О правильном и неправильном

Впервые Олег видит это в пятнадцать. Выдыхает дым в форточку, спрыгивает с подоконника и берет пущенный по кругу телефон. Димону старший брат с этого года изредка перекидывает по ИК-порту порнушные картинки — в такие дни все посвященные пацаны 9Б толкаются на длинной перемене в школьном туалете и рассматривают контрабанду. Как правило, картинки в отвратном качестве и однотипные. Первоначальный восторг остыл, Олег уже пару месяцев пялится в нокиа Димона не столько из интереса, сколько из пацанской солидарности, чтоб от коллектива не отрываться. Но сегодня от увиденного что-то замирает в груди, затем прокатывается горячей волной по телу. На экране профиль девушки: обнаженные плечи, аккуратная грудь, запрокинутая голова и широкий ошейник на горле, за который крепко держит мужская рука, чуть дергает вверх. Возбуждение стягивает низ живота. Олег сглатывает и нехотя передает нокиа следующему. Картинка невероятно красивая, цепляющая; Олег думает о ней целый день, по возвращению в детдом запирается в туалете и быстро дрочит — оргазм накрывает ярким, до мерцающих точек перед глазами и покалывании в пальцах. Олега размазывает так, что он еще минут пять не может привести себя в приличный вид и выйти из кабинки. Спустя неделю он собирается с духом, караулит Димона за школой и просит подогнать ту картинку в печатном виде. Олег наслышан о такой практике: у брата Димона на работе принтер. Денег нет, но Олег готов стащить что-нибудь из магазина или навалять обидчикам Димона. Они сходятся на том, что Олег пробирается в учительскую и правит несколько трояков Димона на четверки. Через пару дней у Олега под матрасом лежит желанная черно-белая распечатанная картинка. Олег даже Серому о ней не рассказывает, достает редко, когда в комнате никого. Передергивает в туалете или душевой по памяти, чтобы не таскать картинку с собой и не палиться. Девушка с голой грудью, конечно, красивая — эстетичная, сказал бы Серый, — но Олег быстро просекает, что нехило перетряхивает его не от самой девушки, а от блядского ошейника и вот этой стальной хватки мужской руки. Однажды Олег представляет вместо девушки себя. Массивный кожаный ошейник туго обхватывает шею, чья-то рука требовательно тянет поводок-цепочку, полоска сильнее врезается в горло... Олег кончает, зажимая рот ладонью, и едва не сползает с толчка на пол. Ему пиздецки хорошо — потрясающе, блядь, охрененно! — ровно до того момента, пока не возникает мысль, что, если кто-нибудь узнает, как Олега с этого разъебывает, его тут же запишут в извращены и отмудохают всем детдомом. А то и похуже. Когда Серый добывает им разрешение информатика заниматься в компьютерном классе после уроков, Олег втихую гуглит статьи по БДСМ и убеждается в догадке: подобные фетиши не редкость, вот только по статистике доминирующую роль берут на себя мужчины, а ошейники, кляпы, наручники и прочие вещи — прерогатива женщин. Картинку Димона он проебывает летом между десятым и одиннадцатым. Скорее всего, какая-то падла стащила, потому что, обнаружь тайник кто-то из воспиталок, Олегу точно влетело бы. Ему, впрочем, эта утеря до фонаря — Олег с головой кидается в новые эмоции, от которых кроет еще похлеще: Сережа. Они целуются и зажимаются в каждом пустом углу, подальше от любопытных глаз. Прокрадываются по ночам в душевую, дрочат друг другу и никак не могут насытиться. Мало, всегда мало — хочется больше, дольше, чтобы вылизывать каждую веснушку на угловатом Сережином теле, жадно ловить чужое загнанное дыхание и касаться везде, прижиматься. — Что... Что бы ты хотел со мной сделать? — у Сережи алеют щеки и уши, но тот упорно не отводит взгляда. Закусив губу, смотрит внимательно. Блядь, такой