Я слишком долго тебя искал.

1944 год. Тюрингия. Немецкий концентрационный лагерь. Николаус Ягер. Теперь его имя было хорошо известно. В конце концов, он дослужился штандартенфюрера СС. И это за три года. Успел нажить еще несколько боевых шрамов. И теперь говорит с Гиммлером почти на равных. Впрочем, не только с ним. Комендант его уже ждет. Разве что не с ковровой дорожкой. Лебезит. Угощает коньяком. Предоставляет все нужные бумаги. И не нужные тоже. Клаус медленно перебирает картотеки военнопленных. Без всякой надежды найти то, что он ищет. Ищет, как идущая по следу собака. Три года. Боже, он почти отчаялся. Коньяк не самый дорогой, но Клаус пьет. И… Комендант испуганно оборачивается на звук разбившегося стекла. Тут же подбегает. Расспрашивает, не поранился ли Ягер. Предлагает салфетку. И еще что-то… А у самого Клауса земля уходит из-под ног. Он вглядывается в фотографию неверящим взглядом. Неужели?! - Wer ist das? /Кто это?/ - он показывает коменданту фотографию. И тот с готовностью отвечает: - Ich fürchte, herr Standartenführer, das ist der umgekehrte fall. Dieser Ivan sucht den tod. Befehl zur Beseitigung. Nutzloses Material /Боюсь, господин штандартенфюрер, это обратный случай. Этот Иван ищет смерти. Приказ ликвидировать. Бесполезный материал. - /Wo ist er?/ Где он? Клауса ведут по коридору. Он преодолевают одну лестницу за другой. Путь уводит вниз. Семь раз бежал. Содержится в особом блоке. Подлежит ликвидации. Ни имя, ни звание неизвестно. Останавливаются у железной двери. Так и есть. Караул представлен ежедневный. Круглосуточно. - Ich selbst /Я сам/ - резко бросает Клаус. Входит в камеру один. С дрожащими руками и неистово колотящимся сердцем. Вглядывается в полумрак. Дневной свет здесь не частый гость. В камере ужасно холодно, пахнет сыростью и…кровью. Его никак не встречают. Пленник даже не поворачивает головы. Лишь кутается в обрывки одежды. И кашляет. На негнущихся ногах Клаус приближается. Останавливается прямо перед ним. Скидывает перчатку и протягивает руку. Он дергается, ожидая удара. Клаус осторожно касается щеки, кожей ощущая засохшую кровавую корку. Заставляет пленника приподнять голову, заглядывая в лицо. И облегченно выдыхает: - Du lebst....Gott sei Dank lebst du. Ich habe dich gefunden. /Ты жив. Слава Богу, ты жив. Я нашел тебя/ Понимая, что причиняет боль, Клаус отпускает его. Отступает на несколько шагов, показывая, что ничего не сделает. - Ich kenne nicht mal deinen namen. /Я ведь даже имени твоего не знаю/ - грустно качает головой Клаус. Наверное, нужно найти переводчика. Они не смогут поговорить, если не поймут друг друга. И Клаус не сможет сделать то, о чем думал все эти годы. Долгие годы. Пока Ягер раздумывает, лихорадочно соображает, как бы лучше поступить, пленник собирает в кулак последние силы. Ему совершенно ясно, что живым он отсюда не выйдет. Но уходить без боя…как-то не по-русски это. Воспользовавшись тем, что проклятый немец сейчас занят какими-то своими мыслями, русский бросается на врага. Если не руками, то хоть зубами добраться до его горла. Ягер, не ожидавший нападения, успевает схватить пленника за руку. На рефлексе с хрустом выворачивает и заваливает противника на пол. Дальше его сопротивление сломать несложно – мальчишка ужасно истощен и изранен. Клаус коленом прижимает его к холодному камню, хватает за ослабевшие запястья. Русский дергается, от удара об пол тело разрывает боль, но он изо всех сил пытается выбраться. Его удивляет, что немец не пытается как следует приложить его головой. Он просто терпеливо дожидается, пока враг выбьется из сил. - Ich verstehe deinen hass. Aber ich schwöre, du hast nichts zu befürchten. Alles ist gut. Alles ist gut…/Я понимаю твою ненависть. Но клянусь, тебе нечего бояться. Все хорошо. Все хорошо, - Ягеру больно смотреть на то, что единственный, кто смог пробраться под ледяную