Во сне я вижу дали иноземные

Выкрутив кран на полную, Дик плеснул в лицо, поморщился от холода. Струйки сползали за воротник, заставляя ёжиться взмокшей спиной. Из зеркала на Дика смотрело бледное лицо с припухшими веками, потрескавшимися сосудами в неестественно-светлых, как у альбиноса, глазах. Там, в зале, Ворон успел проехаться по его внешнему виду — Окделл, типа, год не спал, пытался выучить текст. Что ж, он был почти прав. Хуй знает, сколько времени Дик представлял себе этот баттл — как он выйдет и разнесёт Ворона на глазах у Оллара, у Манриков, у остальных придурков из его тусы. Иногда, обмирая от степени собственного охуевания, он фантазировал, как на баттл придёт и Катари, как будет смущаться, краснеть, выглядывая из-за плеча мужа — и почти против её воли у неё будет вырываться смех в ответ на особенно удачные панчи Дика. Не зря говорят, не рассказывай никому о своих желаниях: Леворукий услышит и исполнит их так, что впору удавиться будет. — Дик, ну хули ты тут торчишь! — дверь тяжело хлопнула, через порог ввалился Арно, смеясь, размахивая бутылкой касеры. Тёмные капли проливались на белую футболку. — Пошли, — рука тяжело легла Дику на плечо, — тебя заждались, девчонки уходить отказываются без селфи с тобой. А потом возьмём их, заедем за Катершванцами и двинем в «Морискиллу», к Марианне, там сегодня вьехаррон и какое-то эпичное стрип-шоу. Проходку не достать — но тебе-то она всегда рада, даже после того, как ты оставил от Ворона клочок перьев! Дик с силой провёл костяшками пальцев по лбу. В висках начинало ломить, во рту было всё так же кисло, сколько ни глотай воду из-под крана. — Арно, я сегодня, наверное… — Не-не, отказы не принимаются! — Арно замотал головой. — Даже Спрут едет, я с ним уже списался. Пошли, попрощаемся с Олларами — и вперёд, этот город сегодня наш! — Арно, — Дик качнулся назад, оперся плечом о прохладную плитку. — Мне хуёво что-то. Наверное, с таблетками перестарался. — Э, бро, — Арно нахмурился, — так ты под чем-то? По тебе вообще было не сказать. Может, к врачу тогда? — Я ничего не принимал, — Дик поморщился, — это просто таблетки для повышения тонуса. Чтобы в сон не срубило. — Ну да, — Арно скривился в ответ, — это тебе Август так сказал, а какая дрянь в них на самом деле понамешана… Дик дёрнул плечом, потянул на себя дверь. Нос опять защекотало запахами курева, вейпов, парфюма, остро и немного приторно пахло сакоттой. После тяжелого белого света ламп перед глазами в полумраке расплывались лиловые полосы. — Дикон, — приземистая фигура Фердинанда выплыла из-за колонны, — это было охренительно. Леворукий и все его кошки, миллион просмотров нам обеспечен! Я, конечно, знал, что ты хорош — но чтобы до такой степени… — Ну а с кем ему раньше было талант показывать? — хохотнул Арно, шатнувшись, повисая у Дика и у Фердинанда на плечах. — С Та-Раканом? С нашим Подрубленным Пнём? Дик криво улыбнулся, вспоминая Жиля Понси и его беспомощные попытки панчить. После баттла Дик сам потащил его в клуб, успокаивал, убеждал, что проигрыш — не конец света, МС Барботта, вон, ни одного баттла не выиграл… Арно смеялся тогда — за каким Леворуким ты, дескать, с этим припадочным возишься. Дик отмалчивался, не хотел ничего объяснять — он знал только, что случившееся с отцом не должно повториться. — Ричард! — лёгкий стук каблучков, мягкая, спокойная улыбка. — Поздравляю с победой. Вы знаете, я совсем не знаток рэпа, — смущённо-радостный взгляд на мужа из-под длинных ресниц, — но богатые рифмы и чёткую, изящную ритмику я не могу не заметить. — Спасибо, — Дик через силу улыбнулся в ответ. Катари стояла перед ним, тоненькая, сияющая, в платье, обтягивающем все изгибы точёной фигурки — однако же тонкий, как паутинка, шарф, накинутый на плечи, придавал ей вид почти целомудренный. И никому было в голову не пришло, что эти губы вчера впивались Дику в рот, зацеловывали шею, а ноготки царапали плечи. «Обещай, что с тобой всё будет хорошо, — твердила она, сбивая дыхание, обхватывая ногами его бёдра, — что ты не поступишь как твой отец, что