Воля предков

Они уже долго бегут по лесу: Цзян Чэн не узнает места вокруг. Дышится тяжело — не только от бега, скорее от рвущихся рыданий и усилий сдержать слезы. Он падает в мокрую от дождя траву, воет от ярости и боли, царапая сырую землю. — Это все твоя вина! — Сжимать горло, чувствуя пальцами биение крови под кожей и попытки живого тела сделать вдох, оказывается неожиданно хорошо, помогает успокоиться. Он сдавливает сильнее и сразу ослабляет хватку, поглаживая кадык. Чужое торопливое дыхание приятно отдается в раскрытой ладони, и Цзян Чэн не убирает руку. Горечь и злость так и не уходят полностью, но немного притупляются совсем другим чувством. Желание сильное и незнакомое разгорается тревожным жаром внизу живота, покалывает кончики пальцев. Это не то возбуждение, которое он испытывал, разглядывая весенние картинки или замечая купающихся девушек из приозерных деревень, — то было простым и понятным. Здесь другое: древняя кровь зовет настойчиво, Цзян Чэн никогда не ощущал ее в себе настолько сильно. Ее зов требовательный и недобрый, но поддаваться ему кажется правильным. Стоит отпустить себя, принять эту новую цель, — и горе ощущается не так остро, заглушенное нетерпением, которое, он знает, скоро найдет выход. Прижиматься к теплому живому телу становится еще приятнее. Вэй Усянь смотрит на него удивленно, но не сопротивляется. Для того, что Цзян Чэн собирается делать, так даже лучше, но все равно злит. Перед глазами темнеет, и Цзян Чэн снова хватает его за горло, теребит свободной рукой его одежду, едва сдерживаясь, чтобы не порвать промокшую насквозь ткань, не впиться ногтями и зубами в гладкую кожу под ней. Почему он не сопротивляется? Вспоминается, как он, отвечая когда-то давно учителю Ланю, говорил, что клан Не происходит от мясника. Ученики других кланов тоже заучивают родословную великого ордена Юньмэн Цзян. Но их предок не был странствующим рыцарем, как написано в тех книгах, он пришел из глубоких вод озера, спокойных и темных. Как и предки Мэйшань Юй, с которыми они роднятся из поколения в поколение. Вода все еще рядом, Цзян Чэн чувствует, — значит, об этом можно не беспокоиться. Инстинкт древний как мир ведет и направляет. Хотя бы на время можно не думать о том, что делать дальше, о захваченной Пристани Лотоса и оставшихся там телах родителей. Их души вернутся в озеро, возродятся в его потомках. Конечно, у одного Цзян Чэна не получатся наследники главной ветви, для этого нужна пара, пока что это будут простые адепты, солдаты. Но все-таки и они будут своими, такими же, как он. Почти весь его орден уничтожен — он должен его вернуть. Как можно скорее. Вэй Усянь знает, каковы все они по своей сути. От него никогда не скрывали, пусть он и не был частью семьи по крови. Они приняли его, а он их погубил. Так что будет честно, если он поможет восстановить их род. Цзян Чэн наконец сдергивает с него пояс, прижимается вплотную, трется стоящим членом через слои одежды. — Цзян Чэн, что ты… Теперь он все-таки понимает, пытается оттолкнуть. Поздно, Цзян Чэн уже все решил за них обоих. — Мне нужно. — Собственный голос звучит незнакомо — глухо, как будто сквозь толщу воды. Цзян Чэн наклоняется ниже, прижимается губами к его рту, не давая больше говорить, целует и покусывает — так ставшая густой и вязкой слюна подействует быстрее. Он не целовался раньше, но это и не важно: инстинкты подсказывают, как наклонить голову, снова сдавить шею и пробраться языком глубже, когда Вэй Усянь пытается глотнуть воздуха. Подводным тварям вроде самого Цзян Чэна воздух не нужен, сейчас он ощущает это особенно отчетливо, но, потакая человеческой природе Вэй Усяня, иногда все-таки ненадолго отстраняется, давая ему время отдышаться. А потом целует снова, продолжая свободной рукой расправляться с их одеждой, чтобы подобраться еще ближе. Ему не холодно: в озерных водах хватает ледяных источников, — что ему какой-то дождь и лес. Вэй Усянь тоже скоро согреется. Он постепенно успокаивается, уже не вздрагивает от прикосновений — кажется, наоборот, они ему начинают нравиться. И когда Цзян Чэн наконец чувствует всем обнаженным телом его горячую кожу, Вэй Усянь раздвигает ноги, подпускает к себе. Природа разумна, ему тоже будет хорошо. Цзян Чэн отчасти завидует своим далеким предкам: в воде все было бы гораздо проще. Дождь не прекращается, стекает по спине и лицу, остается в тяжелых