красивый, что свихнуться можно. — Или что бы я сделал с тобой? — Не понял. — Сексуальные фантазии, Олеж. Какие они у тебя? — Не знаю, — безбожно врет Олег и отшучивается: — для начала, наверное, своя квартира или хотя бы комната, где нас не спалят. Он не говорит ни о картинке из девятого класса, ни о том, как иногда во время совместной дрочки, зажмурившись, представляет себя связанным и едва сдерживается, чтобы не попросить Сережу второй рукой сжать ему горло. Весь одиннадцатый проносится как в тумане. Сережа еще умудряется думать головой и не забивать на школу, а у Олега полностью сносит крышу. Ведь Сережа такой... От этого одновременно и с нежностью щемит в груди, и кроет звериным желанием. Весной они пробуют оральный секс, и Олегу кажется, учеба окончательно наебнется. Даже Сережа с трудом набирает на диагностике по алгебре пограничные между четверкой и тройкой баллы. Ну пиздец. Сережа отсасывает ему в душевой и просит притормозить — тот метит в МГУ, нужно готовиться к олимпиадам и выпускным экзаменам, — не дает кончить, пока Олег не бросает сдавленную клятву сбавить обороты. Взамен Сережа, притираясь щекой к бедру, обещает, что однажды у них будет все: свобода, время и возможность втрахиваться друг в друга хоть до потери пульса. Олегу удается не только не мешать Сереже, но и самому не завалить экзамены. Результаты не блестящие, но жить можно. Можно даже пройти по квоте на бюджет в ноунейм вуз и поехать в столицу с Сережей. Москва капец не похожа на Питер. Может, у нее были бы шансы — приевшийся Питер Олег на дух не переносит, — вот только она затягивает Сережу в сумасшедший водоворот учебы, новых знакомств и маячащих вдалеке перспектив. Олег с остервенением, каждый день будто заново отвоевывает Сережино внимание обратно и молча бесится. Сережа безраздельно, всецело его только в постели. Ну, или когда Олегу удается утащить того подальше от МГУшной общаги и всего, что напоминает об учебе. Тогда Сережа смотрит на него, как на божество — античное, в других богов тот не верит, — млеет от прикосновений, ластится, шепчет нелепые, но чертовски приятные глупости: «Волч, ты невероятно красивый», «Обожаю твои плечи, талию, бедра. Такой идеальный... Сам Поликлет не сумел бы воссоздать тебя в бронзе». Олег выцеловывает россыпи веснушек на бледной коже, готовый вечно слушать прерывистое бормотание, берет Сережу, отдается Сереже — тонет в сладком блаженстве и не хочет выныривать. Жизнь вряд ли уготовила для него что-то лучше Сережи, так что захлебнуться не страшно. Если сдохнуть, то только так: переплетенным с Сережей телом, душой, всем естеством. Это мог бы быть их собственный рай — узкие койки в общагах и десяток других мест, в которые теперь так просто улизнуть, ведь нет вездесущих воспиталок и дурацких детдомовских правил. Нет даже школы, всего лишь универ, за прогулы которого никто не вызывает на ковер к директору. Они могли бы упиваться друг другом сколько пожелают, где и когда вздумается. Опьяняющие возможности, Олег почти сходит с ума от восторга и вседозволенности новой жизни, но реальность настигает под конец осени: в отличие от Олега, Сережа явно верит, что впереди ждет нечто лучшее. Сережа догоняет в подворотне, обхватывает лицо ледяными руками, заглядывает в глаза и все твердит, что Олег важен, нужен, просто сейчас необходимо сосредоточиться на другом. Ну да, ну да. На носу первая сессия, а еще Сережа впрягся в какой-то заумный IT-проект старшаков, и в январе у них презентация. Сереже не до Олега, это он уже понял. Сережа снова, как под конец школы, умоляет дать время. Олег, конечно, дает — да он, блядь, целый мир швырнет к Сережиным ногам, если попросят, — но смутно догадывается, что