103 удара в минуту

Тяжелая ладонь хлопает по плечу — Хосок почти давится куском только что откушенного банана: он не ел уже часов двенадцать, желудок крутит из стороны в сторону — один вожделенный кусок, один только кусочек… — Давай, поехали, — водитель ворчит, быстро отходя к водительскому сидению, — вызов. — Что, серьезно? — Хосок расстраивается, опуская плечи, — чего им всем не спится? Второй час, я есть хочу… Тучный бровастый мужчина угрюмо жмется: — Ты, зелень, можешь, конечно, поесть, я вот не курил как раз давно: куда торопиться, да? — недовольно шебуршит губами, которые давно уж не видно под усами, — но, наверное, не хочется тебе, и года не отработав, положить первого покойника на свое кладбище? Давай-давай, доешь. А они и без нас помрут. Желудок скручивается в обратную сторону, до тошноты, почти до рвоты, до синего холода в конечностях: он вспоминает пары в морге и почти выплевывает еду, распрямляясь. — Адрес, причина? — грубеет голос, лицо взрослеет. — Сонпха-гу, 26, — бросает наотмашь, запрыгивая в машину, — передозировка стимуляторами.

***

Голова трещит по швам, боль иглами пронзает каждый участок под черепной коробкой — ему хочется выть от исступления, но губы уже почти что ему не принадлежат и взять что-то под контроль в своем теле не представляется возможным; грудная клетка стонет так, будто на ней танцевала труппа артистов из театра, а под почти сломанными косточками жарко тараторит проснувшееся сердце, добавляет хруст этому безумному кордебалету. Во рту вкус металла, сухо. Звуки в ушах отбиваются сначала неясно, нечетко, но потом сирена скорой помощи отрезвляет, заставляя недовольно сощуриться и понять, где он находится. А еще тут кто-то поет Stayn' Alive… — Открывай глаза, — тот самый голос, который пел эту дурацкую песню, обращается к нему, — ты меня слышишь? — А? — яркий свет бьет по глазам, заставляет скривить лицо и чуть приоткрыть веки. Опять не получилось… Юнги слабо держится в сознании, вяло понимает происходящее, почти не видит ничего вокруг, но явственно чувствует себя живым — это чувство сворачивает липкой улиткой под холодный черный панцирь. — Опять я проиграл… — невнятно лепечет он, пока глаза закатываются, а сознание снова ускользает, — эта стерва… эта стерва вас вызвала, да…? Вредная стерва, не умеет играть по правилам… — Эй… не отключайся, — Хосок потряхивает по щекам бледнеющего парня, хотя сам почти трясется изнутри, — что за стерва, расскажи? Вспоминай, — пытается удержать того в сознании. Даже как-то дико, что голос его не дрожит. Не дрожит в этот раз, ведь… ведь всегда, когда он видел Мин Юнги в школе, совладать с собой не удавалось. Он уж и не думал, что когда-нибудь увидит это лицо — на каталке скорой помощи тем более. Почти умершее, отчасти воскресшее под его руками. Лицо того, кого когда-то любил до сколов в душе и хруста в костях.

***

— Все, как и у всех, — Сокджин стоит рядом, облокотившись о перила крыши, пока сигаретный дым скользит по припухшим губам, чуть оседая на белом халате, — обязательный курс психотерапии, капельницы… каша и зарядка по утрам, — ухмыляется, — почему ты спрашиваешь? То есть, я не поверю, что ты это спрашиваешь, потому что не знаешь, какое обычно лечение получают такие пациенты. — Да я… — Хосок краснеет, подбирая собственные руки, чуть сутулясь, — это… старый знакомый. — Правда? — Сокджин распрямляется, докуривая, — наверное, не очень приятно видеть старого знакомого почти мертвым… — быстро прерывает себя, — прости, не мог удержаться, — он переводит взгляд на младшего, хлопает по плечу, — ты молодец, человека с того света вытащил. Твой первый? Хочешь зайти к нему? — Наверное, он не будет рад меня видеть, — сглатывает, перехватывая локоть, — когда я его вытащил, он не обрадовался снова оказаться в жизни, так что… — Он о тебе тоже спрашивал, когда мы с Намджуном делали обход, — улыбается, — тоже, наверное, узнал в тебе старого знакомого. Так что зайди.

