Живой

      Сон не идёт уже восьмой день. Он не нужен Марсу в привычном его понимании и был всегда не для отдыха, а просто для выключения мозга, но вот уже больше недели он лишён и этой роскоши. Он слышит, как напряжённо звенит воздух, который совсем скоро будут разрывать снаряды, и чувствует, как земля готовится впитывать кровь. Природа готовится к страшному, и только люди не обращают на это никакого внимания. Пытаются не обращать: в газетах между строк алым мерцает предупреждение. Нужно просто знать, куда смотреть.       Марс, может быть, знает только потому, что был свидетелем этому не раз и не два. И умирал раз за разом с каждым из павших. Умирал столько раз, что его сложно назвать живым. Бьётся сердце, течёт по венам кровь, но этого мало. Достаточно заглянуть в провалы глаз, чтобы понять, что внутри выжженная пустыня, залитая багряной кровью.       Его однажды упрекнули в том, что в его глазах пусто. Он только усмехнулся тогда и ответил: «Если ты не можешь различить оттенки, это не значит, что их нет». Может быть, у чёрного нет оттенков. Может быть, смертные их не видят. Смертные вообще видят слишком мало; пытаются убедить себя, что видеть больше – нельзя и неправильно. Марс знал многих провидцев, предупреждавших о грядущем и в итоге оказавшихся либо на кострах, либо в подземельях, либо в лечебницах.       Он знает будущее каждого, но так не любит туда заглядывать. Особенно здесь и сейчас, потому что от каждого, кто встречается ему на улицах, смердит смертью. Запах ввинчивается в ноздри и разъедает трахею. Отравляет изнутри, заставляет собраться и более внимательно смотреть на каждого.       Когда мимо проходит она, Марс даже оборачивается ей вслед. Смерти, много смертей вокруг, но ни одна из них не её. Она оборачивается на него, когда он касается пальцами плеча, и смотрит испуганно, но почти тут же расслабляется и улыбается.       — Я могу вам чем-то помочь? – спрашивает на хорошем французском, почти без акцента, лишь грассирует немного нарочито. Училась старательно, но росла не здесь.       — Вы позволите пригласить вас пообедать? – Ему бы только разобраться, что в ней особенного, ведь он знает наверняка, что в этом небольшом городишке на юге Франции выживших не останется. – Если только вы никуда не спешите. Может быть, опаздываете на поезд?       — Откуда вы знаете? – прищуривается она и улыбается. – Но у меня билет на завтрашний поезд, а квартиру я сдала хозяйке сегодня. Думала, может, удастся как-нибудь... – она ведёт плечом, – я Марта.       Как иронично, думает Марс и представляется Марселем.       Её запах не меняется ни когда он уводит её в противоположную от вокзала сторону, ни когда отправляется последний на сегодня поезд в Италию. Следующий – завтра, и он не будет отправлен, потому что железная дорога к тому времени будет разбита, а она до сих пор пахнет жизнью. Чужие смерти обступают со всех сторон, Марс чувствует это, но сама она по-прежнему безмятежна и легка.       Он чувствует себя обманутым, но не задаёт вопросов, раз сегодня они не идут. Она переживёт бомбёжку, значит, он сможет задать свои вопросы завтра, послезавтра – когда угодно, а сейчас в последний раз на многие года вперёд получить очередную часть человеческой жизни.       Марсу удаётся уснуть в этот раз, но незадолго до рассвета его подрывает с постели.       Он наливает себе на кухне стакан ледяной воды, осушает его залпом – внутренности сковывает – и возвращается в комнату. Запоминает всё таким, какое оно есть: плотная штора на окне, изящная ваза на полке над столом и будильник на тумбочке. И Марта, конечно. Спит и чувствует себя абсолютно свободной.       Она проснётся минуты через три, когда на соседней улице разорвётся первый снаряд. Сядет на кровати, укутается в одеяло и будет ошалело смотреть на Марса.       Следующий взрыв будет ближе: штора взметнётся и вернётся на место с подпалёнными дырами, рассыпанными по всему полотну; ваза, шатнувшись, упадёт с полки и разобьётся в пыль; будильник тоже окажется на полу. Он заведён, и прозвенит несколькими часами позднее из-под кровати, но никто этого не услышит, потому что в квартире никого не останется.       Марс будет одновременно везде – следить, направлять, наставлять. В своей стихии, совсем забывший о том, насколько это выматывает: он думает об этом только в мирное время, а на войне подобен рыбе в воде.       Но это будет не сейчас. Сейчас он слушает последние мгновения звенящей тишины, стоя у окна и вглядываясь вперёд, а Марта беззвучно подходит со спины и встаёт рядом.       — Вон там, – показывает чуть в сторону и кладёт руку Марсу на плечо. – А потом от окна лучше отойти.       — Морта, – кивает он, будто знал это всегда.       Может быть, и знал, хоть они никогда прежде и не встречались на поле брани.       — Понятия не имела, зачем меня впервые направили куда-то от дома, пока не встретила тебя. Не представляю, что здесь будет. Ноне было сказано, что следующие несколько месяцев ей нечего будет прясть. Дециме нечего наматывать на веретено.       — И только тебе есть чем заняться, – говорит Марс, но ответа не слышит: он тонет во взрыве.       Когда Марс обернётся, Морты уже не будет. Лишь иногда ему будет казаться, что он слышит, как звенят ножницы, перерезая человеческие судьбы, но звуки растворятся в пыли и осколках, и он забудет почти сразу.       Эта война закончится через несколько лет. Только тогда он вспомнит её – на фоне тысяч смертей, как очередную ссадину на уставшем сердце, благодаря которой он однажды ненадолго почувствовал себя живым.       Он никогда не был живым.