Грешки

      Сегодня по небу весь день плыли свинцовые тучи, наседающие своей тяжестью на головы невинных прохожих. Многих можно было заметить с зонтиками, те якобы скрывались от дождя, что всё никак не хотел появляться, однако был обещан. Солнца не было, был только ветер, а потому короткие куртки и длинные пальто развевались одинаково сильно. А иногда не очень сильно, но всё ещё одинаково. Несмотря на всё вышеперечисленное, день назревал (а точнее уже назрел — полпятого, как-никак) неплохим. Спокойным, размеренным. Чай заварился, как надо; знакомые, соседи, даже клиенты и те вели себя добродушно, не тыкали в живое и неживое. Не доставали, кажется, на этот раз решив дать немного жизни.       Честно говоря, вряд ли Куромаку, будучи ещё жалким силуэтом без потребностей и целей (кроме одной, конечно), хотя бы на один процент был бы уверен, что подобные дни в его насуще человеческой, рутинной жизни стали бы чем-то особенным. И вполне себе приятным. Вряд ли Куромаку вообще поверил бы в то, что стал жить вот так. А Куромаку, как все помнят, человек неглупый. Да и склонный не удивляться совсем.       Размышления на этот счёт, конечно, присутствовали у него ещё тогда, но в подобное русло уж никак не утекали. Проблемы было всего две: Вероятные поддельные документы и выгодная для положения работа. Сейчас же проблем имелось куда больше, чем две. И, если честно, таки очень жаль. Куромаку точно не мог себе представить, что скатится настолько сильно и неожиданно. Да так, словно катится он не по привычной представлению горе или, скажем, по холму какому, а по самой настоящей бетонной лестнице. Катится, с каждым равно пройдённым отрезком получая грубый удар куда бы то ни было, головную боль, тошноту, да желание отключиться из этого мира к чертям собачьим. У Куромаку в мире Создателя набралось много грешков.       Понять его было не так уж и сложно — человек, пришедший в этот мир уже в сознательном возрасте, без документов, связей, возможности отучиться, как полагается, оформить на своё имя достаточно большое количество вещей, и все прочие неудачи, свалившиеся на подобную личность. И как тут не скатиться? Хотя, конечно, получать подобные грехи — дело не для каждого. Хотя, что уж там, какие грехи? Незаконная покупка и продажа тех или иных вещей, обман, взятки, связи. Иной раз человек скатывается в самобичевание, отсутствие желания жить и день сурка. У Куромаку же было отчасти и это, но куда более стыдно ему становилось от осознания первоперечисленного. За грешки ему было стыдно. Но уж точно не перед обществом — перед собой, скорее. А грешки эти так просто не отмывались, как показывают в фильмах, да книгах. Особенно в этой стране. Наверное, именно поэтому...

