тримай

Тишина в новой квартире какая-то неправильная. Плотная. Она тяжёлым одеялом наваливается на Такаши, придавливает его к футону. Конечно, мир всё ещё напоминает о себе шумом. За окнами нежно стрекочут цикады, шлёпают по лужам запоздавшие прохожие, едва слышно тикают часы. Но всё равно — тихо. За стенкой не перешёптываются Мана и Луна, мама не скрипит половицами на кухне. Не болтает вполголоса забытый телевизор. Не урчит даже холодильник — его привезут только завтра. Ти-хо. Тишина. Такаши шумно вздыхает, потягивается до хруста в костях. И хорошо, что тишина, сам же мечтал выспаться, — напоминает он себе. Дома это было невозможно, с его-то чутким слухом, так что теперь можно спокойно закутаться в одеяло, закрыть глаза и уснуть. Никто ему не мешает. Никто. В квартире-то никого. Такаши вдруг очень чётко осознаёт, зачем люди заводят домашних животных. Дело даже не в том, что он не привык к одиночеству — хотя, если так подумать, один он никогда не был. Просто в том, чтобы быть одному во всей квартире, есть что-то до жути странное и до странного жуткое. Такаши давно перерос боязнь подкроватных монстров, но сейчас ему хочется залезть под одеяло с головой. А ещё лучше — почувствовать рядом кого-то близкого, чтобы чужое присутствие успокаивало расшатавшиеся нервы. И это глупо, абсолютно нелогично, ведь Такаши сам рвался на съёмную квартиру, томясь по личному пространству и свободе. Кто же знал, что личного пространства может быть слишком много. Ещё немного, мысленно рассуждает Такаши, и он к этому привыкнет. Совсем скоро на него упадёт куча заданий по учёбе, квартира заполнится тканями и выкройками, новая жизнь закрутит его и не оставит сил загоняться по пустякам. Наверняка ещё не раз останется с ночёвкой Доракен, всё ещё не принявший уход Майки, припрутся Пачин с Пэяном, мама приведёт девочек и притащит с собой кучу домашней еды. Сто процентов явится Хаккай — от этой мысли уголки губ сами дёргаются в улыбке. Да, один он тут будет явно недолго. Надо наслаждаться, пока может. Только он не может — в этом вся проблема. Такаши поворачивается на бок, натягивает одеяло повыше. Высвобождает ногу — одну, вторую. Хрустит плечом. Подушка слишком горячая, и он приподнимается, чтобы перевернуть её — вот так, уже лучше. Закрыв глаза, Такаши старательно игнорирует сбившуюся под боком простынь. Переворачивается на спину. По стене призраками проплывают отсветы фар, шуршит колёсами проезжающая за окном машина. Такаши сгибает ноги, разгибает, сбрасывает одеяло. Часы издевательски тикают, с каждым движением стрелки отделяя Такаши от здорового ночного сна. Он натягивает одеяло обратно. Тишина. Такаши слышит собственный пульс. — К чёрту, — выдыхает он в темноту и поднимается с футона. Видимо, жизнь даёт ему шанс полюбоваться рассветом. Новенький электрический чайник мягко бурлит, сразу наполняя квартиру уютным шумом. Такаши хлопает дверцами шкафчиков — совсем забыл, куда положил чай. Жалко, конечно, что ещё нет холодильника. Сейчас бы он точно не отказался от банки холодного пива и чего-то съестного. В одном из шкафчиков обнаруживается любимое печенье Хаккая, и Такаши только смеётся вполголоса — когда только подложить успел? Наверное, рассчитывал сожрать при первом же визите, с дурацкой нежностью думает Такаши, и кладёт печенье обратно. Скоро же придёт, наверное. Свет от лампы — жёлтый, тёплый, совсем как из детства. Такаши кажется, что раньше в их доме свет всегда был именно таким. Сейчас в большинстве квартир он холодно-белый, поэтому залитая жёлтым светом кухня кажется Такаши до боли родной. Он садится за стол, откинувшись на стену, придвигает к себе кружку. Чай пахнет ромашкой — кажется, Мана выбирала. Луна бы взяла что-то с лимоном. Такаши крепче сжимает пальцы на кружке. Что-то внутри требует сорваться, прибежать домой, сграбастать сестёр в охапку и не отпускать. Спеть им любимые колыбельные, разрешить налепить себе на лицо блёсток, заплести косички из отросших волос. Сейчас — в собственной квартире на окраине Токио — Такаши чувствует себя бесконечно далёким. Луна и Мана кажутся не более чем эфемерными призраками, и в груди сжимается-сжимается-сжимается пружина, грозящая проломить рёбра, стоит её отпустить. Но Такаши держится. Закидывает