Mr. Rabbit

      — Сегодняшний вечер обещает быть грандиозным, как и всегда.       — Да? Вы уже бывали на вечеринках мистера Кролика?       — И не раз, мой дорогой, и не раз! И, верите ли, каждый новый прием поражает меня все больше. Не представляю, где он находит таких поваров и артистов, но ни одного званого ужина я не жду так, как ужина мистера Кролика. Два человека в масках осушали бокалы выдержанного вина и обсуждали сегодняшнюю вечеринку. Их манера речи и жесты кричали о высокомерности так громко, что было ясно моментально — они богачи. В огромном зале собрались подобные им люди со всей планеты. Лица скрывали золотые маски в форме различных зверей и птиц. Никто наверняка не знал, с кем ведет беседу или разделяет фондю. Никто, кроме организатора. Он стоял в стороне и наблюдал за гостями. Его маска отличалась от других: она надевалась подобно рыцарскому шлему, шерсть была сделана из маленьких золотых шерстинок, скрепленных воедино, повторяющих рост настоящей кроличьей шерсти, а внутренняя сторона длинных заячьих ушей была отделана красным камнем, а не золотом, как остальные ее части. Кролик окидывал взглядом зал. Роскошью пропитался даже воздух: расшитые узорами мягкие сиденья обтягивали стулья из красного дерева, ножки столов имели причудливые искривленные формы, а паркет начистили так, что в нем отражалось все, что стояло на нем. По всей комнате мелькали платья и костюмы стоимостью свыше миллиона долларов, под светом тысячи свечей переливались блики на драгоценных масках. Голые официантки летящей походкой огибали гостей и предлагали им напитки и закуски. Ах, какие же это были закуски! Кролик, должно быть, собрал лучших поваров со всей планеты. Приготовленные ими блюда были преисполнены изыском, ингредиенты использовались весьма странные, какие было бы страшно использовать простой домохозяйке. Например, на тарелках красовались розы и шишки не просто как украшение, но как отдельное блюдо. Но несмотря ни на что вкус был божественен. Удовлетворенные мычания и вздохи слышались со всех столов. Ароматы: сладость, пряность, кислинка, — смешались воедино и манили, заставляя непослушные слюнки течь. Музыканты играли спокойную музыку, вливающую тебя в царящую здесь атмосферу роскоши. Невозможно описать словами, как мелодия дополняла этот маленький недосягаемый мещанским сознанием мир. Богачи со всех стран каждый месяц собираются у одного из своих коллег и наслаждаются устраиваемой им вечеринкой. И так из года в год. Они предоставляют разного рода развлечения, порой переходящие все границы морали; готовят изысканные блюда, стараясь переплюнуть друг друга. Но приемы, которые каждый год устраивает Кролик, недостижимы для других по великолепию и грандиозности. Он лучший: его идеи, его затраты, его музыка и, самое главное, его еда. Все гости, приходящие к нему, с нетерпением ждут того самого момента, когда в зал на огромном подносе внесут коронное блюдо, которое единственное остается неизменным, но которое всегда поражает вкусовые рецепторы гостей. Это сочное печеное мясо под вкуснейшим соусом. Никому из конкурентов не удавалось повторить этого блюда. Есть в его рецепте какой-то тайный ингредиент, о котором никто не знает, но который делает его крышесносным. Прозвенела череда коротких ударов десертной ложечки о кайму хрустального бокала; голоса затихли.       — Уважаемые гости, — проговорил мистер Кролик, жестом указывая на открывавшуюся дверь, — прошу к столу.