***

Когда Хосок видит Юнги, тот стоит у окна с капельницей, воткнутой в одну из его вен: за несколько дней в больнице он отнюдь не расцвел и не перестал походить на скелет: как будто стал еще бледнее, меньше… Он греется о батарею, сутулясь; не взгляд — кофейная гуща на донышке черной чашки… синяки под глазами, непробиваемое лицо. Сначала Хосоку немного волнительно, но потом другое чувство овладевает им: не то, чтобы он сильно надеялся и верил, но… в кофейных глазах напротив нет ни капли узнавания — ни одной вспышки воспоминаний, ни одной искорки; только измученное безразличие в тусклых зрачках. — Так, значит, твоих рук дело? — Юнги недовольно распрямляет плечи, делая небольшой шаг вперед. — Получается, моих, — скукоживается, пока глотку жжет от сухости, а сердце от волнения: Юнги совсем — совсем! — не узнает его… — Я подам на тебя в суд, — угрюмо ворчит, скрещивая руки. — Что? В смысле? Почему? — Хосок чувствует, как бледнеет, плывя над полом: только судебных разбирательств ему не хватало, а ведь и такое случается… — Обычно, за такое несут ответственность, — лицо Юнги непробиваемо холодное, неприступно бесчувственное — но длится это недолго: вскоре он сдается, как будто снимая маску, — спас мою жизнь, неси ответственность теперь, — слабо улыбается, — Ну, знаешь, молодежь сейчас такие шутки шутит? — выдыхает, облокачиваясь о подоконник, пока Хосок незаметно приходит в себя: — Если ты думаешь, что молодежь сейчас шутит такие шутки… у меня для тебя плохие новости, — он усмехается, переминаясь с ноги на ногу, — и какую же меру наказания ты для меня выберешь? — О, это будет невыносимое испытание, — сглатывает, — придется сходить со мной на маленькое тайное свидание на крышу, куда вы бегаете с другими врачами, чтобы покурить. Я умру, если не затянусь — в этот раз стопроцентно умру.

***

— Так значит, я спас твою жизнь во второй раз? — Хосок почти усмехается, краем глаза глядя на бледного Юнги рядом; слишком непривычно видеть на крыше больницы пациента — слишком непривычно видеть Юнги рядом. Тот стоит почти на том же самом месте, что и Сокджин вчера, и это едва ли вызывает дежавю, которое тут же разбивается, стоит парню открыть рот: — Спас… или оттянул неизбежное, тут как посмотреть, — серый голос шуршит под тучами, губы почти целуются с сигаретой, в легких шершаво шипит, — Хосок, верно? «Хосок, верно?..» Хосок не отвечает, молча кивая: разве много в Сеуле Хосоков? Как он не может вспомнить его? Или он настолько сильно… не запоминал его? Продолжая думать, он прячет руки в рукава кофты, бороздит взглядом осенне-пасмурный город под ними. Вроде он не должен был ощущать обиду… но ощущает. — Хосок, так это ты пел… — Юнги вдруг хихикает, — когда… когда вытаскивал меня? Мама Хо обожает делать заготовки на зиму: особенно она любит закатывать в банки помидоры, которые наливаются пунцом в рассоле, набухают, становятся настолько мягкими и рыхлыми, что кожицу содрать можно одним еле заметным прикосновением — так вот, щеки Хосока… — Не смейся! — бросает он с недовольством, закрывая лицо руками, — я волновался… и… — Но почему именно эта песня? Она же… такая дурацкая… Если и возвращаться к жизни, то, блин, под какой-нибудь «Show must go on» или «Forever Young», а это… — 103 удара в минуту, — резко перебивает, — ритм песни 103 удара в минуту, а для эффективного непрямого массажа сердца нужно, как минимум, 100, так что… считай, эта песня вернула тебя к жизни. Если и возвращать кого-то к жизни, то под это. Не думал, что ты слышишь, — Хо прыскает смехом и замечает, что и Юнги улыбается в ответ. Почему-то Юнги совсем не похож на тех-почти-суицидников, которых Хосок встречал раньше — встречал он их еще не так много, но есть что-то в его блеклом лице с потухшим взглядом, что он никак не может разгадать. — Хосок… — начинает он, но вдруг останавливает самого себя, бьет топором по канатам звуковых волн; он хочет сказать что-то еще, но вместо голоса оставляет парню лишь взгляд. До безумия тоскливый — как яма, в которой можно пропасть: теперь Хосок признает — все-таки похож на тех-почти-суицидников. Юнги снова шершавит легкие, проходится наждачкой по внутренностям, проглатывает горький дым и вдруг дрожит всем телом: холодно. Неприятно. Больно. Очень по-тяжелому и нездорово больно. — Давай, заканчивай, — Хосок сжимает губы и почти грубо кладет на плечи парня свою трикотажную кофту — сам остается в одной только футболке, — курить на холодном воздухе, пневмонию хочешь? — ругается, — и чего это я вообще купился на твой уговор? На свидание это мало похоже, между прочим — не для того я тебе чуть грудную клетку не сломал. Все старания коту под хвост… а ведь мне говорили, вложения в человеческий капитал — самые ценные! Пока все мои ресурсы впустую…