ноги на второй стул, вдыхает-выдыхает глубоко и медленно. Он уже взрослый, он прекрасно понимает, что семья не исчезнет из его жизни при переезде. Это нормально, когда-нибудь бы всё равно пришлось уехать. В конце концов, Такаши же сам мечтал о своей квартире, о возможности освободить всю комнату под мастерскую, о тихих ночах и громких встречах с друзьями. Пружина в груди не ослабевает. Такаши сжимает челюсти. Плакать в первую же ночь на новой квартире он не собирается. Вместо этого Такаши нарочно вспоминает дом — старый дом, уже-не-его дом — как мало места там было, какой бедной и обшарпанной была обстановка. Однако вместо этого вспоминается совсем другое. Как они с Доракеном чинили сломанный прыжками девочек диван, или как Хаккай с Юзухой обдирали старые обои, соревнуясь, кто оторвёт больший кусок. Как мама раз в месяц пыталась устроить генеральную уборку и весь день потом чихала от пыли. Как сам Такаши научился пробираться по лабиринту из игрушек и мебели даже утром после сна, чтобы добраться до ванной и не убиться. Как они всей семьёй собирались на тесной кухне и до ночи болтали за чаем. Как Майки — имя отдаёт болью, словно сорванная с ссадины кожа — уснул под столом и потом ударился об него головой. Как Пачин занимал кровать Такаши, которому приходилось делить футон с Пэяном. Как Баджи едва не выпал из окна, и Чифую сломал подоконник, ловя его за край рубашки. Как Хаккай сбивал лоб о низкие косяки. Как комната Такаши казалась ему самым лучшим и дорогим местом в мире. Кружка — новая, блестящая сине-зелёными боками, — начинает расплываться перед глазами. Такаши хочется расколотить её об пол. Такаши медленно делает глоток, уже не пытаясь остановить текущие по щекам слёзы. Грудь сотрясает сдавленным рыданием, и Такаши краем сознания злится на себя. Подумаешь, развёл сопли! Его дом никуда не делся, он в любой момент может вернуться туда, поддавшись ностальгии… Только домом это больше не будет, безжалостно напоминает себе Такаши. Детство кончилось, птенец вылетел из гнезда и теперь может быть там лишь гостем. Любимым, желанным — но гостем, только и всего. Кружка под пальцами горячая, обжигающая. Такаши хватается за это ощущение, сжимает пальцы до боли. Дышит — сорванно, давится всхлипами. Спокойно-спокойно-спокойно, бьётся мысль в голове, спокойно. Успокойся. Всё будет хорошо. Ты привыкнешь. Справишься. Это первый день. Да поебать вообще, думает Такаши, вытирая щёку о плечо. Шмыгает носом. Ему хочется рассмеяться с самого себя, но это уже будет форменная истерика, а такого Такаши себе не позволит. Он продолжает дышать — прерывисто, но мерно, постепенно успокаиваясь. Остатки чая в кружке отражают лампочку над головой. Такаши выпивает их одним махом, горло обжигает — отрезвляюще, хорошо. Такаши выдыхает, медленно ставя кружку на стол. Лежащий рядом телефон коротко вибрирует уведомлением. Пишет — кто бы сомневался — Хаккай. Такаши хочет рассердиться на него за ужасный режим сна, но сил нет. На экране высвечивается какой-то дурацкий мем, который Такаши даже не видит толком. Он цепляется за автарку Хаккая, застывает, гладит взглядом чужую улыбку. Хаккай смеётся на фоне красивущего граффити — они нашли его не так давно, шатаясь по городу. Такаши сам вызвался щёлкнуть Хаккая, мол, тот его постоянно исподтишка фотографирует, а у самого ни одной фотки приличной. Хаккай рассмеялся, и Такаши телефон едва из рук не выронил. Уши потом долго жгло румянцем. Такаши радовался ещё, что теперь их можно закрыть волосами. Хаккай, конечно, это увидел и покраснел сам — до корней волос. В груди теплеет, Такаши улыбается чуть нервно против воли. Ну что за соплежуйство, возмущается внутренне, но аватарку хаккаеву машинально оглаживает пальцем. Другой рукой похлопывает по бедру, решаясь. С одной стороны, сейчас почти три ночи, и Хаккай должен спать, хоть завтра и выходной. Набираться сил, всё такое. Уж точно не решать проблемы Такаши с сепарацией. С другой стороны. С другой стороны, Такаши никогда не было так одиноко. Такаши фыркает, встряхивает головой и набирает короткое «приходи». И, чуть помедлив, отправляет следом — «пожалуйста.» Сообщения оказываются прочитанными в ту же секунду. Ответа не поступает. Такаши откидывает голову на стену и