***

Учеба Изуку в университете не задалась с первого же курса. Как бы он не старался скрывать свою тайну, одногруппники мигом раскрыли его нетрадиционную ориентацию, будто гейством от него веяло за километр. Из-за этого по факультетам расползлись слухи, что он регулярно ложился под учителей, а поступил за счет ночи с деканом. Ведь поступить на технический курс в престижный ВУЗ сироте, сбежавшему из другой страны, было невозможно. К тому же он был на четыре года старше своих одногруппников. Его зазнайство расценивали как прикрытие и лишний повод для издевательств. А как только Изуку появлялся в поле зрения своих обидчиков, он тут же слышал:       — О, гомик идет, смотрите-ка. Снова получил «отлично», небось? Конечно, много ума не надо под учителей ложиться. Отсесешь и мне разок, а? — и громкий смех разрывал этот словесный кал. Изуку, не оборачиваясь, продолжал свой ход и делал вид, что разговоры эти вовсе не про него. В его голове засела единственная мысль: нужно отучиться эти сраные 5 лет и свалить куда-нибудь подальше. А пока он просто будет терпеть эти беспочвенные издевки и учиться, учиться, учиться. Так он думал до второго курса. С новым учебным годом в списке его преподавателей появился новый профессор математики Бакуго Кацуки, потому что их старый препод ушел на пенсию. С самой первой лекции Изуку сковала магическая сила, которую он в пьяном бреду клял ворожбой. Из его головы вылетели все планы на будущее, слова придурков-обидчиков; тело словно окрылилось, усталость от тяжелых подработок пропала. Весь мир сосредоточился в одном лишь преподавателе математики. На его парах Изуку всегда садился за первую парту, задавал много вопросов, чтобы обратить внимание Бакуго на себя, слушал настолько внимательно, что, если бы попросили, мог бы воспроизвести дословно все, что профессор говорил три лекции назад. Изуку начал гладить рубашку, укладывать волосы, чтобы ни один локон не торчал так, как не следовало. Он даже украл в какой-то привокзальной лавке приятно пахнущий одеколон и опрыскивал им себя с ног до головы. Просил дополнительные задания, советовался насчет учебной литературы, специально оставаясь на десять, а то и на тридцать минут подольше. В ответ Бакуго бросал в его сторону короткие взгляды, сам иногда оставлял его после уроков, как бы случайно касался его ладони, когда забирал с чужих рук листы, обменялся номерами телефонов, чтобы поддерживать связь. Бакуго лет на 20 лет был старше Изуку, но того это не смущало. Разум словно заволокло пеленой. По окончании первого полугодия Кацуки пришел на склад, где Изуку подрабатывал грузчиком, и попросил директора отпустить его с сегодняшней смены. Сам же он скрылся в машине неподалеку от места работы. Изуку, бормоча о своем недоумении, направлялся в общежитие, как вдруг на его побитый телефон пришло новое сообщение: «Встретимся сегодня в 7 у входа в парк.

Бакуго Кацуки»

Прочитав сообщение, Изуку почти выронил телефон, но тут же крепко сжал его в руках и прижал к сердцу: оно стучало быстро-быстро, подгоняя к щекам кровь и заливая их румянцем. Он поскорее побежал в общежитие приводить себя в порядок. Чистых вещей в его шкафу не оказалось: они либо пропахли потом, либо испачкались в пыли и мазуте, либо просто мятые, как из жопы. Последнюю такую он и выбрал. Под краном он постирал ткань подмышек, чтобы освежить вещицу, и носился по всей комнате с рубашкой в руках, раздувая ее по застоялому воздуху, чтобы быстрее высохла. Убедившись, что она стала значительно суше, он схватил утюг и принялся ее гладить. Немало нервных клеток было на это потрачено, потому что такую мятую футболку выровнять не так уж и просто, особенно старым утюгом. С брюками проблем вышло меньше, а с обувью пришлось повозиться, натирая ее до блеска еще несколько минут. Время близилось к половине седьмого: пора бы и самого себя в порядок привести, а то после работы он не то, что не переоделся, — вонял как мокрая псина, еще и волосы сальные. В общем, это отдельное приключение, как он добегал с бешенными глазами до душевых и как столкнулся с очередью, как ему пришлось уговаривать пропустить его первым, и как почти получил в нос. А потом, как обычно, вода, которой легче помыться, пока она холодная и перетекающая в кипяток, чем настраивать ее на среднюю, комфортную температуру. В общем, с трудом, но помыться удалось. Изуку нарядился, уложил волосы и распрыскал свой ворованный одеколон. Он потеребил края