***

— Ты вообще спишь? — Юнги появляется из ниоткуда: прислоняется к бледно-желтой стене больничного коридора, кутает руки в длинные рукава вязаного голубого свитера, почти что не заинтересовано зевает. Хосок едва пугается, но виду не подает: шмыгает носом, крепко цепляя объявление к доске. Юнги он не отвечает — как будто бы даже специально. — Утром ты в больнице, — спокойно рассуждает парень, глядя перед собой, — в обед учишь свои конспекты, ночью дежуришь в скорой? Неужели у нас в стране все так плохо, что ты везде и сразу? Разве это… возможно? Ты в курсе, что от такого образа жизни можно умереть? — Умереть можно от передозировки лиздексамфетамином, а я просто хочу стать хорошим врачом, — Хосок ухмыляется, — ты следишь за мной? — Один-ноль, — сердце, заведенное однажды Хосоком, где-то глубоко внутри стукается, — я думал, то, что я принял, относится к врачебной тайне. Доктор Ким ее не придерживается? — Врачебная тайна перестала быть таковой, когда я увидел пустую склянку рядом с твоим те… тобой, — приподнимает брови от глупой оговорки, — так, значит, следишь? — Здесь особо нечем заняться, — сглатывает, — просыпаюсь, делаю вид, что я психически здоров и готов отсюда выйти, болтаю с Намджуном о том, какая жизнь все-таки прекрасная… — Доктором Ким Намджуном? — ведет бровью, удивляясь такому панибратству с главврачом, — и в промежутках следишь за мной? — Ты сам попадаешься на глаза, — сознается, фыркая, — и ты все еще несешь за меня ответственность, так что… Юнги намеренно молчит о том, что сам Хосок попадается на глаза исключительно потому что он специально добивается этого попадания. Ждет по утрам его обходы, взглядом цепляется за ним надоедливой мелкой собачкой, когда он уходит в столовую, укромно глядит на его сухие руки, быстро пишущие что-то в тетради в любую свободную минуту, вглядывается в его усталое осунувшееся лицо. Он так… так изменился со времен школы. — Что это? — Юнги быстро смотрит на бумажку, только что наклеенную Хосоком. — Я… решил организовать поездку в приют для бездомных животных, — парень заметно смущается, — им нужно человеческое тепло и ласка… провести с ними время, покормить, погулять. Пойдет на пользу и им, и вам. — «И вам»? — хмурится. Хосок исподлобья глядит на задумавшегося пациента, когда улыбка слегка пробивается на лице: Юнги стал выглядеть гораздо лучше — появляется легкий румянец, аппетит… заинтересованность? Неужели это все плоды Ким Намджуна? Не зря про него говорят: волшебник… — Ага, — Хосок разминает шею, — будет полезно познакомиться ближе с теми, для кого жизнь — это дар, за возможность обладания которым им приходится бороться каждый день, — осмеливаясь, он быстро касается плеча Юнги, — да и доктор Ким быстрее выпишет тебя, если увидит твое желание… жить.