намокших волосах, но внутри тела Вэй Усяня сухо и тесно. Цзян Чэн смачивает пальцы льющийся сверху водой, подумав, добавляет слюны — хуже не будет. — Зачем... Что ты хочешь сделать? — Вэй Усянь снова начинает говорить, даже не замечая, как уже насаживается на пальцы, сжимается вокруг них короткими судорожными рывками — его тело поняло раньше него самого. — Ты обещал матери, что поможешь мне. От воспоминаний о гибели родителей снова становится тяжело, боль и ярость пробиваются даже сквозь возбуждение. Инстинкт требует отомстить за них, но сначала позаботиться о том, чтобы, если не получится, и за него было кому поквитаться. Вэй Усянь кивает, но зажмуривается, как будто Цзян Чэн собирается сотворить с ним что-то нехорошее. Цзян Чэн кладет свободную руку ему на грудь и чувствует, как быстро стучит его сердце. Он еще никогда такого не делал, но уверен, что ничего плохого в этом нет — это приятно и естественно, ему самому странно, что не задумывался о таком раньше. Цзян Чэн трогает окрепший член Вэй Усяня, гладит, не понимая, что ему может быть не так, если все реакции говорят об обратном. Он снова сдвигает руку выше, обхватывает шею и медленно проникает в его тело. Вэй Усянь согласился, но теперь все равно зажимается — наверное, слюны было мало. С ним это тоже происходит впервые, и Цзян Чэн растягивает его членом так же, как до этого пальцами, чуть подается назад и снова надавливает, оказываясь каждый раз все глубже. Вэй Усянь дышит так коротко и трудно, что Цзян Чэн на всякий случай убирает руку с его горла. Он продолжает вздрагивать и морщиться, но притягивает согнутые ноги ближе, широко разводит колени, подыскивая удобное положение. Внутри него все еще слишком тесно, горячо, потомству в нем будет уютно и надежно. То, что они делают, совершенно точно — правильно. Даже если бы у Цзян Чэна были другие варианты, он бы выбрал именно его. Остается совсем немного, и Цзян Чэн входит до упора одним долгим движением, ложится сверху и обводит взглядом напряженную шею, приоткрытый рот, слипшиеся от дождя ресницы. Снова целует, делится своим возбуждением, и застывшее под ним тело чуть отмирает, губы начинают отвечать. Цзян Чэн не торопит, дожидается, пока он расслабится. Так будет намного лучше им обоим. Самому Цзян Чэну уже сейчас хорошо и легко, из мыслей исчезает лишнее, приходит уверенность, что все получится, как надо. Он начинает двигаться, и Вэй Усянь, до этого беспорядочно шаривший руками по траве, цепляется за его плечи, пытаясь удержаться. Теперь, когда он прижимается сам, тоже целует в ответ, Цзян Чэну нравится еще больше. Он продолжает, чувствуя, как изменяется его тело, перенастраиваются потоки энергии — и как в ответ меняется что-то в Вэй Усяне. Тот вдруг тихо стонет, и, несмотря на холод, по позвоночнику проходит горячая волна, потому что откуда-то Цзян Чэн точно знает, что это он от удовольствия. Ему жарко, и пот стекает по лицу вперемешку с каплями дождя, и он делится этим теплом, вбиваясь туда, где теперь достаточно влажно и липко. Все готово. От трения член увеличивается, становится длиннее и толще, он уже не выходит полностью даже при размашистых толчках. И Цзян Чэн замедляется и только осторожно проталкивает его глубже, направляет, стараясь не поранить мягкую плоть, которая снова обхватывает туго, как в самом начале. Вэй Усянь непонимающе хмурится, пытается толкнуться навстречу, но Цзян Чэн удерживает его. В глубине тела начинает нарастать зуд. Яйца — пока еще некрупные, очень плотные, — движутся, растягивая мучительно и сладко, прежде чем попасть в чужое тело. Наверное, Вэй Усянь тоже замечает: вдруг дергается, собирается что-то спросить, но Цзян Чэн качает головой, показывая, чтобы не мешал, и он замолкает. Цзян Чэн чувствует, что происходит нечто важное, не может отвлекаться. Он садится, по-прежнему вжимаясь бедрами в Вэй Усяня и не давая им разделиться, прижимает ладонь к его подрагивающему животу. Если надавить чуть сильнее, можно почувствовать движение яиц внутри. Рука Вэй Усяня ложится рядом с его, и Цзян Чэн все-таки поднимает на него взгляд. Так и есть: второй рукой Вэй Усянь зажимает рот, морщится и выглядит встревоженным. Наверное, ему неуютно от происходящего сейчас в его теле, непросто выдерживать этот напор. — Потерпи. — Слова кажутся Цзян Чэну чем-то чуждым, словно он разучился говорить. Говорить сейчас не надо. Цзян Чэн успокаивающе