закрывает глаза. Из дрёмы его вырывает рёв мопеда, и Такаши бы разозлиться, однако что-то внутри напрягается. Такаши отталкивается от стены, упираясь локтями в колени. Сердце отстукивает три нервных удара — и с улицы им вторят стуком в дверь. Сердце, кажется, совершает кульбит. Ринувшись ко входной двери, Такаши едва не сносит табуретку и сам чуть не расшибается о стену. Дверь не поддаётся его трясущимся рукам с первого раза, Такаши почти вырывает её с мясом, дёргая за ручку. Дыхание выровнять он не успевает. За дверью — Хаккай. Высокий, улыбающийся, с тёплым-тёплым взглядом. Заходит, не дожидаясь приглашения, и сгребает Такаши в охапку. Молча, крепко, надёжно. Такаши позорно всхлипывает. К волосам прижимается щека. Руки Хаккая — сильные, горячие — плотным кольцом обнимают его за плечи. Такаши глушит всхлипы чужим плечом, футболку Хаккая дрожащими пальцами сжимая. На периферии сознания мелькает мысль — он что, в футболке сюда приехал? На мопеде. Хаккай водить терпеть не может И приехал. К нему — к Такаши. Обнимает его в коридоре, даже дверь не закрыв, прижимает к себе. Твёрдый, как скала, а объятия нежные, Такаши в них почти плавится. Вдыхает — глубоко — запах можжевельника и мяты. Так пахнет хаккаев гель для душа, и Такаши замечает вдруг, что волосы у Хаккая чуть влажные и вьются на концах. — Ты из душа, что ли? — выдыхает он в его шею. Кожа под губами покрывается мурашками. — Таканчик, самое время для вопросов. Да в смысле, простынешь же, думает Такаши, но Хаккай очень вовремя о его макушку щекой трётся по-кошачьи. По коже, по всему телу тут же словно искры пробегают — вот-вот займётся огнём и сгорит. Уже сгорел. Такаши отмирает, отстраняется смущённо. — Дверь закрыть надо, — напоминает он с напускной строгостью, которая тут же исчезает под напором искренности: — Спасибо, что пришёл. Хаккай смотрит в ответ — нежно до болезненности, из кольца рук Такаши не выпускает. В слабом свете из кухни кожа у него золотая, и сам он золотой, солнечный. Улыбается вот, глаза сверкают. — Сейчас закрою, — говорит. И притягивает вновь к себе, шепча Такаши в волосы: — Нашёл, за что благодарить. Я же ради тебя… я ради тебя всё сделаю. Ты же знаешь. Такаши знает. От улыбки сводит щёки, когда он обнимает Хаккая в ответ. Дверь они в итоге закрывают, так и не отлипнув друг от друга. Такаши пытается, но куда ему — Хаккай упрямый, как стадо баранов, и сильный, когда надо. Урок о правильном применении силы он точно в своё время усвоил, Такаши может гордиться. Теперь Хаккай его в сторону спальни тянет, и они неловко топчутся по коридору, задевая стены. Хихикают, как дураки, потому что дураки и есть. Такаши так Хаккаю и говорит, целуя его мимолётно под ухом. Хаккай в ответ только смеётся: — Потому что влюблённые, Таканчик! В спальне Такаши вспоминает про свет на кухне, однако Хаккай его не слушает даже. Такаши дёргается пару раз для приличия, фыркает в ухо Хаккаю — тот смешно морщится и валит Такаши на футон. Дыхание из лёгких вышибает на раз-два, и пока Такаши в себя приходит, Хаккай падает рядом. Становится тесно — и жарко. Такаши едва с футона не укатывается, подтягивает себя по простыни, притирается к Хаккаю. Он удобный — как огромная тёплая подушка, на которую можно ногу закинуть и голову положить. Под ухом чужое сердце бьётся мерно, успокаивающе. И не скажешь, что он пятнадцать минут назад через весь город нёсся непонятно зачем. Такаши вдруг — из ниоткуда — накрывает жаркая волна стыда. Он сжимает руку у Хаккая на груди, открывает рот- Хаккай едва ощутимо тянет его за волосы на затылке, зарывается в них длинными пальцами. Говорит — тихо, но с нажимом: — Вот только попробуй извиниться, Такаши. От звука своего имени Такаши пробирает до костей, и он может лишь плотнее к Хаккаю прижаться. Хорошо мол, не буду. Делай что хочешь, Хаккай, ты сегодня хозяин положения. Хозяин положения продолжает гладить Такаши по голове. Мурлычет едва слышно — а в груди, под рукой Такаши, вибрирует: — Не вздумай извиняться. Ты бы ради меня — да и любого из нас — то же самое сделал. Сам же говорил, что просить помощи не стыдно. Так чего стесняться теперь? Я тебя люблю и хочу быть рядом с тобой, когда нужно. И в горе и в радости, понимаешь? Такаши понимает. Он