это бесконечный круг. Этот, как там... Хренов Уроборос из очередной Сережиной книжки. Хочется Сережу. И Сережиного внимания тоже хочется. В декабре становится нестерпимо плохо, хоть волком вой. Или броди по улицам и ввязывайся в неприятности — чем Олег благополучно и занимается. Когда Сережа узнает, они срутся пуще прежнего. — Ты голову хотя бы иногда можешь включать, а, Волков? Или ты мне это назло, чтобы я не билеты учил, а сутками сидел и гадал, где ты шляешься, живой ли? Сережа матом почти не ругается. Даже когда пиздецки хорошо и по-другому не выразить. У того свой языковой код: «Олег» при посторонних ушах; «Волче» — когда губы от удовольствия искусывает или просто хочется ласково обратиться; «Олеж» — если смотрит весело или с хитринкой; «Волков» — вместо затрещины или любого матерного слова. У Олега в голове шумит от не до конца выветрившегося алкоголя и близкой встречи с углом барной стойки, о которую его приложили во время драки. Высокопарно сраться или что-то доказывать нет сил. — Мне паршиво, Сережа, пар-ши-во, — честно выдает он. Ну не может он так — на заднем плане, в режиме бесконечного ожидания и надежды на ласковое почесывание за ушком в перерывах между Сережиными занятиями. Неужели так сложно понять? Для Сережи, видимо, невозможно. — Займись чем-нибудь толковым, найди себе дело, в конце концов, — почти рычит тот, гневно сверкая глазами. — Тебя оттого и выкручивает, что интересов никаких. Не могу я с тобой двадцать четыре на семь просиживать, понимаешь ты или нет? Олег понимает. Уезжает с новыми знакомыми на неделю в Орел, не является к Сереже даже в Новый год, в какое-то мутное дерьмо ввязывается с особым, мрачным удовольствием. Сессию заваливает тоже Сереже назло, не иначе. Они страшно срутся еще дважды, последний раз до драки. Олег отшатывается, когда у Сережи из разбитого носа идет кровь, смотрит испуганно, непонимающе — как они, блядь, вообще до такого докатились? — готов спустить на тормозах, выпрашивать за все прощение, если понадобится — на коленях. — Ну и катись отсюда! — выкрикивает Сережа и принимается швырять в него всем, до чего дотягивается. — Проваливай, Волков, проваливай! И делай со своей идиотской жизнью что угодно, мне насрать! Хоть в канаве сдохни! Сережа вопит, словами почти захлебывается, разбивает о стену свои же статуэтки, над которыми этой осенью часами в гончарной мастерской корпел. Олега изнутри что-то больно раздирает. От обиды, от злости, от того, как все это нечестно, по-ублюдски неправильно. — Может, и сдохну, — в сердцах выдает он и сдергивает куртку со стула. — Да плевать, я все равно не узнаю! — орет ему вдогонку Сережа. Самый простой вариант — спиться и реально откинуться на морозе в какой-нибудь подворотне. Олег, недолго думая, выбирает что позамысловатее: идет в армию, которую Сережа, как и любую госструктуру, до трясучки ненавидит. Олег хочет поскорее отслужить, вписаться в контракт и отправиться в самую горячую точку. А вот там уже сдохнуть Сереже назло. Но чтобы тот непременно узнал — контактным лицом Сережу укажет, да. План идиотский, Олег быстро это понимает. Остывает тоже быстро, но не жалеет о принятом решении. Армия, как ни странно, оказывается вполне терпимой и даже удобной. Дисциплина, вечные нормативы и жизнь по часам не бесят, наоборот, будто расставляют что-то в неспокойной голове по местам. За два года обида переплавляется в тупую тоску. После дембеля Олег ни на что особо не рассчитывает: они с Сережей контакт почти не поддерживали. Поэтому столбенеет и молча охеревает, когда Сережа приводит его на съемную квартиру и набрасывается прям с порога. Трахается Сережа также самозабвенно, но теперь нежность и восторженные взгляды чередуются