корку его сердца, так сильно его ненавидит. Ягер с отчаянием смотрит в светлые глаза, не зная, как ему успокоить пленника. Он лихорадочно припоминает обрывки русских слов. - Mein name ist Klaus…село…Москва…бой…Erinnerst du dich? Да? Говорить? – Клаус надеется, что парень его поймет. Тот вдруг перестает дергаться, оставляет попытки освободиться. В болезненном взгляде что-то меняется. - Это твою роту я разбил, - шепчет он. И вдруг дергает уголком рта, - хорошо выглядишь. Клаус осторожно отпускает запястья пленника. Поднимает руки, опять пытаясь показать, что не причинит вреда. Мальчишка осторожно приподнимается. - Ты…имя? Я…ich will dir helfen…мне знать. Помочь. Помочь…ты, - Клаус три сотни раз проклинает Создателя за разные языки народов. Конечно, он не ждет, что парень вот так вот возьмет и поверит старому врагу, который причинил ему столько зла. Ягер кладет руку на свое сердце. Затем касается груди русского танкиста. Тот непонимающе следить за его жестом. А сообразив, чего от него хотят, сам не зная почему, отвечает: - Николай. Меня зовут Николай. - Николай, - по слогам произносит немец. И улыбается, - Also sind wir namensvetter. Николай вглядывается в лицо Ягера. Пробегает взглядом по изогнутым шрамам. Как под наваждением касается лица врага. - Это я? – спрашивает он, надеясь, что его поймут. Клаус кивает. Он сильнее прижимает ладонь Николая к своей щеке. А потом, не выдержав, покрывает ее легкими поцелуями. За долгие, долгие годы ему хорошо. Николай здесь. С ним. Израненный, но живой. Непокоренный. Не сдавшийся. Цель почти достигнута. Клаус лишь боится открыть глаза и понять, что это снова сон. - Du glaubst mir nur. Bitte. Ich hole dich raus. /Ты только поверь мне. Пожалуйста. Я тебя вытащу/ - умоляюще шепчет Ягер. Наверное, эта мольба в голосе и не дает Коле вырвать руку. Что-то внутри него начинает дрожать. Трепетать. Клаус нехотя выпускает его ладонь. Помогает подняться и морщится, когда слышит полузадушенный вскрик боли. Усаживает обратно на скамью. - Warte einen moment. Ich jetzt./ Подожди минутку. Я сейчаc/ - Ягер ободряюще гладит его по волосам. И распахивает дверь. За дверьми ждет караул. И услужливый комендант. - Danke für den dienst, Herr Kommandant. Ich schulde Ihnen viel. Ich habe jahrelang nach diesem russischen zeug gesucht. Er und ich haben alte rechnungen. Sie haben mir einen unschätzbaren Gefallen getan. Das ist für die Arbeit/ Благодарю за службу, господин комендант. Я в большом долгу перед вами. Много лет я искал эту русскую дрянь. У нас с ним старые счеты. Вы оказали мне неоценимую услугу. Это за труды. / - Клаус вкладывает в маленькую руку коменданта увесистый кошелек. Затем, дружески приобняв за плечо, отводит в сторону и полушепотом добавляет: - Ich habe eine persönliche bitte an sie. Sprechen Sie noch nicht über meinen besuch. Ich will nicht, dass das Kommando weiß, dass zumindest ein Russe mich lebend verlassen hat. Ich will diesen Mistkerl persönlich erschießen. Комендант с готовностью закивал, как болванчик, убирая кошелек за пазуху. Коротко кивнув солдатам, Клаус покидает здание. На улице его ждет Тилике. По лицу друга понимает, что что-то случилось. Клаус хватает его за плечо: - Tilike, ich habe ihn gefunden. Er ist hier. Ich muss ihn hier rausholen. Bitte...Hilf mir./ Тилике, я нашел его. Он здесь. Мне нужно вытащить его отсюда. Пожалуйста…помоги мне/ Тилике касается плеча Ягера. Он мог бы и не просить. Говорит, что через минуту подгонит машину. Николая выводит через минуту, грубо выталкивая из помещения. Тот едва держится на ногах. Каждый шаг дается ему с трудом. Ягер проклинает себя за то, что не может ему помочь. - «Пожалуйста, потерпи, Николай. Еще немного. Пожалуйста» - мысленно умоляет он. Тилике появляется вовремя. Русского пинками загоняют в машину. Клаус еще раз улыбается коменданту, они жмут руки и тот чуть ли не платочком машет ему вслед. - Dummkopf/ Идиот/ - Клаус брезгливо морщится. Зубами бы порвал гниду. Тилике старается вести машину аккуратно. Но всех ям да ухабов не объедешь. Николай сдавленно всхлипывает всякий раз, когда машина подпрыгивает. - Klaus, er ist ziemlich schlecht. Wir müssen irgendwo aufhören. Wohin fahren wir?