бы ни случилось… Кажется, даже она не верила, что Дик справится с Вороном. — Мы ведь ещё увидимся до Зимнего Излома? — светло-голубые глаза искрились. — Двадцать второго у меня поэтический вечер в «Талигойской розе». Приходите непременно. Он, конечно, дал слово. Кое-как избавившись от Арно, пообещав непременно позвонить, если вдруг почувствует себя хуже, Дик наконец выбрался на воздух с запасного выхода. Можно было спокойно перекурить на крыльце: посторонних сюда не пускали, отсюда не было видно мигающей вывески «Красное на красном», в уши не долбил ебучий бит. А ещё здесь был Ворон. Сидел прямо на влажных ступеньках, щёлкал в телефоне — свет экрана заливал бледное лицо. Дик шагнул было назад, но Ворон поднял голову, неестественно-синие глаза резанули усмешкой: — Сбегаешь? — С хуя ли, — хмыкнул Дик. — Не хочу мешать тебе переваривать твой проёб. — Ты мне не помешаешь, — невозмутимо отозвался Ворон. Огромные зрачки смотрели, не отрываясь — вот уж кто точно на сакотте сидит. — И как она? — Кто — она? — озадаченно нахмурился Дик. — Корона талигойского баттл-рэпа, — тонкие губы тронула ленивая улыбка. Будто бы Ворон только и ждал, чтобы эту самую корону кому-нибудь сбагрить. — Да норм, — Дик дёрнул плечом. Надо было шагнуть обратно, вернуться в бар, заказать что-нибудь, посидеть, пока у основного входа не рассосётся толпа. И ехать домой. Вместо этого Дик тупо смотрел на Ворона сверху вниз, а тот улыбался. — Красиво выиграли, юноша, — белые зубы блеснули. — Пять-ноль — такого старина Фердинанд и его бар давно не видели. — Может, счёт и не был бы сухим, — огрызнулся Дик, — если бы мой оппонент потрудился нормально подготовиться. Закатные твари, это выносило ему мозг весь вечер, как нарыв, как укус ызарга: он месяцами рылся в биографии Рокэ Алвы, разбирал слухи про еблю с наследником Приддов, про гопников с Винной, отмудохавших Алву едва не до смерти из-за какой-то цыпочки, про то, что ни один баттловый текст он не написал сам — ему гострайтит Сильвестр, ушедший из рэпа и якобы ударившийся в религию… И всё это надо было свести, зарифмовать, заучить, чтоб от зубов отскакивало, как молитвы Создателю, которые Дику в детстве вбивала в голову мать. А Алва всё это время, похоже, пинал хуи — и вышел на баттл с какими-то стихотворными гальтарскими легендами про героев, ищущих правды. И кто-то ещё удивляется, что победа досталось Дику? Да против такого Ворона и у ызарга шансов было бы дохуя! Алва усмехнулся, переложил телефон из руки в руку. — Ну, может, меня беспокоила ранимая психика семейства Окделлов, — безмятежно выдал он. — Не хотелось, чтобы вы, чего доброго, бросились в Данар следом за вашим отцом. Дик рванул его за ворот рубашки прежде, чем успел сообразить, что делает. Тонкая ткань затрещала, но не порвалась — дорогая, сука, качественная. — Пасть заткни, — прошипел он. Ворон смотрел в ответ спокойно, почти расслабленно — точно это не его сейчас нагибали спиной через перила. Если так упасть, можно повредить позвоночник, мелькнуло в голове у Дика. Интересно, сколько за это дают? У Ворона точно есть приятели в ментовке — закатают по полной, не отмажешься… — Тогда уж не пасть, — выдохнул Ворон, — а клюв. А что не так, юноша? Вы выиграли — и смотрите так, как будто вас заживо в Закат отправили. Что бы с вами было, если бы проиграли? — Я бы выиграл, — криком вырвалось у Дика, — если бы со мной дрались нормально! Ты про меня вообще ничего не сказал, нёс какую-то хуйню про Сердце Зверя! Если не хочешь баттлить — нехуй было соглашаться, и отца моего приплетать нехуй! Ворон повёл плечами — как-то совсем легко, неуловимо, и в следующую секунду он уже стоял перед Диком выпрямившись. Дик невольно качнулся назад, к двери. — Не приплетать, говорите? — синие глаза сощурились. — А разве не из-за него вы пришли в рэп? До того, как его тело выловили из Данара, вы, насколько мне помнится, выступали лишь на эсператистских вечерах — с песнопениями. Щёки Дика обожгло. — Я был в пятом классе, — буркнул он. — Не берите в голову, — Алва безмятежно пожал