воротника и нелепо завязанного галстука, решив его вовсе снять. Он оглянул свое отражение с ног до головы еще несколько раз и глубоко вдохнул: все, пора на свиданку. И в его затуманенной мечтами голове даже не промелькнула мысль: «Свиданка? Что?» Они встретились в назначенном месте ровно в семь. Бакуго был, как всегда, при наряде: дорогой бежевый костюм, низко посаженные ювелирной работы пуговицы на пиджаке и черная рубашка с драгоценной брошью на воротнике. Когда Изуку поймал его взгляд, его сердце ухнуло в пятки. Губы растянулись в глуповатой улыбке, и он сиял, как настольная лампа. Кацуки одарил его приветливой легкой улыбкой, и они направились к кафешке, находившейся на другой стороне огромного парка. Они обсуждали это учебное полугодие, каким сложным оно оказалось, с какими трудностями они столкнулись. Изуку рассказывал забавные истории с пар, а Кацуки делился новостями из деканата. Они долго обсуждали студенческую жизнь, Изуку даже расспрашивал о молодости своего преподавателя. Оказалось, что он учился за границей, сменил два универа и знает пять иностранных языков. Изуку, который знал только три, был немало шокирован таким открытием. Они шли мимо фонтана. Рядом стоял уличный музыкант лет тридцати. Он перебирал струны на своей гитаре, играя традиционные японские мотивы. Его голос чарующей волной кружил вокруг фонтана, летел над дорожками и собирал вокруг своего хозяина слушателей. Они останавливались, бросали монеты в чехол на земле и аплодировали по окончании каждой песни. Изуку не дышал. Своими большими зелеными глазами он, не отрываясь, смотрел на играющего парня. Его спина вытянулась по струнке, а руки сжались у груди, как обычно сжимаются у людей, увидевших или услышавших нечто, поражающее их до глубины души. Он начал рыскать по своим карманам в поиске денег. Разжав кулак, он обнаружил лишь пятнадцать йен . Кацуки взглянул на монеты в его руке и, ничего не говоря, протянул купюру в тысячу йен . Изуку с недоверием принял ее и, озираясь на Бакуго, приблизился к чехлу музыканта. Кацуки коротко кивнул, и он засиял сильнее, любовно положил купюру к остальным деньгам и горящими глазами взглянул на музыканта. Тот низко поклонился и прошептал «спасибо», продолжив играть. Кацуки и Изуку наконец продолжили свой путь. Студент делился своими мыслями по поводу уличных артистов, как он ими восхищается и любит пересекаться с ними.       — Вы любите уличных музыкантов, мистер Бакуго?       — Я всегда считал их жуликами и ленивцами, — отвечал Кацуки. — Пока остальные работают день и ночь за гроши, натирают мозоли, им достаточно немного подергать струны, и деньги уже в их кармане. Изуку удивился такому ответу, но не был уверен, ошибочна ли позиция профессора. Ведь буквально три минуты назад на их глазах музыкант заработал больше тысячи йен за несколько минут, в то время как Изуку может зарабатывать эти деньги неделями, подрывая свое здоровье. Он взглянул на спокойное лицо своего спутника и, подумав еще раз, спросил:       — Кем вы работали до того, как стали учителем? Кацуки ответил сразу, не задумываясь:       — Много где: в 12 лет я мыл машины, с 15 лет я уже работал грузчиком, таскал мешки по ночам. В 19 стал финансовым консультантом, параллельно открыл свой бизнес, плюс учился в университете.       — И как много вы заработали на своем бизнесе, — низким голосом поинтересовался Изуку.       — Миллион был, но скоро он прогорел. Пришлось открыть еще один, до сих пор им живу. Мидория сглотнул тугую слюну и посмотрел вперед: там какой-то мальчик продавал газеты. Почему-то Изуку не решился расспрашивать о бизнесе Бакуго, и они молча дошли до кафе. Остаток вечера они провели в разговорах об универе, совсем забыв о том, что происходило ранее.       — Спасибо за сегодняшний вечер. Так удачно совпало, что меня отпустили пораньше с работы, — лепетал Изуку, когда они подошли к общежитию.       — Да, удачное совпадение, — хмыкнул Кацуки. Он наклонился ближе к чужому лицу и томно прошептал, — Доброй ночи, Мидория. Изуку замер, даже вдохнуть не смел, а когда очнулся, мужчины уже и след простыл. Через два дня на его телефон пришло сообщение: «У пятиэтажки в 7»