***

      Куромаку бежит быстро. Но нужно ещё быстрее — настолько, насколько только возможно при его физическом состоянии. Дождь продолжает капать уже с новой силой, и Куромаку понимает, что появляется ещё один повод поторопиться — если вдруг пойдёт настоящий ливень, бежать быстро уже не получится, а ноги будут скользить так, что и без того неспортивный треф в девяносто процентов случаев подскользнётся минимум два раза. Голова уже кружится, ноги подкашиваются, а дыхание не получается восстановить. Неважно, всё это неважно, ведь нужный ему дом, а затем и подъезд уже виднеются. Старый, словно давно забытый он светится лампами в окнах, и Куромаку облегчённо выдыхает, сбавляя шаг.       Куромаку не знал, с самого начала не знал, куда, как, а главное к кому ему бежать. Не имел ни малейшего понятия — скажи он кому, что случилось и от кого конкретно он бежит, дверь закроют — даже не дослушают. А прибеги он к таким же, поймают всех — жалеть не станут. Обидно. Гадко. И противно, что главное. Перед глазами всё ещё красно-синее мигание, в ушах настойчивый, но приглушенный голос, направленный, кажется, на соседку его, Свету Кувалову: «Гражданочка, нет смысла отпираться, ответьте да и будет с вами: Здесь товарищ или нет?!». Хорошо хоть, что треф вовремя сообразил, что делать. Жаль только, что поздно сообразил, с чем.       Покоившийся практически в самом конце дома этаж пришлось догонять на лифте, но сердце внутри бушевало так, что хотелось, как максимум, бежать или прыгать каждую секунду. А то и миллисекунду. Пульс был слышен в ушах, чувственен где-то в шее, и влиятелен в голове. Кружилась она, прямо скажем, неимоверно. Даже больше — из лифта сероглазый не вышел, а чуть ли не выпал. Зато нужная квартира оказалась прямо перед носом.       Оно и к лучшему. Звонок. Ещё один. Куромаку нажал пять раз, в нетерпении постукивая пальцами по бетонной стене сантиметрами левее от двери. Треф уже решается нажать ещё раз, но дверь поспешно отворяется. Слава Всевышним, Святым, да хоть кому! Главное — он дома, открыл.       — Не знал, куда ещё прийти, — Опережает все расспросы Куромаку. Вару выглядит даже более удивлённо, чем представлял себе Куромаку. Растрёпанные кудри, чёрная майка, кажется, чересчур облегающая плечи, криво надетые на лоб те самые зелёные очки. В его стиле всё, кроме ошалелого взгляда, — За мной копы. Сейчас абсолютно неважно, почему и как, но если тебе это нужно: Я никого не убивал, и даже не калечил. Мне срочно нужно спрятаться. Всего ничего. День-два, возможно, три, но это, если разрешишь. Вару, пойми меня, я помню, какие натянутые у нас были отношения, но это действительно важно. Я отплачу тебе позже, если...       — Ёбанный ты блять, — Вару вскидывает брови, — Я уж думал, что ты рехнулся. А ты... Так, всего лишь вне закона, получается, да?       — Вару, прошу тебя, мне это необходимо. К тому же, я уверен, ты прекрасно меня понимаешь.       Пиковый хмурится, принимая выражение лица не иначе, чем человека, принимающего решение на кону жизни, смерти, и чьей-то девственности в придачу. Он осматривает Куромаку с ног до головы, а тот, видно, нервничает сильнее, чем думает головой. Совершенно не похоже на Куромаку — то-то и оно. Не врёт.       — Вару, один день, чёрт, прошу тебя, меня засадят!       — Не, ну, Куромаку, тут уж «отсоси, потом проси», — Вару усмехается, пожимая плечами и уже собирается прикрыть дверь, однако Куромаку приостанавливает его действие, вызывая у кудрявого сущее недовольство, — Давай ты как-нибудь сам! Откуда я знаю, может ты наркотой тут закупился, а тебя спалили. Ты хоть понимаешь, что мне за твоё прикрытие дадут? А мы с тобой даже не общаемся толком!       — Господи, Вару, ты что, серьёзно не понимаешь? Ничего такого я не совершал, но... Меня повяжут минимум на несколько месяцев. А это впустую упущенное время, штрафы, и...       