с желанием не то покрасоваться, не то что-то кому-то доказать. Сережа хочет экспериментов, всего и сразу — в сексе и не только. Сережа заканчивает третий курс, а уже попал программистом в серьезную корпорацию, снимает квартиру на юго-западе Москвы, покупает брендовые шмотки и метит дальше, выше. Сережа все еще в порывах наслаждения иногда шепчет, какой Олег хороший-красивый-желанный, но больше не кормит обещаниями, что сейчас нужно подождать, а потом у них будет время на все на свете, включая друг друга. И четко обрисовывает границы: Олегу можно в Сережину кровать, Сережину кухню, иногда вместе прогуляться по вечерней Москве или сходить на выставку; Олегу нельзя в Сережину жизнь, которая теперь сплошные учеба, работа, собственный проект глобальной соцсети, встречи с инвесторами, вписки с влиятельными друзьями из МГУ, МГИМО, ВШЭ и прочих пафосных универов. У Сережи амбиции, планы и связи. У Олега не до конца набитый вещмешок, ни гроша за душой и перспективы работы охранником. В новую Сережину жизнь он, ясен хер, не вписывается. Вписывается теперь только в Сережину кровать. Трахаться Олег, конечно, хочет и любит, но вот беда — Сережу любит тоже, и от осознания, что ему того никак не догнать, тянет снова влипнуть в какую-нибудь хуйню. Сережа не прогоняет; того, кажется, текущее положение дел более чем устраивает. Олег проходит собеседование и подписывает контракт на службу в спецназе не из вредности, а потому что от такой паскудной жизни спустя полгода тянет блевать. Сережа не понимает, злится, они опять срутся. В этот раз обходится без битых вещей и пожеланий скопытиться в канаве, лишь истерично звонким: «Тебе что, плохо здесь живется? Деньги есть, секс есть! Да что тебе, Волков, еще нужно?!». Олегу нужен Сережа. И чтоб он вписывался в Сережины планы и мечты. Не все желания сбываются, ну что ж. Когда кончается срок действия очередного контракта, Олег берет короткую паузу, возвращается в Питер. Не ищет Сережу — тот находит его сам. Сережа еще меньше похож на себя самого времен старших классов. Блядские желтые линзы, которые тот частенько напяливает и забывает снять даже дома, лишь усиливают эффект отчужденности. — Останься, — властно произносит тот, когда Олег решает, что с него довольно. Он собирается возразить, но Сережа подходит вплотную, цепкой хваткой сжимает горло и впечатывает в стену, выбивая из грудной клетки воздух. — Это не просьба. Останься. Новый Сережа обзавелся не только экстравагантными замашками, ручной белой вороной, перспективным стартапом и лишними тысячами долларов на карте. У нового Сережи под лиловым шелковым халатом сильное тренированное тело, а в уверенном взгляде — нечто такое, от чего у Олега ноги подкашиваются. Тот ведет его за ворот кофты в спальню, толкает на кровать и привязывает к изголовью поясом. Олег не сопротивляется. У Олега во рту сухо от тяжелого, гипнотического Сережиного взгляда, сердце стучит, как сумасшедшее, а низ живота невыносимо тянет желанием. Сережа трахает его жестко, на грани боли, оставляет пальцами и зубами на теле отметины, с каждым толчком выдыхает Олегу в шею: «Ты — мой», «Никуда ты не уйдешь, пока я не позволю». У Олега голова кругом. Он лихорадочно соглашается со всем, лишь бы Сережа не останавливался, не ослаблял хватки. Кончает он с хрипом, абсолютно дурея от ощущений. Сережа не спешит отвязывать, улыбается довольно и спокойно, гладит по взмокшей шее, по загривку. Олег действительно никуда не уходит. Сережа разыгрывает все как по нотам, погружает Олега в невероятный мир желанных, но ранее недозволенных вещей, воплощает сокровенные фантазии в реальность. Олег ни за что не осмелился бы вытворять подобное с тем-самым-Сережей, который казался