/Клаус, он совсем плох. Нужно где-то остановиться. Куда едем?/ - спрашивает Тилике, не отводя взгляда от дороги. Клаус и сам это понимает. Рискованно. Но выбора нет. - Komm zu mir/ Ко мне/ - отвечает Ягер. - Bist du verrückt? Die Offiziere kommen zu dir wie zu sich nach hause. Nein. Komm zu mir. Ich bin nicht so auffällig wie du. /Ты из ума выжил? К тебе офицеры заходят, как к себе домой. Нет. Поедем ко мне. Я личность не такая приметная, как ты./ - улыбается Тилике. Ягер ничего ему не говорит. Но молится всем богам за то, что у него есть этот смелый, верный друг. Клаус стягивает с себя китель, оборачивается. Укрывает им Николая. У него жар. Ночь предстояла долгая. Осматривая тело мечущегося в лихорадке парня, Клаус приходит в ужас. Со стыдом понимает, что если бы его так истязали, он, наверное, не выдержал бы. Сдался. А этот храбрый мальчик стойко сносил все. Раны удалось отмыть и обработать. Тилике уверял, что серьезных повреждений нет – видимо, все так надеялись что-то выведать, а потому смертельных ударов не наносили. Они оба сидели у постели больного. Пили виски. Шнапса под рукой не оказалось. - ich hatte angst, er wäre tot. Ich zähle nicht die Albträume, in denen ich seinen schroffen Körper gesehen habe. Gott, Tilike...habe ich ihn gefunden?/ Я боялся, что он мертв. Не сосчитать ночных кошмаров, в которых я видел его изрезанное тело. Боже, Тилике...неужели я нашел его?/ - нарушает тишину Клаус. Тилике поднимает стакан: - Du warst hartnäckig, mein Freund. Was machst du jetzt?/ Ты оказался упорным, мой друг. Что теперь будешь делать?/ А что он, действительно, будет делать? Для начала Николаю нужно поправиться. Дальше…дальше будь, что будет. - Weißt du etwas aus der russischen Sprache?/ Ты знаешь хоть что-нибудь из русского языка?/ - Клаус оставляет вопрос Тилике без ответа. - Я быть дознавателем, мой друг. Я знать много языков, - улыбается Тилике. Клаус отставляет стакан и придвигается ближе: - Was hast du jetzt gesagt?/ Что ты сказал сейчас?/ - Was bist du ein esel mit langen ohren/ Что ты осёл с длинными ушами/ - смеется Тилике. Ягер отвешивает другу шутливый подзатыльник. И просит научить хоть чему-нибудь. После обещания купить Тилике ящик виски, тот соглашается. Николай иногда приходит в себя. То от боли, то от кошмаров. Загнанным волчонком глядит на немцев. Клаус уговаривает его съесть хоть что-то, но юноша снова проваливается в небытие. Так проходит ночь. Утром Николаус возвращается к себе, затем снова в лагерь. Убеждается, что комендант будет нем, как могила. Заодно улаживает дела. Все-таки ему доверена целая дивизия. Новая разработка. Новая технология. Тилике остается присматривать за больным. Тот лишь к полудню приходит в себя. Болезненно морщится от непривычного дневного света. С удивлением обнаруживает, что все его раны обработаны и перевязаны. - Ты просыпаться? Gut. Тебе нужно есть, - Тилике поднимается с кресла. Разминает затекшую шею. Ночью ему спать не пришлось. - Я…где я? – у Николая нет сил удивляться резкой перемене в его жизни. Вчера он готовился принять смерть, а сегодня лежит на чистой кровати, незнакомый немец говорит по-русски и предлагает ему завтрак. Чудны дела твои, Господи. - В безопасности. Слушать меня, русский солдат. Здесь никто не знать о твоем пребывании. Веди себя тихо, если хочешь жить, - немец скрывается за дверным проемом, а Коля с силой зажмуривает глаза, силясь понять, что же здесь происходит. Ест он совсем мало. У организма просто нет сил, а разбитым губам очень больно. Тилике дает ему лекарство и