Голос седовласого оседает. Квартира, в которой жил Вару своей новизной похвастаться не могла, впрочем, как и сам дом, но спасибо хоть на том, что старую советскую постройку никто не собирался переделывать в ближайшее время — было бы очень некстати: Прямо на лестничной площадке было небольшое оконце, слева загрязнённое чем-то молочно-белым. Велика вероятность, что это юные и ещё пока не очень смышлёные подростки постарались, на зло какой-нибудь тёте Свете, а если и нет, то вот насчёт бездумных тегов яркими маркерами на стенах можно быть уверенным на сто процентов. Но это не так важно, ведь ни первое, ни второе никак не помешало Куромаку увидеть красно-синий свет подъезжающей машины, а после и выходящего из неё мужчину.       — Ва... Вару, пожалуйста, они уже здесь, — Куромаку немо надеется на солидарность бывшего товарища по колоде, однако тот, кажется, продолжает отказываться даже не из вредности.       — Не смотри на меня так, ты же понимаешь, что меня могут в отдел затащить, как соучастника! А мне этого не на...       — Я отсосу, — резко ляпает сероглазый, в отчаянии поглядывая на заветное окошко, и на то, как уже два сотрудника государственной службы о чём-то напряжённо разговаривают, ещё пока не спеша зайти внутрь подъезда, — Только пусти, мать твою, ну же!       И Куромаку тихо охает: Только стоило подумать о том, что полицейские не собираются заходить внутрь, как один из них нарочито уверенно идёт прямо ко входу. Подобная картина не прошла мимо глаз и Вару, проследившего взглядом за взглядом трефового, а потому он молча хватает его за шкирку и силой втаскивает в квартиру. Хмурится и с хлопком закрывает дверь, после чего без всяких зазрений совести сразу же тащит Куромаку в комнату. Второй не сопротивляется — облегчённо выдыхает и идёт за пиковым, пребывая в неком трансе, но сдавленно мычит, когда тот со скрипом усаживается на кресло и в наглую опускает гостя на колени. Прямо перед ним, прямо сразу: Ни в чём себе не отказывая, зеленовласый раздвигает ноги и ухмыляется чуть ли не во все зубы.       — Ты- Прямо сейчас?! — недовольно шипит Куромаку и уже начинает жалеть, что теперь ему не отвертеться: Не то чтобы он был особым образом согласен на подобные опущения, но видимо адреналин в крови и страх в глазах ещё за этой дверью всё решили за него. Руки потряхивало, но дыхание вот-вот должно было восстановиться. Однако теперь голова начинала кружиться от предстоящего действа, — Как насчёт дать мне хотя бы руки вымыть?!       Говорить первое, что пришло на ум, это не в стиле Куромаку, но, знаете, не так уж часто в своей жизни он был готов отсосать кому-то. Особенно, если этот кто-то знает его всю эту жизнь.       — В ближайшие минут двадцать они тебе не понадобятся, так что успокойся, выдыхай и начинай действовать. Ты же не хочешь, чтобы моё великодушие сошло на нет, и я выставил тебя из квартиры прямо так? Уверен, хе-хе, полицаи ещё долго будут обыскивать этот вещдок. Можешь не спешить.       Куромаку уже чувствует, как колени начинают ныть от неудобной стойки на твёрдом, холодном паркете. Мысли путаются и, кажется, вызывают лёгкую слабость от волнения и трепли нервов последние двадцать четыре часа, ведь адреналин потихоньку спадает, но делать нечего. Приходится повиноваться. Трефовый сглатывает и тянет руки к чужой ширинке, ведь Вару так не к месту сегодня был одет в джинсы, хочет её расстегнуть, но действие быстро пресекают, надменно усмехаясь.       — Тц, у меня ведь ещё не стоит. Ты такой рассеянный! Так не пойдёт, — Вару слегка приподнимает чужую голову за подбородок, заставляя обладателя очков-полумесяцев посмотреть на него, — Тебе придётся постараться для того, чтобы я не выпнул тебя отсюда всего через пару часов... Ну? Начинай.       