таким прекрасным и хрупким, что было стыдно даже в мыслях. Новый Сережа — разнузданный, совершенно без тормозов. Тот безошибочно знает, что и как нужно сделать, раз за разом доводит Олега до безумного экстаза. С этим Сережей такое не кажется неправильным — границы «правильного» в принципе смазываются, крепнет дурманящее чувство вседозволенности, — но внутренний голос подсказывает, что для обоих это дорога в никуда. В Сереже расцветают жестокость и жадность: тому все мало. Сережа лезет в политику, строит смелые и сумасшедшие планы, а по ночам втрахивает Олега в кровать и властным шепотом спрашивает: «Я построю империю, подарю этой стране новое будущее. Ты со мной, Волче? Ты же со мной до конца?». Однажды тот достает из дорогой коробки красивый, обитый черной замшей ошейник, и Олег убеждается в догадке, что тем летом спиздил из-под матраса его картинку именно Сережа. Но ничего не говорит. Ничего не говорит, когда сходит с ума от восторга, чувствуя, как Сережа больно и чудесно тянет его за ошейник на себя, а затем к кровати — душит и надрачивает ему в бешеном ритме. Не говорит, даже когда одной из зим Сережа за ужином ловит его взгляд, меняется в лице и принимается с истошными воплями собирать в дорожную сумку немногочисленные вещи Олега. — Так не пойдет, не пойдет! — тот срывается на истеричные смешки, конвульсивно дергает молнию сумки. — Ты будешь только мешать, отвлекать! Проваливай давай на свои задания, в самую глушь, чтобы слышно тебя не было! — Сережа швыряет в Олега набитой сумкой. — И сиди там, пока не понадобишься, пока не позову! Олег уходит — сбегает — почти с облегчением, потому что знает: сам свалить он вряд ли бы смог. Сережу из прошлого Олег любит до боли между ребер, а к новому Сереже привязан чем-то намертво, мучительно. Гремучая смесь. Сбегает с облегчением, но понимает, что вернется по первому свисту. И возвращается, когда одна из спецопераций в Сирии обрывается неожиданной СМСкой. Молча набирает команду, вытаскивает Сережу из СИЗО, следует за тем в Венецию, выполняет любые поручения, проливает невинную кровь гражданских, закрывает глаза на окончательное безумие нового Сережи и, разумеется, платит по счетам. Вот только проебался он, а ответ нести всей команде наемников. — Сегодня ты сдохнешь вместе с остальными, — делится с ним Сережа, стоя у клетки. — Я этого хочу ради справедливости, баланса вселенной: Гром играет своими друзьями, поэтому я должен своими. Так уж вышло, что ты у меня один, Олеж. Возможно, Сережа смог бы переубедить, вот только он тоже хочет твоей смерти. Потому что ненавидит. За то, что ты его тогда бросил, ушел в армию, — Сережа (или не Сережа?) качает головой. — Какой он странный, да? По-моему, ты всем нам сделал огромное одолжение. Я тебе благодарен, правда. За то, какой ты послушный, верный, полезный. Ты мне очень помог. Тот улыбается почти ласково. Кажется, сейчас просунет руку между прутьями и потреплет по голове, как собаку. Олег знает, что заслужил ублюдский ошейник со взрывчаткой на горле и всю эту безумную кровавую пляску, но принять неизбежное с красивым должным смирением не выходит. Страх и обида выкручивают нервы; в какой-то момент выдержка отказывает, и Олег поддается окружающей панике, оставшиеся минуты уговаривает себя сделать нормальный вдох и окончательно не свихнуться от происходящего. Затем цепляет среди затянувшего окружающий мир кровавого марева сосредоточенные глаза в блядских линзах и ловит пять пуль. Тоже заслуженных, конечно же. Олег не сомневается в этом, когда приходит в себя на больничной койке, — слишком хорошо помнит сказанное не-Сережей у клетки. И когда увозит Сережу из Сибири и прячет в ебенях на западе России. Обидно до