юноша снова засыпает. Да. Ну и вляпался же Клаус. Кто бы мог подумать. Сам Ягер возвращается к вечеру. Уставший, дерганный. Первым делом спрашивает о состоянии Николая. Затем они меняются. Тилике уезжает по делам, предусмотрительно оставив Клаусу листочек-шпаргалку на русском и немецком языке. Коля спит беспокойно. Но хотя бы не бредит. Клаус искренне надеется, что сил русского солдата хватит, чтобы одолеть болезнь. Ягеру удается задремать, пока он сотни и сотни раз перечитывает написанные для него фразы. И вздрагивает, когда слышит какую-то возню. Видя, что Николай пришел в себя, Ягер бросается к нему. - Пить…пожалуйста, - шепчет он. Клаус беспомощно оглядывается, не понимая этой загадочной русской речи. И наугад приносит ему стакан воды. Видимо, этого русский танкист и просил. Они недолго смотрят друг на друга. Затем, Клаус наклоняется к колиному лбу. Касается губами. Температуры нет. - Gut. Николай…тебе надо есть? – спрашивает Ягер. - Не хочу, - Коля отрицательно качает головой. Он пытается подняться. Клаус помогает ему, придерживая за плечи. Но не понимая, чего хочет русский солдат. Николай, морщась от боли, кое-как садится, опираясь на спинку кровати. Даже это простое движение отнимает у него силы, и тяжело дыша, он спрашивает: - Почему? Почему ты меня спас? Чего ты от меня хочешь, Клаус? Ягер не может сдержать улыбку, когда слышит свое имя из уст Николая. Пусть даже он ничего не понял. Пусть даже русский его оскорбил. Но он запомнил его имя. Для Клауса этого достаточно. - Почему? – повторяет вопрос Николай. Клаус догадывается, о чем его спрашивают. Он убирает со лба Николая падающую челку. Перебирает золотые волосы. И не знает, как это объяснить. Об этом Тилике не написал. - All die Jahre konnte ich deinen Blick nicht vergessen. Nach dieser Schlacht in der nähe von Moskau. Ich war so wütend auf dich. An diesem tag starben nicht nur deine Soldaten. Ich habe Freunde verloren. Also habe ich geschossen... in dich. Ich kann nicht sagen, wie leid es mir tut. /Все эти годы я не мог забыть твой взгляд. После той битвы под Москвой. Я был так зол на тебя. В тот день погибли не только твои солдаты. Я потерял друзей. Поэтому выстрелил... в тебя. Не могу выразить, как мне жаль./ - Клаусу было тяжело смотреть в его глаза. Он как сейчас видел собственную руку, спустившую курок и как Николай беспомощно рухнул на землю. Ягер качает головой. Ему так много нужно сказать. Но говорит лишь: - Ты…отдыхать, Николай. Я быть здесь…тебя не трогать. Так прошло несколько недель. Николай шел на поправку. В лагере он числился умершим от пыток и похоже, больше никакого интереса не представлял. Иногда, по ночам, Клаус выводил Колю на улицу и тот с детской улыбкой вдыхал ночной, свежий воздух. Рассматривал звезды. Они по-прежнему жили у Тилике. Он учил Ягера русскому языку, успевал доставать лекарства для Коли и запасался едой, потому как хозяйка из Клауса никакая. Этим утром Клаус впервые мог остаться здесь, с Колей. Они за долгое время остались наедине. Каждый проведенный день Клаус благодарил Бога за то, что Николай оказался жив. Здесь. С ним. Он почти не шарахался от его прикосновений, а один раз даже позволил себя обнять. В ответ не обнимал, но все же…позволил. Ягер варил себе кофе. Опять же – впервые за долгое время. Задумавшись, он пропустил момент, когда варево закипело и ругаясь, перехватил турку, снимая с огня. Плита безнадежно испорчена, Тилике опять будет ныть. - Проспал, растяпа? – слышит он насмешливый голос. Николай стоит, подпирая плечом дверной проем. Видимо, давно. Клаус не слышал, как он подошел. - Зачем ты встать? – обеспокоенно спрашивает Ягер. - Да не могу больше лежать, - ворчит Коля. Он бесцеремонно обходит Клауса и плюхается в кресло. - Кофе? – заботливо предлагает Клаус. - Ага. А этот где? – Коля кивает на пустующее место Тилике. - Тилике? О, он на…встреча, - Ягер разливает кофе по красивым фарфоровым чашкам. - У девки, что ли? – усмехается Николай. Как может эта немецкая гадина вот так вот запросто поворачиваться к нему спиной? Что, вообще никакого инстинкта самосохранения не осталось? Он не часто видит Клауса без формы. Так он…совсем другой. - Де..