя люблю. Ну, что ты, не плачь! — Я тоже тебя люблю, Валер, — Тома быстро-быстро постаралась утереть слезы. — Пчёлкин! Ну идешь, нет? Или прямо тут тебя ментам оставить? — негромко позвал Кос. — Спасибо тебе. За все, — сказала Соня. — И тебе. Даст Бог… свидимся, — усмехнулся Витя, поднимаясь в вагон. С тамбура он последний раз оглянулся на девушку и исчез. — Опять прощаемся с вами, девчонки, — улыбнулся Саша. — Вы уж простите нас, когда-нибудь всё снова будет спокойно. — У нас никогда так не было, — Аня, улыбаясь в ответ, хлопнула его по плечу, — давай, поторопись.       Саша запрыгнул в вагон примерно за минуту до того, как состав тронулся с места.       Парни за пару минут раскидали свой багаж под полки, плотно закрыли дверь купе. Как только поезд набрал ход, Космос выставил на стол бутылку коньяка. — Пацаны, я женился. Три пары глаз со всех углов купе одновременно уставились на Космоса. — Кос, мы же тебя просили, — покачал головой Саня, — не начинай догоняться без нас до поезда. Сколько выпил? — он схватил бутылку, на свету пытаясь рассмотреть, сколько друг успел выпить. — Дурак, — прыснул Холмогоров, расставив перед его лицом пятерню с поблескивающим кольцом на безымянном. — Так Анька правду говорила?! — Витя чуть не свалился с верхней полки. — Ну ты и чудовище, Космосила, — расхохотался Филатов, трепля Холмогорова по голове, — вы почему ничего не сказали?!       Космос долго отвечал и на вопросы, и на поздравления, и на шутки друзей. — Да ладно, я решил. Вернемся — поедем снова в Ялту все. Там нормально свадебку отгуляем! — А че в Ялту-то? В Москве уже не отмечают? — хмыкнул Витя. — Это романтично, Пчёла, не понимаешь — сиди и молчи.       Парни рассмеялись ещё больше. — А что! Там все началось… — Все началось лет на пятнадцать раньше, тебе не кажется? — сказал Белов. — Ладно, братья, давайте, за молодых, чтоб на всю жизнь вот так вот вместе.       Рюмки звякнули. Потом ещё раз, ещё и ещё. — А мы расстались, — как бы между делом, сказал Витя. — Пчёлкины, достали вы! — вздохнул Космос. — Никакие мы больше не Пчёлкины. В этот раз точно — всё. Она скоро во Францию улетает, не сказала вам? Я только не понял насовсем ли. — Да прям! Какая еще Франция, — недоверчиво покосился на друга Саня. — Что не поделили-то, ты лучше скажи? — Мы друга, видите ли, не слышим, — язвительно произнес Витя, умолчав о всех остальных неприятных моментов. — Ну… С Урала может до нее докричишься, так сказать, — пожал плечами Валера. — Большое видится на расстоянии. — Не буду я больше ничего делать, — буркнул Витя. — Хватит. Надоело. — Ой, разнылся, — неодобрительно сказал Космос, — дурь из головы эту выкинь. Потом нормально поговорим. Всё! Я спать. У меня сегодня первая брачная ночь!

***

      Когда поезд только-только покидал станцию, девочки не сразу нашли в себе силы сдвинуться с места. Бог знает, сколько времени они простояли, смотря ему в след. Может… десять минут, может пятнадцать. За это время они пытались осознать, что вот эта, всё постепенно удаляющаяся и вместе с тем уменьшающаяся точка, красной стрелой мчащаяся на Урал, уносила вместе с собой всё то, что было особенно им дорого.       Томка стала чуть поодаль, не прекращая лить слезы.       Девочки не плакали, но… — Ну, теперь наконец нормально поболтаем, — сдавленно произнесла Аня, ища повод утешиться. — Гляди, Соньк, — первым делом, она, разумеется поделилась с подругой главной новостью за последнее время. — Красивое, — не сразу сообразив, кивнула Соня. — Ой… — дошло. — Анька! — Малиновская подняла на неё свой вмиг просиявший взгляд, — А… как это вы… Когда?! — Пойдем, по дороге всё расскажу, — она звякнула ключами от Линкольна в своей руке, который по праву теперь перешёл в её попечительство. — Томк! Тебя подвезти? — Не надо, — послушался печальный голос, — одна хочу побыть. — Ну, как знаешь, — пожала плечами Аня. В плавно плывущем между рядами авто разговоры не смолкали всю дорогу до дома. Столько новостей, столько эмоций! И посмеялись вместе, и всплакнули, и о будущем помечтали. — Да, Сонька, вот это жизнь нынче настала! Кто б мог подумать, раз, и я Холмогоровская жена! Же-на! — ей нравилось повторять это слово. — Кто бы мог подумать? — повторила Соня, рассмеявшись. — Да ясно это было, как белый день. Вы ж друг для друга созданы, Ань. Причём, зная вас, как раз-таки следовало ожидать, что всё произойдёт так внезапно. — Да ладно, — растянулась в улыбке в ответ на её слова Аня, — это ж мы так… Ты знаешь, что я подумала: по-настоящему свадьбу надо будет отметить где-нибудь на море. Это моя мечта! В Ялте лучше всего. Помнишь Ялту, а? — Да помню, конечно, — какие-то воспоминания накатили на Малиновскую и моментально лишили улыбки. — Ну… а ты-то что думаешь, Сонь? Про Витю… — осторожно задала вопрос Аня.       Малиновская пожала плечами и отвернулась к окну. — Да не получается у нас. Видимо… конец нашей красивой сказке. Окончен школьный роман, — грустно усмехнулась она. — Так бывает… так бывает, — снова повторила она себе и голос заметно дрогнул. — Я надеюсь, что у него всё будет хорошо. И у меня. — Конечно будет! Ой, завидую я тебе Малиновская, — поспешила отвлечь её Аня, — Франция! С ума ж сойти можно! — Я тебе духи привезу, — улыбнулась Соня. — Ты тоже приезжай ко мне как-нибудь… Покажу тебе свой новый мир. — Договорились!       «Новый мир» — теперь был у всех. Стремительно меняющийся, местами разбивающийся, а местами, наоборот крепнущий, незнакомый, по-странному интригующий, взрослый.       Верите ли вы, что всё хорошее когда-нибудь кончается? Я — нет. Оно меняется, продолжается, стоит согласиться, что возможно, даже истончается. И именно от этого — становится ценнее. Но оно не уходит до конца никогда. По крайней мере, из нашей памяти.

***

      Космос крепко-крепко спал. Ему снилось какое-то далекое путешествие, какие-то погони, слежки, засады. Одним словом — настоящий боевик. У каждого из его друзей была особая роль в этом разыгравшемся сюжете, и благодаря их присутствию в графе жанр можно было смело дописать: приключения, драма, трагедия. Фантастика.       Какой-то противный звук его настойчиво будил и выводил из недр сознания. Дверной звонок. Да, точно, это был он.       Распахнув глаза, Холмогоров оценил обстановку: непроглядная воюющая вьюга за окном, настенные часы, бьющие девять утра, «9 января 1987» на отрывном календаре. Он выдохнул, поняв, что находится дома. — Приснится же такое, — звук не прекращался, к нему лишь добавился настойчивый стук и знакомые голоса, отчаянно выкрикивающие проклятья за дверью. Они словно дружно зачитывали пошаговую инструкцию: «что будет, если Космос сейчас же не откроет дверь». — Да иду я, иду!       Запинаясь об одеяло, Кос промаршировал к входной двери. — География — для лохов!