жути, конечно, что все так погано вышло, но сваливать всю вину на Сережу или этого... Второго, Птицу, глупо. Олег облажался не меньше, а то и больше. Он собирает картинку по кусочкам: что-то Сережа рассказывает сам, что-то Олег пытками вытягивает из Рубинштейна. Становится понятнее, но не легче. Бессмысленные Сережины «Прости» и виноватые взгляды тоже не помогают. Простить-то он простит, а как быть с ночными кошмарами, в которых злоебучий ошейник все же срабатывает, и тем, что Олега тянет схватиться за пистолет от каждого резкого Сережиного движения? Помогают адекватная терапия — Сережина, хотя Олег пару раз почти решается взяться и за свою менталку, — и время. Олег касается Сережи первым. Раздумывает пару недель над тем, что лучше начать с малого: садиться ближе на диване, задевать локтем во время обеда, соприкасаться пальцами, когда передает что-то из рук в руки. А потом шлет все к чертям, подходит со спины к моющему посуду Сереже и обнимает резко, крепко, с остервенением вжимая того себе в грудь, потому что, блядь, ну сколько можно. В самом деле. «Это было так давно, почти в прошлой жизни, Серый, хватит уже обоих наказывать». Для него жизнь после Венеции действительно кажется вторым шансом — а может, пятым или седьмым, Олег на волосок от смерти был неоднократно. Он зажмуривается и утыкается лбом в рыжий затылок. В этот раз проебывать дарованное удачей не хочется. Сережа стоит будто каменный, не шевелится. Вода из крана хлещет на полную. Проходит почти вечность, пока наконец мокрые ладони не накрывают руки Олега. Блядь. От облегчения тянет не то засмеяться, не то взвыть. Они заново притираются друг к другу мучительно долго, неумело, как два подростка — нет, хуже. В прикосновениях Сережи столько неуверенности и осторожности, что у Олега просто не хватает духу торопить или настаивать. Было бы наверняка проще откатиться назад, притвориться, что произошедшее — пустяк; но так, как раньше, Олег больше не хочет. Когда они оказываются в одной постели, Олег боится, что Сережу снова накроет. Тот задерживает взгляд на шрамах, касается самого верхнего, на правой ключице, но ничего, слава богу, не говорит. Зато думает, чуть позже Олег в этом убеждается: по выражению голубых глаз, по тому, как Сережа целуется и трахается. Птицы больше нет, в федеральной базе террористы Сергей Разумовский и Олег Волков уже несколько лет числятся погибшими, шрамы побелели, правая рука функционирует почти как прежде. Они выезжают по чужим документам в Латинскую Америку, Олег улаживает пару дел сперва в Гватемале, потом на Кубе. Сережа следует за ним безоговорочно, почти не задавая вопросов. Логично, ведь Олег и правда знает, что нужно делать, к каким людям обратиться, где залечь на дно, но все равно... Неправильно. В том, как Сережа на него смотрит, как разговаривает и касается, неправильного тоже через край. Олег бы мог, наверное, привыкнуть и решить, что в новой жизни — новый Сережа, ведь люди меняются, особенно после подобного дерьма, через которое они оба прошли. Вот только изредка Сережа будто забывается: взгляд загорается и смелеет, в голосе сквозят командные нотки. Олег не хочет, как раньше, но в таком духе они тоже наверняка долго не протянут. Он не готов пока доверить Сереже управление их передвижениями и финансами, поэтому решает зайти с другой стороны и однажды ночью предлагает: — Привяжи меня. Олег достает из-под подушки заранее приготовленный ремень. Сережа в его объятиях деревенеет, затем отшатывается и смотрит встревоженно, почти зло. — Нет. — Можешь рассматривать это как часть терапии, — он улыбается, но Сережа не меняется в лице. — Я не против. Правда. — Олег, не нужно. Сережа явно хочет что-то добавить. Вместо