плечами, — я понимаю, что петь вам приходилось не по своей воле. — Да лучше б ты мне на баттле эти песни припомнил, — буркнул Дик. — Ты когда-нибудь баттлил с человеком, которому на тебя абсолютно похуй? — Не приходилось, — Алва прищурился, — обычно мои соперники начинают брызгать слюной ещё до того, как объявят раунд. — Попробуй как-нибудь. Уверяю, ощущение паршивое. Как будто ты в постели с девчонкой, а она думает о том, как завтра курсовую по истории Талига защищать. — Занятное сравнение, — Алва шагнул ближе, и Дик сквозь футболку обдало сырым холодом кирпичной стенки. — Но не уходи от темы. Ты хотел мне отомстить, не так ли? — Ну… — Дик выдохнул, отводя взгляд. Ворон, чтоб его, был прав. Когда отец покончил с собой после баттла, всё, чего Дику хотелось, было выйти в круг вместо отца — и сказать что-то такое, отчего Ворон сам побежит топиться. Или упадёт на месте — и врач скорой сокрушённо покачает головой: «Сердце…» Ну, такое Дик часто представлял, ещё когда был мелким пацаном. Потом до него дошло, что все эти душераздирающие сцены в духе кэналлийских сериалов выглядят откровенно глупо, и хотелось просто дать Ворону понять, насколько мерзко он тогда поступил. Унизить. Припереть к стенке. Потом, когда Дик варился в хип-хопе уже не первый год, он пересматривал тот поединок между отцом и Вороном — и ломал голову: а что Ворон такого сказал? Ну да, он умел ковырнуть, надавить на слабые места — а разве отец не так же поступал со своими соперниками? Почему раньше, проигрывая, отец шёл пить касеру и готовиться к реваншу, а в этот раз наглотался транквилизаторов и прыгнул в Данар? Мать никогда об этом не говорила. Сухо обронила однажды: «У твоего отца была депрессия». Что ж, Дик, повзрослев, об этом стал догадываться. Но всё-таки… — Я хотел, — сглотнул он. — А ещё я хотел выяснить, что произошло. Я знаю, что вы виделись с отцом ещё до баттла. И про клинику в Кэналлоа знаю, я туда ездил. — Вот даже как, — Алва приподнял брови. — Что ж, тебе как близкому родственнику должны были показать результаты анализов. Что у него было, рак? Дик мотнул головой. — ВИЧ. Вторая стадия. Он, — горло вновь забило, пришлось сглатывать с силой, — кажется, не пытался лечиться. — Зря, — Алва пожал плечами, — сейчас эту дрянь, по крайней мере, научились сдерживать. Дик вдохнул глубже. Дурнота, отступившая на свежем прохладном воздухе, возвращалась снова — пришлось ухватиться за перила. — Я, когда вернулся, полез в его последние треки. Он их сводил кое-как, уже, наверное, не думал об альбоме… Они все про предательство, так или иначе. «Дурная кровь», «Крыса», «Расскажи мне о море»… Я стал вспоминать, — Дика резко передёрнуло, по спине прошла крупная дрожь. Рука Алвы легла под лопатки еле ощутимо, поддерживая. — Он ведь действительно в тот год ездил на море, в Кэналлоа, с концертами. Вернулся — сиял. А потом вдруг началась та депрессия. Алва молчал, влажный ветер трепал чёрные волосы, ворот рубашки. Дик стиснул пальцы в кулак: — Скажи правду. У вас ним что-то было? Это от тебя он… заразился? Алва повернулся к нему, тёплая, крепкая ладонь сдвинулась выше и отстранилась. — У Эгмонта должны были остаться фотографии с той поездки. — Ну да, — Дик нетерпеливо тряхнул головой, — там полно народу, но ты там часто мелькал. И он вообще мало с кем общался, а ты ему, кажется, нравился… до всего этого. Скажи. Я тебе ничего не сделаю, слово даю, — он скривился. — Я просто должен знать. — Дикон, — Алва поднёс руку к глазам, устало провёл по векам, — вспомни, пожалуйста. Кто ещё появлялся на этих фотографиях чаще других? — Ну, Август, — Дик нахмурился, — он тогда был тур-менеджером отца, но с ним отец точно не стал бы… Дик осекся — будто горлом нанизался на острый шип. Тоненькая белая ручка в загорелой руке отца. Смеющиеся голубые глаза, пепельные кудри, развевающиеся на ветру. — Но… но… — в глотке что-то булькнуло. — Катари не могла! Она была ещё ребёнком! И отец никогда бы… К горлу подкатило так, что Дика едва не вывернуло на ступени. — Ей было около девятнадцати, если я верно