***

Интересно, почему внутри все так натянуто, так влажно и волнительно? Интересно, почему так хочется плакать? Плакать просто потому что… живой. И, нет, в этот раз не из-за того, что живой, в этот раз потому что живой. Потому что все еще можно дышать свежим воздухом, встречать закаты и рассветы, потому что можно ощущать свое тело и чувства внутри него, потому что, оказывается, можно сделать так много удивительных вещей: пусть, не великих… пусть крошечных, незаметных для мировой истории, но важных для самого себя… пусть это всего лишь спящий на коленях изуродованный подростками котенок, который, пригревшись от ласки, уснул на коленях. Это выкручивает Юнги наизнанку, захватывает дыхание и сжимает изнутри; потом и в горле, и в груди надувается противный тяжелый шар, который медленно скатывается в желудок и стягивает все органы к этой точке. Юнги сжимает дрожащие губы, быстро моргает — набегающие слезы застилают глаза, пока серый маленький комочек мурлычет в его руках. Сердце бьет куда-то вниз — так протяжно и так умоляюще, что Юнги вдруг перестает делать вид, что хочет жить: теперь он и правда этого хочет, ведь чувствует он не только мягкую шерсть котенка под ладонью, но и… человеческое тепло. Настоящее тепло руки, которое укрывает сверху. Хосок мягко, почти боязливо поглаживает тонкую руку скукожившегося парня, пытаясь собрать из обилия звуков в голове обычные слова: наверное, их Юнги даже не слышит — дышит, так, как научил его терапевт при панических атаках. Он жмурится и жмет губы, будто запрещая себе… чувствовать и совсем разбиваться на осколки эмоций. — Говорят, время… лечит, — тихо говорит Хосок, когда Юнги начинает прислушиваться, — но все это не совсем так. Лечат лекарства, лечит терапия… — он скованно смеется, качая головой, — все… все проще, Юнги. Я знаю, знаю, каково это, когда кажется, что собственный разум — это место, где тебе больнее всего… Где хуже всего находиться. Влажно. Слезы заливают глаза, когда он перехватывает руку Хосока, сплетает пальцы. — Но все проще. Не всё ведь только в голове, но… но вокруг. Закаты. Рассветы. Хруст свежего хлеба. Мурчание кота. Холодный душ после жары на улице. Запах в лесу. Моменты снаружи нас. — Я… — наконец Юнги трескается, совсем захлебываясь в слезах, быстро вытирая их рукавом — котенок пересаживается на его коленях, продолжая мурчать; у него нет глаза, отрезаны уши, сломан хвост… но он жив. Несмотря ни на что. — Я…я… Хосок, я хочу забрать его, — горько глотает слезы, — я его заберу и… буду заботиться, буду… Я… Рука прижимается к другой руке крепче. Юнги был похож на тех-почти-суицидников тем, что у него все равно было желание убрать «почти» из этого сочетания слов. Сходить на крышу покурить? Проверить, можно ли туда получить доступ и спрыгнуть. Сеансы терапии с самим Намджуном? Он сам говорил, что только делает вид, что хочет жить. Побыстрее выйти из больницы и вернуться к нормальной жизни? Побыстрее достать еще таблеток и завершить начатое. Теперь Хосок выдыхает с облегчением: сейчас кое-что изменилось по-настоящему. — Конечно, — парень успокаивает, улыбается: на сердце легче — он вдруг понимает, что только сейчас спас парня: не тогда, когда делал непрямой массаж сердца, а только сейчас — когда Юнги смог почувствовать что-то, кроме ненависти к себе. И сердце Юнги и правда стучит — так живо, так бодро, так быстро… быстрее, чем обычно. Не сто, а примерно сто три удара в минуту. — Ты… ты будешь навещать его у меня? — Юнги почти что краснеет, но решает, что лучше бросить это сейчас, а в случае чего списать на нервный срыв. — Конечно. — Хосок отвечает быстрее, чем Юнги заканчивает говорить. И не убирает руку от руки. Не хочет. Юнги тоже. — Уже придумал, как назовешь? Быстро кивает, опуская вторую руку на заснувшего котенка: — Хоуп, — шмыгает носом, — как надежда.