этого отводит взгляд и слезает с кровати. «Не нужно». Скажи тот «Я не хочу», Олег больше не пытался бы, вот только он знает, что Сереже важны — необходимы — контроль и возможность принимать решения, перехватывать инициативу, на что-то влиять. — Речь лишь о сексе, — Олег идет за Сережей на кухню, опускается на соседний стул. — Это не станет началом конца. — Сережа сжимает губы в тонкую линию, сверлит тяжелым взглядом сцепленные перед собой руки. Олег шумно выдыхает. — Ты хочешь что-то сказать. Так говори прямо. — Дело не только в потере моего контроля, Олег, — тот вскидывает голову, смотрит пронзительно, жестко. — В том, что случилось, виноваты мы оба. — Знаю, — Олег кивает. — Мне не следовало оставлять тебя. Ни в самый первый раз, ни потом. — Тебе не следовало идти у меня на поводу. Но ты не мог иначе, не так ли? И я это понимал. Он тоже, — Сережа улыбается болезненно, с надрывом. Голубые глаза влажно блестят. — Будь ты хоть каждый день рядом, ты не сумел бы меня остановить. Потому что не можешь остановиться сам. И сейчас, когда мы вырвались из этого круга, ты предлагаешь начать по-новой? — Я предлагаю перестать притворяться. — Олег давит усталый вздох и продолжает прежде, чем встрепенувшийся Сережа успевает возмутиться. — Мы можем делать вид, что происходящее норма. Но это ни к чему хорошему не приведет. Ты пытаешься отдать мне руль и не следить за дорогой, говоришь и делаешь то, что, по твоему мнению, я хочу слышать и видеть. Сережа испускает горький смешок и смотрит красноречиво, припечатывая взглядом к стулу. Олег и без слов все слышит. Спустя столько лет он толком не знает, чего именно тогда хотел — может, всего лишь больше внимания и осознание, что он действительно важен и нужен Сереже, — но точно не подобного. Если так выглядит «все», которое обещал им Сережа, Олегу оно нафиг не сдалось. Не такой ценой. Ощущать то-самое-неправильное в каждом взгляде и касании трудно. Олега изо дня в день выкручивает сильнее, жестче. Внутри, в центре груди туго стягивает что-то тяжелое, мешающее дышать — ноет хлеще затянувшихся шрамов. — Пожалуйста, перестань, — тихо просит он однажды, утыкаясь лбом Сереже в плечо. — Это никому не нужно. Просто... Олег замолкает на полуслове. Он хочет, чтобы Сережа интересовался их маршрутом. Чтобы сунул Олегу под нос ноутбук с сайтом какого-нибудь латиноамериканского художника и заявил, что им до смерти нужно побывать на этой выставке. Чтобы пожаловался на почти не работающий кондей в съемной комнате. Чтобы в кои-то веки смотрел на него в кровати уверенно и властно. «Просто перестань пытаться быть кем-то другим». Сережа перехватывает его руку, порывисто прижимается горячими губами к костяшкам, затем оборачивается и целует. — А если все опять выйдет из-под контроля? — Сережа выдыхает, притирается носом к щеке. — С чего ты решил, что такая вероятность лучше, чем то, как сейчас? Олег понятия не имеет, откуда у него эта дурная надежда, что все будет иначе. Возможно, пресловутая интуиция. Или ему до ужаса осточертело стягивающее чувство в груди, и он готов рискнуть и поверить во что угодно. В то, что ему под силу обуздать Сережины амбиции и разрушительную энергию, предостеречь и одернуть. Что сам Олег в этот раз будет внимательнее и сильнее. Что они смогут быть в связке на равных — партнерами, — помогая друг другу и одновременно сдерживая. Олег безумно хочет, чтобы у Сережи снова были желания, планы, идеи. Иначе нельзя. Иначе неправильно. — Мы же справимся, верно? — будто услышав его мысли, шепчет Сережа, жмется теснее. — Конечно, — обещает Олег и прижимает крепко, отчаянно, желая вплавить между собственных ребер и никогда не отпускать. — Все будет хорошо. Он искренне в это верит.