сжимает лежащие на животе пальцы Вэй Усяня, потом кладет руку на его по-прежнему возбужденный член, проводит медленно, помогая ему расслабиться. Яиц не будет много: Цзян Чэн еще не совсем готов к размножению, поэтому все закончится быстро. Вэй Усянь все равно ведет себя беспокойно до тех пор, пока последнее, самое крупное из яиц не оказывается в нем, но потом затихает. Непрерывное движение внутри прекращается, и Цзян Чэн чувствует себя уставшим и опустошенным. Теперь, когда с кладкой закончено, он замечает, как короткими судорожными рывками стискивает член тело Вэй Усяня, как он едва слышно постанывает в так и не убранную от лица ладонь — и от этого желание возвращается с новой силой. Цзян Чэн опять ложится на него, касается губами тыльной стороны его руки, и тогда он наконец открывает глаза. Теперь Цзян Чэн готов к тому, что он заговорит, будет что-нибудь спрашивать, но он просто смотрит. Потом так же молча убирает разделяющую их руку и, надавив на затылок Цзян Чэна, прижимает его к себе, целует уже сам. Вэй Усянь пытается ускориться, вернуться к прежнему темпу, но Цзян Чэн не дает: член, пусть и немного уменьшившийся, все еще слишком длинный и очень чувствительный, чужая возня и прикосновения словно отдаются яркими всполохами во всем теле. Можно сказать ему, чтобы перестал, он наверняка послушается, но Цзян Чэн не хочет этого. Сдавшись, он выходит совсем немного и погружается обратно во влажное тепло, пытается не делать резких движений. Он все равно изливается слишком скоро, но именно так и должно быть: отложенным яйцам нужно его семя. Его много, гораздо больше, чем обычно, Цзян Чэн чувствует, какое оно горячее. Вэй Усянь удивленно выдыхает, когда оно оказывается в нем, заполняет его тело. Важно, чтобы семя осталось, ушло глубже, — и Цзян Чэн не отодвигается сразу. Член Вэй Усяня все так же твердо упирается в него, и приходится снова сесть, чтобы дотянуться. Цзян Чэн двигает рукой быстро и уверенно, внимательно вглядывается в лицо Вэй Усяня, запоминает, как он реагирует на прикосновения, — этого уже не требуется, инстинкт ничего такого не подсказывает, это желание самого Цзян Чэна. Было бы лучше не только смотреть, но и слышать его, но, в последний раз судорожно сжимаясь вокруг члена, Вэй Усянь снова закрывает рот ладонью, гасит все звуки. Его семя не такое: менее густое, более светлое. На всякий случай Цзян Чэн обнюхивает испачканные в нем пальцы, пробует языком, а потом вытирает о траву рядом. Собственный член уже почти вернулся к привычному размеру, выскальзывает из растянутой плоти. Цзян Чэн непроизвольно двигает бедрами, вталкивая его обратно, и успевший расслабленно разлечься Вэй Усянь снова поджимает ноги. Его живот кажется немного больше из-за находящихся внутри яиц и семени. Решив, что уже достаточно, Цзян Чэн выходит из него, трогает между ягодиц и в ответ на непонимающий взгляд поясняет: — Месяц. Через месяц они вылупятся. — Что? Похоже, об этом ему никто не сказал, странно, Цзян Чэн был уверен, что он знает. Когда-то потомство его предков прогрызало себе путь через органы того, кто их выносил, но за долгое время, прожитое рядом с людьми, они стали милосерднее. — Просто посидишь немного в озере. Они не будут крупными, выйдут легко. — Вэй Усянь поеживается, не выглядит особенно успокоенным. — Ты не знал? А почему тогда согласился? — Не то чтобы у него был выбор, но вряд ли ему понравится, если сообщить об этом сейчас. — Ты сказал, что тебе надо. — Вэй Усянь пожимает плечами. — Мне было надо. В любом случае, другого выхода уже нет. Приятное забытье начинает отпускать, горе возвращается, как будто еще более острое, чем было, и Цзян Чэн молча оправляет одежду, ложится на землю, отворачивается и обхватывает себя руками, чтобы Вэй Усянь не видел, что он плачет. Хочется заснуть, а проснувшись утром, обнаружить, что это был всего лишь кошмар и на самом деле все по-прежнему. Цзян Чэн знает, что так не будет: водным тварям не снятся кошмары. Вэй Усянь ложится позади него, прижимается к спине и обнимает, как в детстве, пока думал, что Цзян Чэн человек и тоже может видеть плохие сны, и от воспоминаний слезы начинают течь еще сильнее. В его роду не принято плакать о мертвых, это слабость людей. Наверное, Вэй Усянь слишком долго прожил с ними, не зря мать всегда была против человеческого ребенка в семье. Но Цзян Чэн все равно рад, что сейчас он рядом.