***

Когда они вышли на учебу, с виду все оставалось по-прежнему: Изуку с жаром работал на уроках, просил дополнительные задания по математике. Однако после пар они вместе шли на «свидания». Их встречи стали регулярными; Кацуки постоянно забирал Изуку с работы. Из-за этого порой Мидория даже отказывался от прогулки, ведь если он будет так часто покидать рабочее место, то и зарплата у него выйдет соответствующая. Кацуки прикидывался, что не видит в прогулах проблемы, и силой вытаскивал студента в люди. В конце месяца Изуку увидел, что зарплата осталась прежней, несмотря на все его нерабочие часы. На одной из встреч Кацуки провел Изуку по дорогим бутикам, купил ему гору модной одежды от известных брендов, подобрал стильные образы и нормальный одеколон. Обойдя все известные магазины, они закинули сумки в багажник профессорской машины и в новых нарядах направились прямиком в дорогущий ресторан. У Изуку кружилась голова. Его нутро бедняка упало в обморок от переизбытка денег вокруг него. Все было в новинку, все хотелось попробовать, до всего было жутко дотронуться. Кацуки вел его за руку (Мидория все время зависал на одном месте), и тут уже гейское сердце не выдерживало. Слишком много эмоций за один день для одного студента. Они сидели на сороковом этаже в отдельной комнатке. Им принесли заказ, и они остались втроем: Бакуго, Мидория и панорамное окно с видом на ночной город. Кацуки почти не прикасался к еде: наблюдал за немного неуклюжими движениями голодного, но скромного Изуку. Он оглядывал его зачесанные цвета листвы кудри, аккуратный носик, усыпанный веснушками, идеально сидящее на нем пальто и чокер на тонкой шее. Он осторожно вытянул ногу и дотронулся мыском своего ботинка до краешка чужих брюк. Мысок забрался под ткань и принялся тереться о чувствительную кожу ноги. Изуку дернулся — Кацуки только этого и ждал. Он продолжал двигать свою стопу вверх-вниз, наблюдая за смущенным лицом студента. Изуку чувствовал, как по его телу проходится мелкая дрожь. Ноги напрягались, а пальцы поджимались. Глаза бегали по комнате и смотрели куда угодно, только бы не на профессора. Кровь быстрым потоком направлялась к нижней части тела, и колени непроизвольно согнулись. Кацуки встал со стула и подошел к Изуку со спины. Он положил руки на его плечи и наклонился к самому уху. Тонкую кожу обожгло его свежее дыхание, и Изуку невольно издал тихий вздох.       — Изуку, — проговорил Бакуго, делая массаж своему собеседнику, — за все то время, проведенное вместе, мы очень сблизились. Я начинаю чувствовать в тебе родство, даже можно сказать, — тут он сделал небольшую паузу и повернул лицо Изуку к себе. Тот выжидающе смотрел на него, — что я люблю тебя. Веснушчатые щеки залились краской. Он в счастливом неверии смотрел в глаза своего возлюбленного и не видел в них ничего, кроме искренности. Он вскочил на ноги и взял чужие руки в свои.       — Я тоже люблю вас, мистер Бакуго…       — Кацуки, — перебил его Бакуго, — называй меня Кацуки. Изуку повторил его имя снова и потянул свои руки к бледной шее мужчины. В ответ он мягко положил ладони на его талию и прижал к себе. Изуку смотрел на манящие губы и в предвкушении мял свои. Он приоткрыл рот и коснулся своими губами чужих губ. На языке раскрылись нотки клубники и недавно съеденного ванильного десерта. Языки переплетались, придавая этому поцелую особенный вкус. Они прикусывали губы друг друга, наливая их кровью. В нос бил запах дорогого одеколона и дешевого шампуня, которым Изуку сегодня утром мыл свои волосы. Дышать становилось труднее; они тяжело хватали ртом воздух, отстраняясь на миллисекунды, и вновь соединялись в пьяном танце. Голова шла кругом, Изуку встал на мысочки, прижавшись как можно плотнее к Кацуки. С его губ сорвался тихий стон, который он тут же собирался заглушить новым поцелуем, но его губы неожиданно встретились с сухими пальцами. Изуку открыл глаза и с недоумением посмотрел на остановившую его ладонь. Кацуки хитро улыбнулся и, не отрывая взгляда, проговорил:       — Ты переедешь ко мне, Изуку? Мидория ошарашенно смотрел на него; в этот момент он будто очнулся.       — Я…я…       — Когда ты переступишь порог моего дома, — проговорил Кацуки, потирая коленкой напряженный пах Изуку, — тебя будет ждать сюрприз. Дрожь протекла с ног до головы; Изуку не мог противиться собственным желаниям, особенно в таком состоянии. Он оглядел Бакуго и тихо ответил:       — Я не уверен…       — Я не тороплю тебя с ответом, — Кацуки любовно провел ладонью по его щеке и отстранился. Они оплатили счет и поехали в общежитие, где Бакуго оставил Изуку с его новыми вещами и не спавшим возбуждением. На следующее утро на телефон Бакуго пришло сообщение: «Я согласен».