***

Хоуп вьется у ног Юнги, когда тот торопливо заходит в зал: в руках две кружки, миска с попкорном, а внутри грудной клетки, на которой когда-то плясала смерть… желание жить. — Хоуп-и, ну хватит, — тихо ругается Юнги, смотря под ноги, — я же тебя только что покормил, наглая морда! Ну чего ты…! Хо… скажи ему! Юнги резко прерывает себя, почти что останавливается, даже и не зная, что делать дальше: выйти? Громко прокашляться? Стукнуть кружками о стол? Спящий Хосок на столе — не то, к чему он был готов. Настольная лампа светит в глаза медбрату, рука его вяло держит ручку, неровно чиркая что-то в тетради, а сам Хосок сопит, опустив голову… Неловко. — Ох… — Юнги озадаченно смотрит на кота под ногами, — ну и что же…? Уснул… Что… Эх, Хосок… Чон Хосок почти не отдыхает — у него нет выходных: больница сменяется машиной скорой помощи, которая превращается в бесконечные конспекты, а они заменяются просторными залами аудиторий и глубокими голосами лекторов вечерней школы. Юнги уже выучил расписание Хосока — поэтому вечер четверга стал вдруг любимым днем недели: Хосок навещает его по вечерам в четверг… — Хо… — голос неловко звучит из-под шума от чашек, которые Юнги ставит на стол, — Хо-оби, — мягко похлопывает по плечу. — А? — парень открывает глаза почти сразу, но некоторое время протяжно думает, соображая, где он, кто он и что нужно делать: он в машине скорой помощи? Пора ехать на вызов? Он уснул в аудитории? Пора вставать на дежурство в больнице? Облизывает засохшие губы, успокаивается: он у Юнги. Значит, все хорошо. — Ты совсем устал, — тоскливо замечает парень, — как же мы фильм смотреть будем?.. Нет, так не пойдет. — Прости… — Хосок трет глаза, зевает, — я… я… прости, я даже не заметил! С утра была такая запара… я… я в порядке. Что ты там выбрал? «Лето 85-го»? Я…я в порядке. Юнги упрямо качает головой, не соглашаясь: — Нет, — твердо говорит, — тебе нужно спать, нужно отдыхать. Никакого фильма. — …Хорошо, — Хосок торопится подняться из-за стола, в полусонном состоянии решая, что Юнги мягко выпроваживает его из квартиры, — тогда… тогда я пойду домой, спать…я… да, зато завтра пораньше встану, закончу с учебой!.. я пойду… — Хоб. Метро закрыто уже. На такси ты не поедешь — я тебя знаю уже. Пешком идти вздумал? На другой конец города? — качает головой, помогая Хосоку подняться со стула, — ночуй у… у меня, — старательно избегает взгляда и момента, когда отпадет необходимость прикасаться рукой к плечу Хо, — а отсюда до больницы ближе, так что с утра не нужно будет так рано просыпаться и… это только если готов всю ночь слушать храп Хоупа. Хосок улыбается тихо, благодарно… спокойно. — Хорошо, — улыбается, — готов.

***

— Так что за вредная стерва? В густой темноте комнаты только две блестящих точки — глаза Юнги. Мурчание Хоупа, который спит, свернувшись комочком между ними. Лишь две руки, желающие быть ближе друг к другу, но… лежащие на своих местах. — А? — не понимает Юнги. — Когда я тебя откачал… ты сказал, что это все та вредная стерва, что она не умеет играть по правилам, — Хосок грустно улыбается, вспоминая воскресшего тогда парня с заново запущенным сердцем… тогда он походил на живой скелет, на высушенную куколку, на телесного призрака без признаков жизни в глазах. Сейчас иначе. — А… — усмехается Юнги, понимая, — мы… мы с ней познакомились на моем балконе, — он переворачивается на спину, выдыхая, — точнее, она была на своем, я на своем… мы вышли покурить одновременно, — поворачивает голову, — я никогда не видел ее на лестничной площадке или рядом с домом, но она моя соседка… вот прямо через стенку, — сглатывает, — я всегда вижу ее только на своем балконе. Нигде больше. Воспоминания заполоняют глаза, темноту, Юнги вспоминает ее: старую, скрюченную, курящую, почти что лысую Пак Мэнг — такой он увидел ее в первый раз. Во второй раз она была уже полностью лысая. — Рак легких и зависимость от сигарет, — продолжает Юнги, вспоминая, — термальное состояние… — Терминальное… — Ну, ты понял, — прочищает горло, — я тогда хотел с балкона спрыгнуть. Ну, знаешь, побыстрее докурить и закончить это все, а она выперлась, как назло, и курила сигарету за сигаретой… — И? — Эта вредная старуха заставила меня заключить с ней пари, — почти смеется, закатывая глаза, — выигрывает тот, кто… кто умирает первым, — сглатывает, — но прыжок с балкона не считается — слишком легко. Рука Хосока ложится на сопящего Хоупа рядом. Кот начинает мягко мурчать под тихие слова Юнги, которые громко бьют по парню. — Зачем ей было жить? — он думает, — я о том, что… все решено: она не доживет до конца года, но почему бы просто не спрыгнуть с крыши? Для чего ждать, если это ожидание конца будет только мукой, но не настоящей жизнью? Но другой вопрос… — он поворачивается на бок, ищет в темноте лицо Хосока, — какое ей было дело… до меня? Нас связывает только несущая стена нашего дома. Зачем она… она… вызвала… скорую для меня?.. Рука Юнги тянется к Хоупу, потому что он знает, что найдет там не только теплого мурчащего котенка, но и… но и руку Хосока. Он, решаясь, кладет свою ладонь поверх чужой руки: — Я никак… никак не могу ее понять, — признается, — я… когда внутри тебя такая дыра, когда твой организм убивает тебя же… откуда силы думать о других? — Юнги… — он разворачивает руку… сталкивается с чужими пальцами, хватает их, переплетает, и ему вдруг опять становится волнительно — волнительно и тревожно за Юнги: то, как он говорит… — В то время… в то время ненависть к самому себе перекрывала все остальные чувства. Ничего другого как будто бы и не было, — тихо говорит парень, и теплые пальцы Хосока выжигают на его коже горячие ямочки, внизу которых остаются его отпечатки, — даже не темнота, а просто… ничего. Только ненависть и тоска. — Но ведь сейчас это не так? — он приподнимает брови, проходится большим пальцем по тыльной стороне ладони засыпающего Юнги. — Не так… — тихо говорит, — наверное… наверное, не так. «Наверное».

