Вторник

      Она думала взять паузу в их отношениях каждую ночь перед понедельником. И в первый понедельник осени всё же решилась. Но прошла неделя, и на холодной лавандовой простыне рядом с ней лежит бессонница. Лежит бессонница, когда должен лежать кое-кто другой.       Осязаемый.       Нужный.       И, судя по всему, ужасно бестолковый.       Она садится, запускает руки в волосы, не в силах выпрямить спину. Тяжело выдыхает. Ведь ей ужасно стыдно за свои мысли.       «Джейсон не кусок дерьма. Джейсон не наркоманское отребье. Я не должна была позволять А. так говорить о нём. Не она одна говорит так. Почему я промолчала? Проглотила, а теперь не выплюнуть. Но, может, они просто пытаются мне помочь?.. Я в полном дерьме, да?»       «Ну, хотя бы не в таком, в каком он сейчас».       «Замолчи».       «Где он сейчас вообще? Ты уверена, что он жив? Проверь-ка свои сбережения и перепрячь; он же не знает, где ты хранишь деньги на ту квартиру рядом с работой?»       «У Джейсона, может, и проблемы, но не до такой же степени. Я доверяю ему», — думает она. А спустя минуту уже выдвигает нижний ящик комода. Всё на месте.       Стыдно. Она поджимает бледные губы. А что чувствует он? Почему это вообще произошло? Их отношения были недостаточно хороши? Причина в том, что она продвинулась по карьерной лестнице? Но он говорил, что рад за неё.       В ящике несколько его футболок — футболок самых удобных и тёплых на всём свете. Давно она не чувствовала на себе удобство и тепло. Во мраке поздней ночи замечает старый поводок и ошейник. Позвоночник снова даёт слабину, сгорбившись. Будь она в офисе, ей бы уже сделали выговор или же, в худшем случае, снова продекламировали странную идею их компании:       «Идеальный пример у вас прямо за окном! Близнецы во всём, даже в осанке своих сотрудников!»       Но сейчас она на полу в однокомнатной квартире, предназначенной для двоих (хотя умещался и кое-кто третий). Держит в руках поводок их собаки. Дворняжки, которую они с Джейсоном выхаживали и шутили, что стали родителями раньше, чем предполагали. Они так и не сошлись во мнении по поводу имени, поэтому её звали Лесли («В честь Твигги, конечно же!») Пуллер («Восполняем баланс мышц, генерал-лейтенант Пуллер!»).       Лесли Пуллер была очень добрым ребёнком, и потому, согласно всем католическим законам, Господь забрал её к себе невыносимо рано. Сделал он это, правда, не совсем по-католически. Да и тех мигрантов из Судана, ненавидящих больше собак разве что американцев, так и не поймали. Ошейник не спас шею Лесли Пуллер от палок, которые, как она думала до того дня, предназначались только для игр.              Она видела, что в нём что-то ломается. Но была уверена — они переживают это вместе, а значит — со всем справятся. Но неужели, когда она упорно делала вид, что всё хорошо, он тоже не был честен с ней, не говорил обо всех поломках внутри себя, даже самых, казалось бы, незначительных.       Быть может, она не заметила чего-то важного, пока строила идеальную версию себя, такую версию, чтобы соответствовала месту работы? Со своими переменами она почти не заметила перемен его, но ощутила их все разом в вечер их первой крупной ссоры.       Однажды он, такой бледный, всё же сказал ей о том, как странно себя ощущает. Словно сходит с ума. Ничего не вяжется, всё валится из его бесполезных рук. Она обняла его со словами «Я ведь не валюсь» и, правда помнящая об этом весь день, пообещала поговорить вечером, как она вернётся.       Как же она сама не заметила, что давно вывалилась из его рук?       Вернувшись в тот вечер, она запустила череду страшных недель, опасаясь его раздражения, злости или просто слова. Они так и не поговорили.       Она думала, он раздражителен из-за чего-то временного, а теперь горько усмехается своей невнимательности. Он осунулся, выглядел плохо, пугающе, нервозно отмахивался от всех её «Ты точно нормально себя чувствуешь?». Заволновалась, когда он стал агрессивнее; ещё больше — когда на её усталое «Давай не сегодня» он едва не разорвал на ней блузку (а синяк на шее приходилось замазывать почти две недели; но синяк прошёл, а страх нарастал).       На вопрос: «Что с тобой, Джейсон?» он закрывал лицо руками и просил оставить его или же уходил сам. Позже — кричал на неё. Останавливать его или перечить не решалась — шея сразу леденела.       И она до сих пор помнит величину своего разочарования, когда всё встало на свои места. Помнит свой безумный шёпот: «Твою мать, Джейсон, ты... ты что, под кайфом?», помнит его до ужаса пугающий взгляд, пустой и... полный чего-то такого, от чего ей стало невыразимо плохо.       «Ты пиздец недогадливая, конечно».       