***

Изуку переехал к Кацуки три месяца назад. Сначала в университете они вели себя вполне обычно, вряд ли кто-либо догадывался, что преподаватель и студент имеют более близкие связи, чем должны. Однако, как только они покидали стены учебного учреждения и садились в машину профессора, их отношения возвращались к действительной норме. Губы соединялись в нежном поцелуе, и они спешили домой, чтобы там запереться в комнате и развлечься, как это обычно делают живущие вместе парочки. Позже Изуку и вовсе забрал документы и перешел на домашнее обучение в библиотеку Бакуго. За это время Изуку прибавил в весе, поправился; тело стало мягче, личико округлилось. Истощенный, тяжело работающий студент превратился в здорового студента, расходы которого оплачивал его парень. Он больше не носил старые лохмотья: теперь его гардероб полнился брендовыми вещами. Кацуки внимательно следил за здоровьем своего парня, подбирал ему стильные образы, кормил вкусной и полезной едой. Изуку даже уволился с работы, ведь, как Кацуки сказал, в ней не было необходимости. В один из дней Изуку расхаживал по их спальне. Кацуки работал в своем кабинете, который находился в противоположном крыле его огромного особняка. Этот участок вместе с зданием он выкупил много лет назад и, если верить слугам-ветеранам, даже ремонт почти не проводил. Никто точно не знал, чем занимается их хозяин, как он зарабатывает такие огромные деньги, в чем заключается его бизнес. Возможно, ответы хранились в его кабинете, но никому не разрешалось туда заходить: ни Изуку, ни прислуге. Изуку за сегодня уже провел несколько часов в библиотеке, перекусил, прогулялся по особняку и по усадебному саду. Он побывал везде, занимал себя как мог, но ему все равно было скучно без Кацуки. Поэтому он ходил взад-вперед по комнате, разглаживая руками стены. Вдруг кончиками пальцев он нащупал провал в стене: за закрытой фиолетовой шторой скрывался какой-то проход. Изуку сделал два шага назад и оглядел этот участок стены: шторы почти не было видно: ее загораживали напольные часы. Он выдвинул их немного вперед, расширяя проход к стене, и протиснулся к шторе. Он просунул туда левую ногу, и она моментально пропала из виду. Мидория скрылся за шторой полностью. Он оказался в бетонном тоннеле, ведущем куда-то далеко вперед и, решив изучить его, сделал шаг в темноту. Дышалось здесь тяжело, у астматика наверняка начался бы приступ, пыль лежала на земле толстым слоем, а пауки сплели для себя целое царство. Внешние шумы до тайного прохода не доносились, стояла мертвая тишина, и только шаркающие шаги эхом разносились по тоннелю. Свет тоже нигде не просачивался, поэтому шел парень только по ощущениям. Повезло, что здесь не было никаких поворотов. Казалось, что Изуку шел целую вечность, а проход становился все уже и уже, воздух становился все плотнее, и уже слезы начали собираться в уголках глаз, как вдруг руки на что-то наткнулись. Это был конец коридора. Он вслепую ощупал преграду и понял, что она была деревянной — это дверь. Пальцами он принялся искать ручку или хотя бы какой-нибудь глазок, и спустя минуту ему это удалось. Он отыскал замочную скважину. Он аккуратно отодвинул в сторону деревянную дощечку, скрывавшую ее, и мрак прорезал тонкий лучик света. Изуку заглянул в отверстие и увидел большую комнату. У панорамного окна стоял громоздкий, заваленный папками с бумагами и канцелярией стол, а на самом его краю стояла малахитовая шкатулка для чернил и другой важной волокиты. К нему приставлен красный стул с высокой спинкой, а напротив по двум углам стояли два кресла. Пол устлан дорогим ковром с вышитыми на нем листьями и красными цветами. Стены заставлены шкафами с книгами и высокими растениями. В дальнем углу стояла ширма, которая что-то за собой скрывала. По комнате ходил Кацуки, одетый в светлые брюки и полурасстегнутую черную рубашку. Он с кем-то говорил по телефону. Голос его звучал ровно; параллельно он делал какие-то пометки в тетради. Вдруг в комнату постучались, и в кабинет зашла женщина лет тридцати-пяти. Она поклонилась Кацуки и прошла к его столу. Она уселась на одно из двух кресел, Кацуки сел напротив. Она достала из своей огромной сумки развернутый ватман, на котором Изуку смог разглядеть план какой-то комнаты. Следом она разложила по столу листы поменьше с фотографиями, как Изуку догадался, той комнаты с плана. Слов присутствующих не разобрать, особенно потому, что женщина говорила слишком тихо, а Кацуки большую часть времени молчал. До Изуку доносились только отдельные предложения:       — Акцент на изумрудный, как вы и просили…       — Я предлагаю использовать живой декор, посмотрите…       — Остался месяц — на следующей неделе лучше уже начать переделку.       — Мне нравится. Кацуки внимательно изучал несколько листов некого документа и, в конце концов, поставил свою подпись. Женщина, поклонившись, покинула комнату. Кацуки ушел вслед за ней. Опомнившись, Изуку ринулся назад в спальню, не забыв прикрыть замочную скважину. Как оказалось, расстояние от комнаты до комнаты было совсем небольшое, возможно, даже меньше, чем если идти по коридорам и лестницам. Он поправил штору и уселся на кровати, но Кацуки не заходил к нему еще пятнадцать минут. Изуку ничего не рассказал Кацуки о своей находке. Заместо этого он отыскал толстую проволоку, замерил расстояние от спальни до кабинета, засек время и выяснил, что тайный проход экономит три минуты спокойного шага. Когда Кацуки надолго уходил в свой кабинет, Мидория пробирался в тоннель и наблюдал на происходящим через щеколду. К Бакуго приходили разные люди, и все они говорили, вроде, о разном, но, казалось, что об одном и том же: о неком мероприятии, которое совсем скоро должно уже состояться. Изуку не покидало жгучее желание пробраться внутрь, но его останавливала собственная догадка: там наверняка есть камера и сигнализация. Кацуки не должен знать, что студент заходил в его кабинет. Поэтому он попросил одного из слуг изготовить ему такую же форму, как у него. Этот слуга, как и его одеяние, выделялось среди остальных, поскольку его сразил рак, и он стеснялся своей лысой головы. Его форма заключала в себе глубокий капюшон, под которым не было видно не только лысины (или в случае Изуку — волос), но и лица. В один из дней Кацуки уехал; сказал, что вернется следующим вечером. Вооружившись маскировкой и проволокой вместо ключа, Изуку воспользовался случаем и проник в кабинет через тайный проход. Камера там действительно была, но она располагалась над проходом в тоннель, потому, как взломщик проник внутрь, охранник бы никак не догадался. Первым же делом Изуку направился к ширме: ширма была тем объектом в загадочном кабинете, о которой хотелось узнать побольше. Он протянул руку и осторожно отодвинул край в сторону. За ширмой показался манекен, одетый в темно-синий костюм, а на голове красовалась золотая маска кролика, шерсть которой была сделана из маленьких золотых шерстинок, скрепленных воедино, повторяющих рост настоящей кроличьей шерсти, а внутренняя сторона длинных заячьих ушей была отделана красным камнем. Мидория, конечно, знал, что Бакуго Кацуки сказочно богат, но чтобы настолько, чтобы заказывать себе такие «украшения»… Это казалось немыслимым. Он сделал шаг назад и услышал, как за его спиной раздался жужжащий звук. Сердце остановилось, и от страха он даже не мог шевельнуться и добежать до входа в тайную комнату. Гудение продолжалось минуту, пока не завершилось характерным коротким писком. Изуку не дышал. Он прислушивался к любому шороху, но ничего не было слышно. Совсем ничего. Особняк будто вымер. Через силу Мидория повернул голову в направлении того звука и увидел принтер, из которого выходила кипа свеженапечатанных бумаг. Кто-то дистанционно послал ему команду печатать, пока студент прощался с жизнью. Он на цыпочках подошел к принтеру и взял самый верхний из листов. Внизу стояла подпись Кацуки, а наверху, среди прочих предложений и пунктов, курсивом были выделены слова: «Ингредиент для коронного блюда — Мидория Изуку». Мидория перечитал это еще и еще раз, но слова остались неизменными: «ингредиент для коронного блюда — Мидория Изуку». Не в силах справиться с любопытством и перепуганный до смерти он принялся изучать все напечатанные бумаги от корки до корки. Из них он выяснил, что через неделю состоится вечеринка у мистера Кролика. Тема вечеринки: джунгли, интерьер соответствующий. Преобладающий цвет — зеленый. В меню в приоритете блюда из дичи и диких растений. Традиционное, неизменное блюдо — печеное мясо под соусом; мясо Мидории Изуку. Кровь сошла с лица, голова закружилась, угрожая телу уронить его в обморок. Руки не слушались, пальцы дрожали, документы перемешались. Черт! Нужно все вернуть как было! Бледные губы сжались в тонкую полоску, а из глаз уже катились горячие капли. Ноги потяжелели, идти было тяжело. Изуку еле как добрел до тоннеля, запер дверь, закрыл щеколду и упал на колени. Силы иссякли, приходилось ползти, стирать колени о пыльный ледяной камень. Он не помнил, как оказался на кровати, как оставил одежду в проходе, как привел все в порядок. В голове эхом стучало только одно: обман, все вокруг — обман.