***

Напарница на сегодняшнюю ночь хлопает Хосока по плечу, и он недовольно тянет к ней свое нагруженное лицо: — Ну что! — отстраняет банан от губ, — только перекусить решил, что там опять?! — Сонпха-гу, 26. Адрес пламенными буквами выжигается внутри Хосока — адрес, который он заучил наизусть; теперь это не то место, где он однажды спас молодого парня — теперь это место, куда он ходит после работы и спит перед лекциями. Место, где живет Мин Юнги. — Передозировка стимуляторами. — А…а… квартира?.. Женщина медлит, будто что-то понимает — потом она бьет как будто молотом всмятку, хотя всего лишь говорит номер квартиры. Номер квартиры Юнги.

***

— Время смерти три часа ночи одна минута, — голос напарницы почти отрезвляет Хосока, когда он отпускает запястье из своей руки: опять проверял пульс — вдруг… Но нет, пульса не было. И уже не появится. Сердце обычно не бьется в ритме ноль ударов в минуту. Женщина, выдыхая, начинает быстро заполнять данные, слишком по-будничному мурлыча что-то под нос: насколько Хосок помнит, она одна из самых опытных… сколько ж у нее было таких? Хосок пуст внутри, но совсем скоро его начинает ворошить, сковывать, трясти: это его первое тело на кладбище имени начинающего доктора Чон Хосока — не думал он, что это произойдет так быстро. И что это будет… кто это будет… Хосок почти забывает, как дышать, когда проходит мимо Мин Юнги — тот стоит у подоконника со своими друзьями, громко смеется, крутит что-то меж пальцев, не замечая быстро проходящего мимо парня. Он не любит шум перемен в школе, потому идет в библиотеку, поправляя увесистые очки на носу, прижимая книжки по биологии к груди; ноги предательски ватные, когда он приближается к Юнги — щеки рдеют сами по себе, а с сердцем беда еще хуже: хоть бы не заметили, хоть бы не заметили!.. — Эй, ботан! — одергивает его резкий голос Чонгука, который грубо хватает его за плечо, разворачивает, — почему это ты мне списать не дал, м? Теперь мне нужно ходить на дополнительные занятия… — Не помешает твоей светлой голове, — быстро бросает, сжимая учебники еще сильнее, — может, хоть какая-то польза будет, м? — Да я тебе щас как дам! — Чонгук сжимает кулак, второй рукой хватая рубашку Хосока, который щурится от страха, — пока я буду торчать в вонючей школе, ты прохлаждаться будешь? Нет, не пойдет!.. Хосок уже почти слышит хруст собственных хрящей в носу и почти ощущает боль; ненароком он размышляет, до какого туалета, где он будет оттирать свою кровь, будет ближе бежать. Парень замахивается, и Хосок ощущает всполошенный воздух от резкого движения руки… еще чуть-чуть и… — Чонгук! — окликает голос Юнги, который вдруг оказывается рядом с парнем, — тебе оно надо? — Да он меня просто бесит! — Чонгук почти краснеет, но кулак не отпускает, — посмотри на его довольную рожу, рад же, что мне двояк влепили! — Если бы ты знал, насколько мне все равно… — А ну заткнись! — цыкает, — Шуга, он сам меня выводит! — Все, отвали от него нахер, — Юнги упрямо отталкивает Чонгука ближе к стене и дальше от Хосока, — потом на еще одни допы оставят из-за драки…да че с него взять-то? Все ботаники такие, их хрен исправишь. Чонгук вставляет что-то вспыльчиво-недовольное, но все же слушается Юнги. Продолжая бубнить себе под нос, он поправляет кофту на себе и совсем не замечает, как Юнги смотрит на этого ботаника Чона. Хосока поджигает до зияющих дыр от этого взгляда — хуже того, он его не понимает; он понимает алгебру, геометрию, он лучше всех в классе разбирается в биологии… но этот взгляд он не понимает — и это непонимание заставляет сердце биться быстрее. Примерно на три удара быстрее. — Лучше… лучше не попадайся нам на глаза. Хосок. — Тихо предупреждает Юнги. И Хосок поступил так, как велел ему Юнги: больше не попадался Чонгуку на глаза — перевелся в лицей. На глаза Мин Юнги тоже не попадался, но… кусок сердца оставил рядом с ним. — Нужно сообщить родственникам… и что-то сделать с котом, — женщина возвращает Хосока обратно, переводя взгляд со сжавшегося испуганного кота, сидящего рядом с телом, — эй, малыш, — она замечает его бледно-зеленое лицо, — это надолго… выйди подышать воздухом.