кивает, голову поднимает, касаясь губами подбородка. Безо всякого умысла — в благодарность. Хаккай хихикает. — Спи уже, господи. Тебе завтра холодильник привезут. Действительно, думает Такаши. И засыпает, пока Хаккай перебирает его волосы. Просыпается Такаши от луча солнца, ударившего по глазам. Он жмурится, инстинктивно зарываясь носом в подушку. Подушки подозрительно мало, и Такаши приоткрывает один глаз. Перед ним — стена. На нём — жар другого тела и тяжесть со спины. Хаккай, думает Такаши, разворачиваясь. Как хорошо, что ты приехал. Хаккай явно спал, уткнувшись носом в шею Такаши, и сейчас его лицо оказывается очень близко. Видно подрагивающие длинные ресницы, заживающие следы от прыщей, пробивающуюся щетину. Такаши затапливает нежностью, он сползает по подушкам ниже, приближаясь к нему. Рука Хаккая на его боку чуть дёргается. Такаши замирает на мгновение, но Хаккай не просыпается — лишь причмокивает во сне губами, дёрнув шрамом. Такаши выдыхает. Переплетает свои ноги с его, утыкается носом в крепкое плечо, совсем как ночью. Становится тепло — и снаружи, и внутри. Рука Хаккая на его спине сжимается сильнее. Такаши засыпает снова, улыбаясь. Во второй раз Такаши просыпается от шума — что-то шипит на кухне. Рядом с ним никого, лишь примятая простынь, и Такаши усмехается в потолок. Хаккай на кухне, кажется, что-то напевает. Такаши блаженно прикрывает глаза. Он мог бы к этому привыкнуть. На кухне его ждёт чудо в виде блинчиков — и сияющего Хаккая, обсыпанного мукой. Муки у Такаши не было, как и яиц, и молока, и вообще всего. Кроме чая. Хаккай как раз над ним и колдует, мурлыкая под нос, когда Такаши подходит и обнимает его со спины. Мурлыканье не прекращается. На руки Такаши ложится хаккаева ладонь — широкая, горячая. Такаши прижимается щекой к чужой спине, бубнит Хаккаю в лопатку: — В магазин бегал? — Ага, — довольно фыркает тот, помешивает ложкой в кружке. — Тебе же одну сахара? — Сам знаешь. А молоко с яйцами не испортятся? — Да не должны, тебе же в первой половине дня холодильник обещали. Привезут, и мы быстро установим. На крайняк Доракена позовём, он же шарит. — Шарит, — согласно мычит Такаши, легко целуя Хаккая в плечо. Плечо дёргается, звенит ложка о стенки чашки. Хаккай поворачивает голову. Во взгляде у него — самый родной для Такаши дом. — Нормально спал? — и улыбка мягкая, и всё вокруг такое привычное и знакомое, как будто они вместе уже много лет просыпаются и утра на двоих делят. Такаши не может сказать, что такая перспектива ему не нравится. — Хорошо. Ты же был рядом. На это Хаккай очаровательно смущается. Такаши делает вид, что всё нормально, но потом всё равно в спину Хаккаю утыкается и смеётся, слыша, как Хаккай ему вторит. И это — самый лучший звук, который только слышала эта квартира. За завтраком Такаши не говорит — слишком занят тем, что набивает рот блинчиками. Хаккай на него смотрит, подперев голову рукой и забыв о своей порции, и тут впору снова смущаться, но Такаши почти привык. Пусть смотрит, тем более что реакция Такаши — это не что иное, как комплимент хаккаевым кулинарным способностям. А ведь когда-то он сжёг макароны, не добавив туда воды, вспоминает Такаши, и едва чаем не давится от смеха. Хаккай на него смотрит, как на дурака. Спрашивает вдруг: — А ты чего печенье не съел? Кажется, теперь очередь удивляться Такаши. Он поднимает на Хаккая взгляд. — Так я думал, ты это себе оставил. Ну, на визит. У Хаккая от плохо сдерживаемого смеха трясутся губы и щёки краснеют. Такаши чувствует себя, действительно, дураком. — Таканчик, — выдыхает Хаккай, — я его специально тебе подкинул, чтобы ты тут от голода не скончался. Я же вижу, как ты его у меня постоянно таскаешь. А. Вот оно что. Кажется, Такаши дурак и есть. Щёки теплеют, и он наставляет на Хаккая вилку с кусочком блинчика: — Всё равно сам потом приехал, вот я и не голодаю Хаккай на это заявление лишь улыбается и, клацнув зубами, ворует с вилки Такаши блинчик. Такаши давится воздухом от возмущения, но Хаккай лезет сцеловывать с его губ сахарную пудру и вмиг оказывается прощён. И, в скором будущем, зацелован до изнеможения. Всё-таки, думает Такаши, собственная квартира — это очень хорошо. Особенно, если в неё может приехать такой замечательный Хаккай.