***

В день вечеринки дом стоял вверх дном. Прислуга бегала по коридорам, на кухне не стихал грохот. Огромный зал оставался открытым уже неделю, и там проводились последние подготовительные работы. Дворецкий руководил процессом и сверял все с документами. Изуку не хотел просыпаться. В тот же день, как Кацуки вернулся в особняк, дом лишился одного слуги: того самого больного раком парня, который имел выделяющуюся форму с капюшоном. Бакуго узнал, что в его кабинет проникали и по камерам выследил, что это был именно тот парень. Кацуки ничего не будет за убийство. Даже если кто-нибудь посмеет подать заявление в полицию, он откупится, а стукач пойдет вслед за взломщиком. Изуку не выходил из спальни два дня, списывая все на простуду. Он притворялся спящим, как только Кацуки проходил в комнату, но на деле он не спал уже третьи сутки. Сегодня черед Изуку погибнуть. Он это знает, теперь он знает совершенно все. Карты раскрыты, козыри проиграны. Но у Изуку припасен еще один буквально под подушкой.       — Изуку, собирайся, я должен тебе кое-что показать. — Оба понимали, что имеется ввиду: кухонный нож.       — Нет, Кацуки, давай не сейчас, — Изуку включил свои актерские способности на максимум. Теперь все зависело от него. — Я хочу немного поиграть. Он обвил руками шею Кацуки и состроил милое личико. Кацуки ухмыльнулся и наклонился к довольному личику:       — Ну что ж, давай сыграем напоследок. И они оба завалились на кровать. Кацуки навис над виляющим под ним Изуку и потянулся за поцелуем. Изуку словно озверел. Он перехватывал инициативу, прижимал Кацуки к себе за волосы и работал языком так, словно это была настоящая игра с одним победителем на выходе. Он применял блеф, на секунду расслабляясь и давая противнику уверенность в том, что тот вырывает победу. Тут противник начинал расслабляться, уже празднуя чужое поражение, как хитрый Изуку кусал его губы и язык до крови, от чего поцелуй приобретал металлический привкус. Изо рта обоих тонкой струйкой текла окровавленная слюна. Подбородки, губы окрасились в алый, что только сильнее раззадоривало. Испачканные рубашки полетели в неизвестном направлении. Обманутый такой простой уловкой противник терялся, а его оппонент уже брал верх и занимал ведущую роль в поцелуе. Кацуки злили проигрыши, поэтому он начал новую игру, в которой был уверен, что равных ему нет. Легкими касаниями он дразнил чувствительную кожу шеи. Проводил вдоль нее носом и вдыхал аромат дешевого одеколона, год назад сворованного из привокзальной лавки. Знакомый и одновременно раздражающий запах сбивал с толку, чем воспользовался Изуку. Он вновь смог перенять инициативу на себя, не позволяя при этом Кацуки закончить игру. Он медленно кусал мочку уха, оттягивал кожу и проводил языком по хрящику. Прохладное точечное дуновение — и Кацуки сковывала приятная дрожь. Изуку воспользовался этим и, томно прошептав заветное: «Ка-цу-ки», — сменил позиции игроков. Изуку оседлал сбитого с толку Бакуго и, не дав ему и секунды, чтобы прийти в себя, опустился к его шее. Он прошелся кончиком языка вдоль ключиц, оставив кровавые следы, останавливался в самых чувствительных точках, чтобы с жадностью впиться в кожу и оставить там смачный засос. Кацуки тоже имел свои тактики: удав, который притворяется поверженной жертвой, позволяет делать с собой что угодно, но как только настает момент, он нападает и оставляет глубокий укус на плече. Так он и сделал, когда Изуку, по глупости, отстранился от чужой груди, чтобы полюбоваться своей работу. Позиции опять сменились. Игра перерастала в баталию. Два противника, возбужденных от вида крови и жестокой игры, рвали друг на друге одежду, пока не остались совсем нагими.       — Я уже подготовился, — сквозь поцелуй промычал Изуку. — Можешь входить. Кацуки надел презерватив и вошел в уже растянутую и смазанную дырку. В спальне раздался короткий вскрик и последовавшее за ним довольное мычание. Кацуки начал двигаться. Он делал это нарочито медленно, дразнил. Изуку извивался, как змея, цеплялся за плечи, запрокидывал голову. Было мерзко. Было так противно, что хотелось блевать, но он держал пошлое лицо, притворялся, клешнями вытягивал из себя крики. Ненависть переполняла его сердце, разрывала сознание на части, вытекала вместе с слюной. Но приходилось стонать, вести игру и стараться вырвать победу. Игра в разврат, игра на жизнь. Кацуки подхватил его под бедра и принялся ускоряться, уверенный в том, что его соперник сходит с ума от удовольствия, теряет голову. Он с оскалом думал, что выбивает из чужой памяти мысли о тактиках. Полагал, что уже одной ногой на финише. Изуку подыгрывал, подчинялся. Кричал:       — Еще, еще, сильнее, да! Обрывался на полуслове и забывал человеческую речь: стоны становились все громче, Кацуки выбивал их силой, вкладывался в эту победу по полной. Но он не учел одного: уже неделю он был напряжен, недосыпал, работал с бумагами, говорил по телефону, согласовывался с дизайнерами и поварами. Последняя неделя перед вечеринкой была выматывающей для него настолько, что ни о каком сексе не могло идти и речи. В отличии от Изуку, который копил силы, оставался свеж и бодр, подогревал себя мыслями о мести и желанием выжить в предстоящей схватке. Поэтому, когда Кацуки достиг предела, Изуку словно восстал из пепла. Он сам начал двигаться, прижиматься к Кацуки, и тот быстро кончил. Он завалился на Изуку без сил, но тот не собирался отступать. Изуку вновь сменил позиции и оказался сверху. Он двигался быстро, так быстро, что измученный Кацуки не поспевал и мог только до синяков сжимать чужие бедра и с рыком запрокидывать голову. Он выкрикивал его имя, терял голову. Его член снова налился кровью и приготовился кончить во второй раз, но Изуку резко остановился. Каждый был на пределе: низ живота больно тянуло, хотелось кончить, но Изуку не позволял ни сопернику, ни себе. Вдруг Кацуки осенило, что вся эта игра — обман, и на самом деле не он загонял Изуку в ловушку все это время, — его самого застали врасплох и оставили совершенно нагим, без козыря. До него вдруг дошло, что он проиграл. Его ослабевшее тело напряглось, но он уже ничего не мог сделать. В руках Изуку блеснул кинжал.

***

В этом году Кролик вновь прыгнул выше собственной головы. Главной задумкой дизайнера была дикость, животный мир. Мебель была расшита розовыми и сине-зелеными бутонами, напольное покрытие вовсе сменили на темное и глянцевое. Вдоль стен стояли живые растения, а сами стены украшали пейзажи джунглей. Столы полнились ягодами и мясными деликатесами, листьями бананов, папоротниками. Одежды гостей вписывались в общий интерьер: они пришли в костюмах, расшитых узорами разных растений и лоз. Рядом с креслами в изящных, но отсылающих на животную сущность позах стояли молчаливые женщины, тела которых были покрашены в леопард. Официанты в нейтральных черных одеждах и таких же непримечательных бесформенных масках, как тени, скользили меж гостей, предлагая им напитки и закуски. Мистер Кролик наблюдал за происходящим со стороны. На ногах его надеты ботинки на высокой платформе, а темно-синий костюм немного висел на нем, будто был не по размеру. Под маской он нервно кусал свои губы, а глаза его бегали от гостя к гостю. Он еще раз ощупал свой затылок — волос не видно. Он выдохнул и проговорил громко, перекрикивая музыку и светские беседы:       — Добро пожаловать на мою вечеринку. Уважаемые гости, прошу к столу. Двери открылись, и в зал внесли огромный поднос с коронным блюдом. Запахло мясом, и гости радостно стали подбираться к своим местам. Официанты раскладывали порции по тарелкам, и гости принялись уплетать его, запивая дорогим вином, нахваливая поваров и гадая, в чем все-таки секрет этого блюда. Кролик не спешил присоединяться к трапезе. Он еще раз провел ладонью по затылку и нащупал там пушистые зеленые кудри. Пока никто не видел, он спрятал их под золотую маску.