***

На лестничной клетке тихо: только его сердце громко стучит. Он смотрит на двери квартиры напротив, вспоминает их дурацкое пари: выигрывает тот, кто умирает первым. Приближается, слабо стучит: наверное, нужно поздравить с проигрышем?.. Губы его дрожат от обиды. Двери не открывают, но там, за ними, он слышит слабые знакомые мотивы дурацкой попсовой песенки, которая сразу бурлит его кровь почти до ненависти и злобы. «You're stayn' alive, stayn'' alive…» Не заперто. Он заходит внутрь, робко проходя вглубь квартиры, а внутри все зарастает, сплетается плотными ветками кустов, на которых плодами зреют эмоции: если в соседней квартире все внутри стояло камнем, то теперь… Комната едва ли освещена — горит только чуть приглушенный свет настольной лампы, пока музыка гремит на всю громкость. Парень стоит посреди гостиной в одной пижаме — в самой своей глупой пижаме с динозаврами, на которую Хосок всегда косо смотрел, но не осмеливался сказать, что она — самое нелепое, что он видел в своей жизни. А ему все равно на нелепость: он впервые в жизни вот так танцует и вот так подпевает этой дурацкой песне с прилипающим мотивом: — «Somebody help me, yeah!»— Мин Юнги подпевает со всем своим детским восторгом и так по-дикому смешно, что картинка начинает походить на сновидение, влажное от набегающих слез, — «life goin' nowhere, somebody help me, yeah!» Чон Хосок лопается в истерическом смехе, начиная вдруг танцевать тоже — он подпевает, не попадая в ноты, приближается к Юнги. К проигравшему Мин Юнги. Проигравшему, но… но такому живому. И он видит, что и Юнги тоже в слезах, но танцует он со всей страстью, со всей душой — он подпевает песне с хрипотцой в голосе, иногда путаясь в словах, когда Хосок осознает, что для него означает эта песня и этот танец. — Я опять проиграл… — признает Юнги, когда песня заканчивается, оставляя комнату вдруг беззвучно-пустой, — эта вредная старуха не дала мне шанса выиграть… ни единого. Хосоку хочется хорошенько выругаться и крикнуть что-то несвязное, но вместо этого он в два шага настигает Юнги, крепко сжимая его в своих объятиях: сердца бьются в ритме этой глупой песни, которую он уже почти ненавидит. — После того, как меня выписали, — объясняет Юнги, сжимая свои пальцы на спине Хосока, — мы… снова с ней встретились на балконе. Я ей рассказал про тебя. Ей понравилось. Я предложил ей, что проигравший должен будет станцевать под Stayn' Alive. Позориться, так до конца! — он кладет голову на плечо, сжимая торс Хосока, — классно я придумал? — Юнги! — Хосок обхватывает его, почти отрывает от пола, — почему! Ты указал свою квартиру?… Почему… я чуть с ума не сошел!… — Я думал, нужно указывать квартиру того, кто вызывает… — неловко жмется, приподнимая брови, округляет глаза. — Я чуть… я чуть с ума не сошел…я… Господи… Юнги перемещает свои руки, обхватывая шею Хосока, шмыгает носом и… чувствует. Чувствует через слои одежды, через кожу и мышцы, как сердце Хосока выпрыгивает из груди. Как и его сердце. — Я ведь так тебя и не поблагодарил, — тихо начинает Юнги, шепча почти на ухо, — ни разу не сказал тебе «спасибо». — И не… — Надо, — перебивает, уже представляя, что он хочет сказать, — ты не просто заставил мое сердце биться, ты… ты заставил его биться со скоростью в сто три удара в минуту… — Опять