Приказной тон, да и ситуация в целом, заставляет второго вновь впасть в ступор, глупо глядя перед собой, словно в пустоту. Что он должен сделать? Как он должен это сделать? Куромаку и себя-то толком никогда не трогал, да и не чувствовал возбуждения от каких-либо действий — специально подавлял. Тогда как он должен заставить прочувствовать кого-то другого? В голову не приходит ничего лучше, чем добиться возбуждения пикового простой стимуляцией рук. И стыдно, и боязно, и гадко, но руки всё же тянутся к паху. Поклянувшись забыть то, что он собирается делать, как страшный сон, Куромаку слегка надавливает большим пальцем. Водит вверх-вниз, после как бы обхватывает всё, что возможно, старательно начинает напряжённо двигать рукой туда-сюда. Постепенно ускоряет движения, нажимает сильнее и шумно выдыхает носом — уж очень непривычно чувствуется это прямо в руке. Наклоняется чуть ближе, пытается имитировать этакий массаж, понимая, что ничего-то у него не получается, но раз Вару пока молчит, значит его всё устраивает.       А Вару действительно молчит. Слабо прикусывает губу и наблюдает за трефовым так, словно это — дело всей его жизни. У Куромаку же от этого осознания только хуже получается. И видно, чертовски видно, как сильно он смущается и пытается игнорировать собственную неопытность, как сильно хочет уйти прочь. И, наверное, именно это Вару будоражит больше всего. Он чувствует уже обе руки примерно над паховой областью. Куромаку нажимает, массирует, чуть более уверенно продолжает движение, видимо желая поскорее закончить, и тут же получает первое многозначительное «Мнгх» от Вару. Что-то между шумным выдохом и мычанием, да и не такое уж эмоциональное, но от него по Куромаку словно проходит электрический разряд.       — Сильнее.       Будь это просьба, треф, наверное, был бы чуть более настойчив, но это был приказ, который он был вынужден выполнить. Ещё минута, две, четыре — трефовый начинает заливаться краской, смотря на твёрдо устоявшийся бугорок под одеждой и понимая, что скоро ему придётся приступать к намного более грязной части. Вару вскидывает бровь, ждёт ещё несколько секунд и не выдерживает. Раздражённо вздыхает и рывком расстёгивает ширинку. Молния тихо взвизгивает и Куромаку в эту же секунду жмурится, слегка отворачиваясь.       — Что такое? Никогда хуя не видел?       Вместе с джинсами спадает и нижнее бельё, почему седовласый и смущается. Гневно скалится, с секунду смотрит в глаза кудрявому, будто только что вспомнив, что у него тоже есть характер. Жаль, что этот характер тут не поможет — Вару сказал, что выгонит его отсюда, если он этого не сделает. А если Вару сказал, значит так и будет. У него не большой. Но и не маленький — на первый взгляд сантиметров четырнадцать. Куромаку не знает, и не хочет об этом думать, ведь подташнивать начинает от одного вида. Проходит минута. Может, полторы. Куромаку сжимает губы в тонкую линию, и пытается устроить вновь начинающие подрагивать руки так, чтоб они не мешались. Беспросветно тянет время, шумно дышит, пытаясь унять подступающую панику. Ему вовсе не неловко. Ему страшно.       — Ну-у, что ты так трясёшься? Я же не собираюсь тебя им ебать всю ночь. Твоя задача просто помочь этому дружку расслабиться, а мне — снять напряжение.       Отвратительно. Отвратительно это выражение «Мой дружок», отвратительно положение Куромаку на коленях, отвратительна его тихая усмешка и отвратительно то, что Куромаку сам согласился на эту чертову содомию. Он не в силах больше тянуть — хочет побыстрее закончить. Обхватывает руками ляжки Вару, и тут же ощущает, как ладони начинают обильно потеть. Наклоняется и резко облизывает вставший член языком. Одёргивается, вжимает голову в плечи и жмурится. Нет, не так уж противно, просто нервы уже сдают и голова всё ещё идёт кругом. Он делает пару выдохов и вновь поднимает взгляд на орган. Мысли опять путаются. Обхватывают тугой верёвкой его шею и словно притягивают ближе к Вару — Куромаку старается не трястись особенно сильно, куда более медленно, но верно облизывает головку, не желает останавливаться, дабы потом не затягивать процесс ещё на пять минут. Вбирает в рот чуть больше и удивляется тому, что рвотный рефлекс вкупе с расшатанными за сегодня нервами ещё не работает.       — Да, так... Ты же можешь, — пятый закусывает губу, произнося это так, словно считает, что для Куромаку это комплимент, — Мф...       Сероглазый на долю секунды поднимает взгляд на Вару, который не только прикусывает губу, но ещё и улыбается, и тут же опускает его назад. Хочется остановиться, перестать ёрничать, просто сплюнуть и уйти в ванную, но нельзя. Действительно нельзя — трефовый заглатывает ещё глубже, давится воздухом и тут же вынимает стояк изо рта. Изумляется, когда слышит, как Вару тихо стонет после столь резкого движения. Кажется, понравилось. Отвратно. Но, пожалуй, играет на руку, ведь хотя бы понятно, как это должно выглядеть. Куромаку глотает подступившие не от удовольствия слюни, нехотя приближается вновь и нервозно сжимает чужие ляжки. Резко берёт в рот почти что полностью, играется языком и пытается делать значительные движения то вверх, то вниз, более и не предполагая, что можно сделать.       — К-кхах, Куромаку, Куромаку, зубы!..       Трефовый борется с желанием укусить всё это к чертям собачьим, чтоб навсегда прекратить, но всё же справляется — начинает двигать головой нежнее, по максимуму стараясь без зубов. Прибьёт ведь, если станет больно. Но Вару только чуть сжимает того по бокам ногами, тихо кивая будто самому себе. Куромаку чувствует, как дыхание сбивается, но как ритм движений приедается и становится более чётким. Комнату заполняют тихие хлюпающие звуки, а треф уже толком не соображает, что ещё нужно делать. На очередном подъёме позволяет себе отшатнуться и дать отдышаться — Вару, кажется, этим очень недоволен, но только лишь хмурится и молча разрешает сероглазому перевести дыхание. Да и сам-то дышит неровно, сжимая руками подлокотники мягкого кресла. Куромаку хватается одной рукой за голову, приоткрывает рот и часто дышит, надеясь скрыть нежелательное смущение и яркий природный румянец.       Не дожидаясь, пока Вару силой заставит его продолжать, второй мокро целует головку стояка, и его обладатель изумлённо таращится на пассию, заливаясь румянцем. Куромаку лишь подготавливает себя, ведь сексуальная неопытность за несколько минут никуда не исчезнет, и Вару, почему-то, это нравится. Нравится даже больше, чем собственное доминирование над не пальцем деланным трефом и возбуждает так, что пульсацию полового органа он ощущает больше, чем что-либо ещё. Он тихо ахает, когда и без того влажный член снова оказывается в Куромаку, а последний только глотает и старается ещё и смазать языком. И сейчас уже и самому становится душно, тело ноет, но Куромаку искренне надеется, что это лишь защитный механизм. Перемещая руки на бёдра пикового, он поглаживает их большими пальцами, однако скорее от волнения и невозможности куда-то их деть, чем от желания проявить ласки. Вару это нравится, до безумия нравится смотреть, как Куромаку смущается, как он старается делать это увереннее и быстрее, поэтому Вару таки тихо постанывает, запрокидывает голову назад и блаженно улыбается. Куромаку становится жарко, и он пытается одновременно продолжать отсасывать и распустить так мешающий сейчас галстук, сам не веря в собственные действия.       Внезапно, по квартире раздаётся громкий звук, нечто между пением птицы и мелодией. Куромаку вздрагивает, давится и желает что-то сказать, но Вару хватает того за волосы, хмурясь.       — Не отвлекайся, — кудрявый грубым движением насаживает второго на член, заставляя вобрать полностью, — Мы никого не ждём.       