помню, — Алва пожал плечами. — Её медкарту я, конечно, не видел. Слухи разные ходили… потом уже, когда она исчезла со сцены года на два. Вернулась женой Фердинанда, с новыми стишками. Мне не пришло в голову связать её загадочную болезнь с уходом Эгмонта из жизни. Наверное, я вообще об Эгмонте мало думал. Он спрашивал, куда можно обратиться анонимно, не хотел лечиться в Талиге… Почему-то у меня засело в голове, что у него был рак. — Нет… неправда… Ногти Дика чиркнули по перилам, его шатнуло, и Алва цепко ухватил его под локоть, не давая потерять равновесие. — Дикон, ты чего? Что случилось, то случилось, этого уже не исправить. Если ты сомневаешься по поводу моей роли в этой истории — мне нетрудно сдать тест и переслать тебе. Заодно и старые найду, я проверялся время от времени. У меня нет ВИЧ. Дик замотал головой. В глазах, в носу, в глотке жгло едко, нестерпимо, по плечам будто вновь скользнули коготки, оставляя борозды. Невидимые зубы сжались на шее, прикусывая кожу — и его затрясло. — К-Катари, — прохрипел он. — Я с ней… я не знал, что она с отцом… я бы ни за что… — Тихо, — выдохнул Рокэ ему в затылок. Тёплая ладонь прошлась по спине, поглаживая. — Тихо, Дикон, всё хорошо. Дыши. Ничего не случилось. Прошло столько лет — и Катарина великолепно выглядит. Ты заметил, какая у неё чистая кожа? Оппортунистические инфекции при СПИДе в первую очередь поражают кожные покровы. Катарина, без сомнения, проходит антивирусную терапию — а при длительной терапии носитель вируса становится незаразным. Эгмонту просто не повезло. Скорее всего, она тогда сама ещё не знала о своём диагнозе. А может, она тут и ни при чём, может, он заразился у стоматолога или сдавая кровь, Леворукий его знает… Дикон, ты что это? Руки Алвы аккуратно, но настойчиво развернули его, крепкие пальцы поддели подбородок. Дик моргнул, пытаясь не разрыдаться позорно, хватанул воздуха ртом, закашлялся. — Я… я теперь… если вдруг всё-таки… я даже домой прийти не смогу… Синие глаза сощурились, колкий, настойчивый взгляд ввинтился Дику в лицо — неуютный даже сквозь пелену перед глазами. — А если «вдруг» и «всё-таки» — обещай, что не будешь делать глупости. Я же сказал — терапия помогает. Жить будешь долго и счастливо. Катарина, вон, вышла замуж за своего Фердинанда, ездит с концертами, и всё у неё в порядке. — Фердинанд не знает, наверное, — буркнул Дик, шмыгнул носом. На место страха, острого, пронзительного, приходил стыд, досада от того, что он не справился, позволил себе впасть в истерику. — Я так не смогу. Не смогу врать. От меня будут шарахаться. На какой-то миг страх навсегда остаться одному, без возможности даже подойти, прикоснуться, обнять оказался сильнее опасений заболеть, умереть молодым. Грудь снова сдавило, Дик с хрипом втянул воздух — а потом к его рту прижались сухие горячие губы, горчащие касерой. Язык скользнул между зубов настойчиво, ввинтился в рот, обшаривая, подчиняя. Пальцы Дика сами вцепились в плечи Рокэ, и дрожь, пробившая от копчика до лопаток, уже не имела ничего общего со страхом. Рокэ отстранился медленно, облизывая потемневшие губы. Синие глаза тоже потемнели, и их блеск ничуть не напоминал наркотическое веселье. — Больше не говори ерунды, — подытожил он. — Я скину тебе адрес клиники, запишешься, сделаешь тест. Дальше — по обстоятельствам, но летом я в любом случае хочу тебя видеть в Алвасете. Дик перевёл дыхание. Говорить ничего не хотелось, хотелось прижиматься к Рокэ, впитывать жар его тела. — Почему тебе не похуй? — всё-таки пробормотал он. — Тебе меня, типа, жалко? Или что? Только не говори, что влюбился, всё равно не поверю. Рокэ негромко усмехнулся, пальцы нырнули в волосы у Дика на затылке, взъерошили. — Какая досада. Твоя недоверчивость лишает меня возможности рассказать, как твой панч про одинокого ворона в бездне света бросил моё сердце к твоим ногам. Блядь, я был уверен, что удалил это графоманство отовсюду — а ты нашёл! Синие глаза сердито сверкнули, пальцы потянули за пряди сильнее, почти болезненно, и Дик не мог, просто не мог не рассмеяться.