эта песня… — Нет, не песня, — спокойно продолжает, — ты. Хосок чуть отводит голову назад, смотрит удивленно, вопросительно, вглядывается в спокойное уверенное лицо Юнги: в какой-то момент он успел все понять, все осознать… принять. — Я тебя сразу узнал, Чон Хосок. Разве я мог забыть тебя? — отводит взгляд, — просто не мог поверить, что кто-то сверху мне опять послал тебя… Чем я заслужил… тебя? Второй шанс?... — Юнги… Юнги тянется к лицу ближе, проводит по впалой щеке носом, застывает у нее, слыша своим ухом горячее, тяжелое и тихое дыхание Хосока — его руки все еще так невозможно тепло обнимают за талию, все еще боятся выпустить, все еще не верят, что Юнги жив. — Я в школе боялся смотреть на тебя, Хо, — признается он, — но мне так хотелось… то, что я чувствовал, глядя на тебя… пугало. Боже, это ведь такой бред… — выдыхает, смеясь, — становиться лужей и мямлей из-за ботаника в дурацких огромных очках, который и носа не высовывает из книг… Я как-то сказал тебе больше не попадаться нам на глаза, и ты… перевелся. Хосок слегка опускает голову, робко касаясь ей лица Юнги, слова которого тихо успокаивают: — Слишком буквально понял, — улыбается с болью внутри, — но почему ты… даже виду не подал?.. — Не знаю. Дурак? Думал, так будет лучше. Я ведь… не собирался тут задерживаться… Это пробивает Хосока. Не собирался тут задерживаться… Он бы… он бы снова предпринял попытку, он бы снова…Его перекручивает этим осознанием, и руки еще крепче сцепляются на спине: нет, никогда, ни за что, нет, нет, нет… Юнги едва отстраняется, смотрит в лицо парня напротив — его пальцы как-то сами собой укладываются на заплаканное лицо Хо, прикасаются к щеке, спускаются ниже… к губам, слегка проводят по ним. — Но теперь… теперь у меня нет причин уходить, — сглатывает, — я не хочу уходить. Ну, знаешь? Рассветы. Закаты. Свежий хрустящий хлеб с утра. Холодный душ после жары на улице. Мурчание Хоупа, когда он засыпает на моей груди. Вот это вот все. И… и сонный, уставший ты, забывающий поесть, но помогающий другим с такой страстью и желанием… ты… тот, чьих прикосновений я жду и чьи слова запоминаю, хотя с детства не люблю слушаться других. Нет, я не хочу уходить. — Ну, конечно, куда ж ты пойдешь, с твоим-то сердцем? — шутит Хосок, пытаясь справиться с заново набегающими слезами, — тебе к кардиологу нужно: у тахикардии бывает много причин. — Дурак. Ты дважды заставил мое сердце снова начать биться. Первый раз, когда откачал меня в машине скорой… второй, когда я все понял. Оно так бьется, потому что я люблю тебя, — Юнги проговаривает это почти без эмоций, но… Но дыхание перехватывает, когда губы Хосока оказываются на его собственных. Соленые, горячие, благодарные… Ураган вертится внутри, когда Хосок вот так прикасается к нему и когда льнет ближе, аккуратно пробует его губы, робко прижимаясь то к верхней, то к нижней. И сердце распирает от чувств и от того, как много всего в нем расцветает и блестит всеми цветами радуги — он живой. Живой. Живойживойживой! Юнги целует жадно, запускает руки в волосы, а голову неумолимо кружит: хочется раствориться вот так, хочется застыть, хочется… жить. — К кардиологу мы не пойдем, — улыбается Юнги в губы, прикасается своим носом к носу Хосока, — потому что мое сердце теперь под твоей ответственностью.