ефки? – непонимающе спрашивает Клаус. - Не вникай. Забудь. Кофе обжигает язык. Немец и русский, завтракающие утром за одним столом. Чудно. - Коля? – Клаус несмело поднимает на него глаза. Отставляет полупустую чашку, - тогда…под Москвой…ты в стоге прятаться? Николай смеется: - Да какое там. Я за час до рассвета позицию занял. Еле успели сеном припорошить. Ягер хмурится. У русских совершенно нет логики. Они не умеют просчитывать шаги. Все на русское авось. Он не успевает задать следующий вопрос, как Николай резко вскрикивает, хватаясь за руку. Кофе брызгает ему на грудь. Неправильно сросшиеся кости сковывает спазм. - Коля, что такое? Где больно? – Ягер тут же оказывается перед ним на коленях, растирая больную руку. Тилике предупреждал, что такое может быть. - Да отстань ты! – рычит Николай, толкая Клауса в грудь и вскакивая на ноги, - что ты возишься со мной, как мамка?! Еще на ранки подуй! Чего тебе от меня надо, нацистская ты тварь?! Думаешь, я все забыл? Сначала из лагеря меня вытаскиваешь, тащишь сюда, выхаживаешь-обхаживаешь, как наседка! Чего. Тебе. Надо?! А вот об этом Тилике не предупреждал. Клаус поднимается и теперь Николай может уже орать ему в лицо. Растерянный взгляд Ягера вдруг делается другим. Он толкает русского танкиста к стене, с силой вжимая. - Что именно ты хотеть знать? – шипит Клаус, - Знать моя цена, мальчишка? Удар о твердую поверхность вышибает из легких воздух, вдобавок, задевает больные ребра. Коля вскрикивает. Но Ягера это не останавливает. Он коленом разводит ноги Николая в стороны, сжимает горло. - Ты правда хотеть знать? – хватая Колю за волосы, несильно оттягивает в сторону. Покрывает поцелуями приподнятый подбородок. Затем шею. Впалые щеки. Обхватывает за талию. И наконец добирается до губ. Целует жадно, исступленно, вжимает, высасывает. Снова сжимает. Николай задыхается. Он несколько раз пытается оттолкнуть Клауса, но…сдается. Опять сдается ему. Сам касается плеч. Прижимает к себе сильнее. Оба дрожат, каждый пытается перехватить инициативу. Клаус сдирает с Коли рубашку. Николай возится с немецким ремнем. Одурманенный. Зачарованный. Сбитый с толку. И – о, Боги – такой красивый. Ягер стаскивает его на пол и не дав опомнится, наваливается сверху. Покрывает поцелуями все, что видит. И чувствует. Прикусывает мочку уха. Что-то шепчет. Больно хватает за волосы и нежно целует. Такой контраст упоителен. Сообразив, что лежит под немцем в чем мать родила, Николай вдруг упирается ладонями в грудь Ягера. Однако, тот в запале резко разводит их в стороны, причиняя сильную боль. Коля пронзительно и жалобно вскрикивает. На глаза от боли наворачиваются слезы. Это отрезвляет Клауса. - «Господи, Ягер…Это же тебе не одна из борделевских шлюх. Он же совсем другой, что ты делаешь?!» - Коля…Прости. Прости меня, - Клаус отпускает его руки и осторожно отстраняется. Николай хватается за его плечи, останавливая. - Нет. Раз уж начал…, - щеки его алеют, - но у меня…никогда никого… Клаус судорожно выдыхает. И как тогда, еще в лагере, целует ладони. Запястья. Ласково гладит плечи, бедра. Снова что-то шепчет. Но уже успокаивающе. Тянется к столешнице, наугад шаря рукой. Попадается только масленка. - keine Angst, Kleiner/Не бойся, малыш/ - нежно говорит Клаус. Он старается все делать осторожно, вовлекает в поцелуй. Входит медленно, дав возможность привыкнуть. Мальчишка под ним сдавленно всхлипывает, Клаус целует виски, глаза. Прося прощения за причиненную боль. Коля цепляется за его спину, впивается ногтями. Боль постепенно уходит. Клаус не в силах больше сдерживаться. Он