И хочется отказать, промычать, возразить хоть что-нибудь, но от властного приказного тона внутри что-то ёкает, а ноги подкашиваются даже учитывая, что он стоит на коленях. Куромаку послушно берёт в рот полностью, уже не слыша отчётливо хоть каких-то мыслей: В ушах только стоит гул домофона, а перед глазами тело хозяина квартиры. Так гадко, мокро, пошло, просто отвратительно, но почему-то так же горячо. Даже опасения насчёт полиции за дверью уходят куда-то в сторону, их заменяет отчётливое ощущение пульсации. Быстрее. Быстрее. Быстрее, быстрее, ещё быстрее.       Куромаку тихо мычит от того, как резко и сильно Вару сжимает клок его волос и прижимает носом к лобковой области, но ничего не делает и только чувствует, как очки съезжают с носа, а голова идёт кругом сильнее обычного.       — Хах, боже, да ты же горяч. Так и хочется кончить прямо на тебя, сукин ты сын, — трефовый не успевает осознать, что ему только что сказали: Пиковый с прежней силой заставляет его сделать выразительное движение вверх, а после не менее стойкое вниз, и не сдерживает стон, — Кха-ах, хах, да. Глотай.       Последнее он произносит даже так тоном приказным, заставляя Куромаку втянуть и без того плоский живот, чувствуя, как вязкое семя льётся внутри. Становится стыдно, безумно стыдно, и Куромаку не знает, как объяснить себе и ему, хотя бы отдалённо, почему настойчивое доминирование ему так нравится. И почему желание противиться недавно угасло. Он покорно сглатывает всё, что получает, пока доминирующий жмурится, хватаясь за отголоски оргазма и тяжело дыша. Вару поднимает голову обратно, регулярно вздыхая и сменяя сильную хватку на слабое зарывание пальцами в чужие волосы. Куромаку тут же запинается, отодвигается от Вару и не менее тяжело дышит, но через нос — злостно закрывая рот рукой, треф что-то невнятно мычит, наблюдая то, как Вару приподнимается и блаженно потягивается, надевая низ обратно.       Пульсация не прекращается даже сейчас, и сероглазый устало оседает, наплевав на прямую осанку. Вару же смотрит на это с миловидной улыбкой, ещё и так, словно сейчас ничего не произошло. Мысли потихоньку встают на места, но главная — звонить в дверь давно перестали.       — Ты только что сказал, что хочешь кончить на меня? — только-только осознаёт Куромаку, и его начинает тошнить. От злости, вероятно, которую он тут же выливает в слова: — Ты, блять, издеваешься надо мной?! «Сукин сын»?! Да чтоб тебя...       — Оу. Прости, но уже поздно. Может быть, в следующий раз...       В лицо Вару прилетает.. Нет, не пощёчина, но резкий удар по щеке. Кудрявый не успевает среагировать, по инерции отворачивается и уясняет молча. Что ж, заслужил.       — Грх... Ты... Это самое отвратительное, что я делал в своей жизни. Запомни, блять, это, когда решишь вообще хоть что-нибудь у меня попросить.       — Тц, ну-у, — Вару зевает и растекается по креслу, — Свою-то часть договора я выполнил. Полицаи ушли, а ты жив, здоров, и на свободе.       — «Здоров»?! У меня травма на всю хуеву жизнь!       Вару усмехается. Смотрит в лицо Куромаку, молча кивает, а потом заговорочно опускает взгляд ниже. И ещё ниже. И на этот раз Куромаку не знает, на кого злиться. Не знает даже, как это произошло, а главное — произошло почему, так что сжимает руки в кулаки и потрясывается от уже смешанных эмоций в такой не распутанный клубок, что вряд ли это недоразумение вообще когда-либо прояснится. Да уж. Грешков у Куромаку очень много. И сегодня, кажется, появился ещё один.       — Так, хочешь сказать, что это из-за неё у тебя...       — Я НЕ ЗНАЮ, — истеричным тоном перебивает треф, кажется, чуть не сорвав себе голос, — Просто забудь об этом. Забудь к чёртовой матери!       Куромаку сегодня отчаивался так много, что в конце концов просто устал это делать — сжал ноги настолько сильно, насколько смог, дабы скрыть злосчастный стояк на недавние буйства, и продолжил сидеть молча, выслушивая только Вару, да стук сердца в ушах. Сам ведь на всё это согласился. Сам свою карму и пополнил.       — Забыть? А мне вот кажется, что с этой проблемой я тоже смогу тебе помочь. Не помню даже, хе-хе, и когда это в последний раз я был так добр и учтив?