«Постой, как... как давно?.. Боже, у тебя какие-то проблемы? Прошу, давай поговорим?»

      «Проблемы? Да какие, блять, проблемы, всё идеально, просто заебись».       

«Джейсон, пожалуйста, не нужно постоянно ругаться, ты же знаешь, я не очень...»

      «Ну да, ты не любишь это, но тогда какого хрена мы вообще встречаемся?»       

«Потому что ты никогда не был таким!..»

      «Каким? Отвратительным?»       

«Ты сам говоришь это...»

      «А будто ты не согласна?»       

«Я... что вообще происходит? Пожалуйста, давай поговорим и всё решим. Можно ведь обойтись без ссор. Я не хочу, чтобы ты разрушал свою жизнь».

      «Говори без ошибок: «Я не хочу, чтобы ты разрушал мою жизнь».       

«Да что с тобой?! Как эта дрянь могла так... так изменить тебя?»

      «А может она просто открыла мне глаза?»       

«Скорее, оставила без них».

      Опуская поводок, складывая обратно футболки, она встаёт, опирается на комод. Снова выдыхает. Перед ней пустая ваза. И ей впервые в жизни хочется, чтобы в этой вазе стояли цветы.       Джейсон никогда не дарил ей цветы — не потому, что не хотел или считал это пустой тратой денег. А потому что знал — она не любила цветы.       Однако сейчас ей хотелось какой-нибудь чёртовой банальной романтики, чтобы за окном дождь, в сердце музыка, в лёгких — тысячи ромашек, а она — в его руках. Хотелось, чтобы она снова просыпалась и аккуратно, нехотя вылезала из объятий, тихо проскальзывала на кухню — варить им кофе до его пробуждения. Чтобы они снова разговаривали о всяких глупостях, о том, что испечь вишнёвый пирог на Рождество — отличная идея! После слышать такую редкую неуверенность Джейсона, его слова о том, что он не кок и «Вообще... это как-то не по-мужски!». А потом увидеть его с кулинарной книгой.       Пять ноль четыре. Будильник через час. Может, он сжалится над ней? Прозвенит на час позже? Видя её ночные прогулки по сожалениям и воспоминаниям, позволит не пойти на работу? Выспаться? А потом собраться и позвонить ему? Сказать, что она на его стороне.       Что он не один. И что всё будет хорошо? Что она думает о нём и о его состоянии до восхода солнца и до его заката, что его проломлённый отчаянием голос разрывает ей сердце?       Что она очень переживает за него?       Наверное, не кубику с батарейками это решать. А конструкции в какой-то степени менее надёжной, очень чувствительной и часто такой ранимой. Которая стучит сильно-сильно, стучит так, что глаза, как заполненная до краёв чаша, дрожат, неосторожно выливая слёзы.       Которая даёт ей наконец понять, как же сильно она скучает.              Начало сентября холодное, лавандовое постельное бельё неуютное, кофе злой.       Лицо накрашено, волосы уложены, спина выпрямлена.       Улыбка натянута.       Шкаф для верхней одежды с его стороны пуст.       А в груди трепетное, болезненное, и всё же уверение, что она в силах это изменить. Они в силах.       Она купит какие-нибудь цветы (что-нибудь банально романтичное?), испечёт пирог (а потом он пошутит, что испёк бы лучше) и они со всем справятся. Возможно, тут обойдётся не в один шаг, но первый сделать необходимо. И она сделает его сегодня же.       Жаль, правда, что сегодня вторник.