входит в полную силу, крепко держа за бедра. И стонет от наслаждения, когда слышит первый сладостный крик. Николай обхватывает его ногами, сжимает изо всех сил, призывая к движению. Все это в глазах русского невероятно грязно. Развратно. И так потрясающе. Ягер кусает его губы, сдавленно стонет. И двигается быстрее и быстрее. Ради этого можно было и умереть. Коля кончает первым. Здесь, в доме врага. Распластанный, с широко разведенными ногами. С громким позорным воплем. Клаус тоже не сдерживает крик. - Ich liebe dich. ich liebe dich sehr/ Я люблю тебя. Очень тебя люблю, - выдыхает Ягер. Тяжело дыша, в изнеможении кладет голову Коле на грудь. И чуть мурлычет от радости, когда тот несмело треплет его по волосам. Ночью Клаус впервые спал почти спокойно. Правда, в кресле. К себе в кровать Николай его не пустил, выгнав чуть ли не пинками. Тилике так и не вернулся. И раньше утра его можно было не ждать. Снился какой-то странный сон. Он бежал сквозь туман, кто-то настойчиво звал его по имени. - «Я здесь, Клаус. Здесь» Туман вился причудливыми клубьями. Пустая дорога. Высоченные, пушистые сосны. Еще настойчивей: - «Я здесь, Клаус.» Резкий удар и Клаус просыпается на полу. Из разбитой губы сочится кровь. Он непонимающе шарит глазами и натыкается на стоящего над ним Николая. Он полностью одет, твердо стоит на ногах. В лицо Ягер направлен его же пистолет. - Я всегда знал, что вы, немцы, идиоты каких еще поискать, - усмехается танкист, - но ты, Клаус, просто превзошел их всех. Маленький мерзавец. Клаус давится смешком. Ну да…он еще с кухни заприметил наспех сброшенную кобуру. А он-то тоже хорош. Нашел кому доверять. Ягер трижды хлопает в ладоши. - Ты…умный, Николай. Я об этом забывать, - улыбается он, глядя в светлые глаза. Сейчас такие же далекие и холодные как тогда, в лагере. Николай бьет еще раз. Голова Клауса мотнулась в сторону. Он опирается рукой в пол, чтобы не упасть. Что ж, по крайней мере, это будет красивый финал. Умереть от руки того, кого ты любишь. Смерть почти благородная. Хоть и глупая. Клаус, шатаясь, поднимается на ноги. - Стой, ублюдок, или клянусь – размажу твои мозги по стене, - угрожающе шипит Николай. Но Ягер как будто его не слышит. Он подходит так близко, что ствол упирается ему в грудь. - Стреляй, Коля. Если ты этого хотеть – быть по твоему, - Клаус не пытается уйти от смерти. Не лжет. Не уговаривает. Только грустно улыбается. - Я тебя убью, - Коля стискивает зубы. Крепче сжимает пистолет, опуская палец на курок. Одна секунда…одна секунда и там, за дверью, свобода. Нужно будет лишь перешагнуть через труп немца. Клауса… Рука Николая дрожит. В душе что-то рвется и становится больно-больно. Почему? Почему он не может просто пристрелить эту тварь? Пристрелить и дело с концом. Увидеть, как застынет бледное лицо. Погаснет улыбка. Как навсегда закроются серые глаза… Коля с судорожным всхлипом опускает руку. Пистолет падает на пол. Глаза застилают слезы. - Я…не могу…не могу тебя убить, чертов ты сукин сын, - Николай опускается на пол. Его бьет крупная дрожь, слезы текут Ниагарскими водопадами. Ягер осторожно подползает к нему, прижимает к себе рыдающего глупого мальчишку. - Не плакать…не надо. Ты же не быть ребенок, - улыбается Клаус, успокаивающе гладя по спине. Он прислоняется спиной к стене. Коля обвивает его руками. Жмется, и вправду как маленький. - Мне не хочется тебя убивать. И уходить не хочется, - сквозь слезы говорит он, опуская голову Клаусу на колени. - Это быть…заразно, - говорит Ягер. - Прекрасно, идиот, - поправляет Николай. Клаус тихо смеется. Такими их и находит утром Тилике. Голова русского покоится у Клауса на коленях. Оба крепко спят. Как будто срослись, не выпустив друг друга из объятий. Ягер впервые спит по-настоящему спокойно. А Тилике…Тилике идет отмывать кухню и клянется себе, что кофе здесь теперь варить будет только он.